Крампус

Сэм смотрит на него сонными глазами, и, кажется, даже не сразу понимает, что не спит. Ровно в этот момент, в ту секунду, когда до него доходит, Крампус уворачивается от вылетевшего из-под подушки вместе с рукой ножа. — Люцифер! — мгновенно срывается у того с языка. То, что охотнику не нужно думать, не нужно анализировать, то, как быстро он понимает, кого звать, заставляет слабо улыбнуться. Крампус в бегах уже четыре месяца, но только в последние два дьявол забирает жизни богов не массово, но с особой жестокостью, объявив охоту, среди прочего, на него. Крампус прекрасно знает, что как на исповеди их сдал Аид, вызнавший все от Персефоны. Обиды на это, разумеется, нет. Как и он сам, Аид пытался защитить все, что ему дорого. Так уж вышло, что единственный, кто может спасти их всех, находится перед ним. Крампус уверен, что Люцифер уже вернулся в их дом, как раз к тому моменту, как до Сэма доходит, что они не там. — Ты кто такой?.. — Спокойно, — Крампус показывает руки. За окном начинает грохотать, а они, ни много, ни мало, в другом штате. Сгущаются тучи, не противясь воле разгневанного архангела. Крампус понимает, что ему конец. Этот выпад — последний ход Короля в шахматной партии, если противник сам не сложит оружие. — Хотел бы я сказать, что друг, но, если честно, о твоем благе я как раз заботился недостаточно. Но я не причиню тебе вреда. Сэм уже выскочил из кровати, и теперь рассматривает стены с многочисленными каминами. Дизайн, наверное, кажется ему странным, потому что он что-то понимает. — Крампус? Рогатый кивает, не собираясь играть. — Решил закончить начатое, — предполагает Сэм совсем не то. — Решил пояснить, почему это начал. Зачем подбил Аида и Персефону сделать то, что они сделали. — Ты подбил? — удивляется Сэм. — Ты про плен? — Про гранат. Сэм молчит. Все еще ищет глазами выход, но теперь хотя бы на расстоянии чувствует себя более уверенно, и при этом абсолютно откровенно сбит с толку. — Аид рассказал Люциферу, — чуть с сомнением поясняет он. Сэм таращится на него уже в открытую. — Когда он пришел их казнить, Аид выложил ему все как на духу. Сэм вскидывает брови. — Ты вообще не в курсе, что он творит? Охотник, который явно, очевидно абсолютно не в курсе, нервно облизывает губы: — Что бы он ни делал, у него есть причины. Это доверие, это безусловная преданность столь опасному существу почти покоряет. — Безусловно, — не кривит душой бог. — Но, видишь ли, он систематично вырезает богов по одиночке, — он вспоминает лучшую часть индийского пантеона, — ну или по столько, по сколько находит, с особой жестокостью. Он выслеживает, приходит, пытает, убивает, и уходит. И снова выслеживает, приходит… — он загибает пальцы для большей достоверности, но Сэм качает головой. — Даже если так, мне… — очевидно, что-то все же трогает его человеческую душу. — Персефона? — Жива. Честно говоря, не знаю почему, полагал, ты просил за нее. Сэм явно не понимает, когда успел. И раз это не было его просьбой, Крампус не уверен, что он может помочь. — В общем, он не остановится. И он знает, что гранат был моей задумкой, Сэм. Так что, мне каюк. Я хотел объясниться, пока могу. — И потом я, конечно, вернусь домой, — не ведет тот и глазом, глядя с такой яростью, что понятно: если даже он не просил до этого, теперь попросит точно. — Конечно, — спокойно подтверждает Крампус. — И расскажу про тебя. — Рассказывай, что угодно, — закатывает он глаза к рогам. — Слушай, я буквально похитил тебя утром. И оставил вместо тебя мешок углей, — охотник шокировано вздыхает. Явно представляет реакцию, так что Крампус добавляет: — Вряд ли ты найдешь, что сказать, чтобы он хотел убить меня больше, чем сейчас. — Ладно. Говори и верни меня назад, — требует тот так, будто власть у него. Люцифер правда плохо влияет на людей, но Крампус только улыбается. Объяснения много времени не займут. — Боги хотели убить вас. Расчленить и выманить архангелов на ваши крики, — честно говорит он. — Это было преобладающее мнение, — добавляет, когда Сэм ежится и пятится, теряя большую часть властности. Но что-то, похоже пропитавшее его благодаря Люциферу, остается. — Но я… — Крампус пытается собрать свои мотивы воедино. Красивая речь как-то забывается, кажется неуместной. Лекция о любви, которую он читал Афродите, описывая план — это сущая ерунда. — Я сказал им, что они не выиграют. Сказал, что архангелам нужны живые сосуды. Не умертвленные. Живые