Крампус

Небеса пустоваты. Чак смотрит на часы, и оценивает, что в этой точке вечности Рай, по идее, должен готовиться к финальному бою. Мирок захудалый и от прочих ничем не отличается, и, плюс-минус, все одно и то же везде. История, которая сперва казалась хорошей, сейчас набила оскомину, и кажется приторной, скучной и совсем не о том. Возможно, в будущем ему стоит сменить жанр, он не знает на какой, но очередная подготовка сотни миров с новой историей наводит тоску. Эта книга не дала ему чувство завершенности. Не почесала эго, не порадовала глаз, и в итоге красиво было только в первый раз. Бесконечная драма отягощает. Чак щурится, определяя местонахождение ближайших существ, но находит только кучку ангелов и Михаила с Рафаэлем без своих сосудов или хотя бы намека на их наличие неподалеку. Бог прислушивается. На Небесах и в целом довольно тихо, и даже в старые добрые времена тут было побольше душ. Явно есть над чем подумать, и Он вспоминает покой того самого места. Первого, созданного им на этих Небесах. Райский сад приветствует его абсолютной темнотой. — Однако, — шепчет Бог. — Вот как встречают папу дома. *** Точку, в которой все пошло не так, он находит довольно быстро. Маленький божок действительно превзошел себя: Чак никогда не думал, что кто-то из них может сотворить судьбу, изменить ее хоть немного, поэтому и в сценарий их не включал. Но его сын, сломанный так же как и все остальные, рядом с таким же, как и все остальные, Сэмом, выглядит на удивление умиротворенно. Сэм спит и не может наблюдать, как одно из величайших созданий в мире перебирает его волосы, словно находит в них смысл бытия. Сэм спит, и не слышит слов, сказанных на енохианском впервые за миллионы лет, ведь после Его ухода слов о любви ангелы не говорят. Он спит, не делая ничего, но одновременно являясь как минимум для одного существа центром мироздания. Бог, разумеется, уходит, не меняя ничего. *** Поражает преданность Дина, как поражала везде. Всегда. В каждом из миров. Заслуги Габриэля, с другой стороны, здесь — это что-то новое, и Чак мысленно обещает себе добавить его в главные действующие персонажи, и уже просчитывает в уме, где можно скорректировать парочку моментов. Где можно изменить финал. Усмехается в голове, вдруг ловя за хвост вдохновение. Вспоминает, как наигравшись, обещал себе вернуть все и всем, и отлучается в пару миров, переиграв финал последней сцены. Понимает, Лебединую песню надо переписать. Его сын, на которого надежд не было — безнадежное зло во плоти, которое было все сложнее считать за что-то живое — обнимает крыльями свой сосуд, не надеясь, что тот станет его вместилищем. Его сын, который в первом из миров разлюбил его первым, рассказывает Сэму об Отце. О своем создании. О страхе и о боли, и о том, что пережил в клетке говорит словами. Тот, от кого он никогда не слышал никаких сожалений, тот, кто всегда был рад быть злом, позволяет человеку — которых презирал — себя утешать. Тот, кто не знал пощады, тот, кто был создан самым жестоким его воином, прекращает убивать. На границе сознания звенит слишком знакомая молитва в тот момент, когда он собирается уйти. Хочется проигнорировать, как всегда, но этот мир получился слишком интересным, и живым, тоже слишком, а значит молящееся в нем создание заслуживает если не ответа, то хотя бы его ушей. — Как садовник садовнику, господи, — шепчет Джошуа, сидя в абсолютной темноте: Бог не понимает, зачем он тут остается. Но, как у ангела, у него есть работа, и вероятно, он считает, что его место здесь. Райский сад пуст и мертв, а солнце съедено в битве, равной которым Он давно не видел. — Я видел, как ты взращивал творение свое. И сад мой был его частью. А это, — Джошуа вспоминает безупречное солнце, и смотрит в то место, в котором его уже нет, — это солнце старше земного, Господи. Неисповедимы пути твои, но для сада, Отче, это не хорошо. Чак не понимает, что толку в растениях, свободой воли не обладающих, и каким образом солнце обеспечивает личное счастье этого ангела не от мира сего. Но пути господни неисповедимы, и он надеется, что тот знает, что ему нужно, чуть лучше его самого. В голове десятки возможных сценариев и сотни других миров. Солнце он зажигает, щелкая пальцами, и, лишь отметив восторженное лицо одного из своих старых слуг, уносится прочь. В Нью-Йорке пахнет хот-догами, поднимается от асфальта душный летний воздух другого мира, и Чак улыбается новой свободе. — А что, — прикрывая глаза, шепчет Бог, — неплохая вышла история.