души — не пустота. Он явно говорит не то, поскольку все это звучит как признание в умышленной жестокости, но Сэм отрывисто кивает. — А на самом деле? Охотник, вообще-то, умный малый, и Крампус рад, что в Аид попал он, не Дин. Что выпало все ему, не Дину. Иначе тут, наверное, их бы уже не стояло. — Я подумал, что войны заканчивает любовь, — говорит он честно, отказавшись от красивой речи, и от долгого описания некогда стройной логики. — Подумал, что любовь делает богов людьми, — хмыкает он, вспоминая Афродиту, ради которой старается сейчас — не ради себя. Ему не сбежать, не скрыться. Его приговор подписан. Вопрос лишь в том, остановится ли дьявол после. — А с людьми, знаешь… Можно иметь дело. — Ты надеялся, что любовь ко мне его остановит? — морщится Сэм так, будто съел лимон. — Ты спятил! — А разве не остановила? — искренне удивляется Крампус. Сэм молчит, явно раньше не видя это так. — Ты мне скажи, — недобро щурится Винчестер. — Сам сказал, что вас вырезают с особой жестокостью. Это удар ниже пояса. Сэм бьет специально и жестоко, но в общем-то Крампус заслужил и похуже. Для похуже Сэму не хватает ножа. — Не скажу, что мы это не заслужили, — печально откликается бог. — Но не все из нас. — И ты, конечно, святой, — с ледяной усмешкой рявкает Сэм. — Нет. Я только хочу, чтобы на мне все закончилось. Это странно? У Сэма взгляд настолько удивленный, что Крампус записывает очко в свою пользу. Поражается, как смог удивить того, кто о мире вроде бы знает все. — Он знает, что ты виноват, но убивает всех? — вдруг интересуется человек с сочувствием. — Он убивает всех. Допрашивает о моем местонахождении, но в итоге ему все равно. Помогают они или нет. Знают что-то или нет, — он покачивает головой, и заканчивает: — Жив я или нет. Придя за мной, он будет в своем праве. Но в тот момент я защищал свой мир таким, каким я его знаю, ты-то должен понять. Сэм сжимает челюсти так, что ходят желваки. — Кто, если не ты, — добавляет Крампус горько. У него в списке дел остался лишь один пункт. Проститься с Афродитой, которая должна выжить. — Ты хочешь, чтобы я попросил его закончить тобой? — еще раз уточняет Сэм. И может, Крампусу только кажется, но в воздухе висит тяжелое согласие. *** — Люцифер, — ежась, молится Сэм. Рождество, и для футболки с домашними штанами да босых ног холодно сейчас во всех штатах, даже в Аризоне, которую он всем сердцем полюбил. — Я в паре кварталов от дома в… — Сэмми? — голос знакомый и нет. Пугающий и родной. С самого детства свой и какой-то странный. Сэм дергается, когда видит Дина, потому что это кажется какой-то шуткой. Попыткой Крампуса его обыграть. — Сэмми, — выдыхает Дин, шагая к нему, Сэм не замечает расстояние до дерева, огибает его и пытается укрыться. Дин слегка приподнимает руки. Его голос звучит иначе. У него иная мимика. Другая поза со склоненной головой. Сэм узнает что-то за этим лицом, и это что-то родное тоже, но смесь разбивает разум на части, пока не загораются в глазах напротив два рассвета, ставя все на свои места. — Люцифер? — хрипло шепчет он, давясь воздухом. — Конечно, — кивает тот, и будто спохватившись оглядывает себя. — Ах, это. Ну, мы готовились к войне, — отмахивается он, будто само собой разумелось, что в случае войны первым, кого позовет дьявол, будет Дин, а тот обязательно ответит согласием. — Я не мог найти тебя просто так, но мы подумали, что архангел в почти идеальном сосуде сократит количество этих мерзких созданий до нуля на порядок быстрее, чем без. — Мы? — переспрашивает Сэм тихо, чувствуя себя так, будто попал в зазеркалье, и когда Люцифер делает шаг к нему, отступает снова. — Там был Дин и пацан, и я выбрал, кто посильнее, — поясняет дьявол задумчиво. Сердце пускается в пляс. — Сэмми, ты замерз, позволь мне… — Ради всего… Люцифер, просто верни все как было, — умоляет Сэм, и это не то, что можно счесть молитвой, но мольбы в просьбе с избытком. — Ты можешь?.. Я не могу даже подойти к тебе, когда ты в моем брате, я… Он оказывается посреди пентхауса в мгновение ока, но ни Дина, ни Люцифера рядом нет. Зато Адам смотрит на него, сияя глазами цвета молний на сумеречном небе, и Сэм втягивает уже теплый воздух до упора. Теплый паркет почти обжигает обледеневшие ноги. — Какого… — Сэм, — у Адама мимика тоже абсолютно чужая. Тот делает шаг навстречу, и Сэм оказывается у стены. — Михаил? — Какой нахрен Михаил, — возмущается тот намного более едко, чем Адам когда-либо разговаривал с ним. — Серьезно? — интересуется архангел. — Даже не с первой попытки?.. — Вашу мать, — выдыхает Сэм, потому что Габриэль в теле Адама в принципе в картину укладывается. Люцифер, похоже, переполошил всех. Сзади обнимают руки, Сэм узнает их сразу же. Приятное чувство дома окутывает со всех сторон. Где-то сзади слышится топот, и Сэм догадывается, что спускается сверху Дин, которого Люцифер не был достаточно любезен перенести. Угадывает он верно: ловит шальной взгляд брата, уже родное, покрытое нужными эмоциями лицо, и видит, как тот свободно переводит дух. — Ну ты гандон пернатый, — дает он дьяволу нелестную характеристику. — Мог хоть сказать: спасибо, Дин, все отлично, Дин, я пойду, Дин. — Спасибо? — переспрашивает Люцифер едко. — За эти жалкие пять минут? — Да чтоб ты в следующий раз меня о чем-нибудь попросил… Прерывая спор, крылья утягивают, перемещая наверх. Сэм чувствует поцелуи поверх футболки. Дьявол пробирается по спине. Порхающие обычно в животе бабочки намертво прилипают к тем местам, которых он касается губами, оставаясь слабым покалыванием на коже. — Ты не сам ушел, — шепчет Люцифер горячно, и приходится постараться, чтобы извернуться и увидеть его. — Ты не сам… Он принес угли на нашу кровать. Это все проклятое Рождество, оно дает ему силы. У него не получилось тогда, и теперь он… — Люцифер морщится, явно вспомнив, что забыл рассказать большую часть истории, забыл побеспокоить тем, что касалось его напрямую. Взгляд холодеет. Сердце дьявола бьется по-человечески громко, и он выглядит преступно уязвимым посреди комнаты в квартире, в которой они теперь бывают лишь изредка. — Сэмми… — Ты, черт тебя возьми, должен был мне рассказать, Люцифер, — замечание получается беззлобным. Даже усталым. Но Люцифер от этого будто еще сильнее принимает его на свой счет. — Весь этот ужас… Когда ты принял меня, когда тебе стало лучше, я не хотел возвращать тебя назад, — его голос звенит от напряжения, и он совершенно явно не знает, куда деть глаза, так что Сэм ловит его лицо руками. — Я хочу знать все, что происходит. Особенно с тобой, ясно? Я не хочу каждый раз, когда ты уходишь, молить случай о том, чтобы ты вернулся. Если ты идешь драться, я иду с тобой, и точка, хорошо? — Это то, что тебя волнует? — заторможенно шепчет тот, и Сэм вдруг понимает, что да. Тот имеет право на месть, пусть даже самому Сэму она уже не нужна, тот имеет право отвоевать свое спокойствие у тех, кто его отнял, и даже секреты между ними в пределах разумного допустимы. Сэм доверяет ему без оглядки и готов ждать. Сэм не может ждать только одного: того, что он не вернется. — Больше всего, — подтверждает он. — Мне неприятно, что ты выкинул меня за борт. Но с этим я жить могу. Люцифер качает головой так отчаянно, что приходится опустить ладони. — Я не хотел тебя вмешивать. — Я всегда хочу вмешиваться во все, что касается тебя. Откуда-то из коридора слышится возмущенный голос Дина, которому, похоже, никто ничего не объясняет. — Остановись, — просит Сэм, хотя только что обещал не это. — Если ты хочешь убить их, я твой. Пойду с тобой куда угодно. Но я это пережил. Все кончено. Я не хочу мстить. Только тебя — рядом. — Я должен убить хотя бы ублюдка, который это начал. Ублюдка, чей план был сделать это с тобой, — Люцифер оборачивается разъяренным дьяволом за секунду. Полыхают алым, взрываются светом его зеленоватые глаза. — Он — не зло в чистом виде, — обещает Сэм, хотя и не уверен. Но теперь, после разговора, он не хочет и не готов убить даже его, не говоря уже об остальных. — Это его идея была скормить тебе гранат, Сэмми. Его идея привела к всей той боли, к всему кошмару… В голосе Люцифера ярость и боль, и чувство собственной вины, и Сэм не знает, как заглушить все это разом. — И к любви, — напоминает он. — К нам с тобой она привела тоже. И знаешь, я не хочу убивать единственного, кто увидел это между нами раньше нас самих. — Ты столько пережил, — шипит Люцифер, но его взгляд уже совсем потух, и лишь бесконечное сожаление висит в воздухе. Сэм знает, что победит, если захочет, но готов задвинуть свои желания. — Когда я соглашался тогда, съел то, что дала Персефона, я думал это навсегда. Думал, это конец. Последнее хорошее дело, — слова болезненны и ему. Признание — падающий с души камень незаконченного вовремя разговора. — Если бы не он, боги, может, убили бы нас с братом. Свели бы с ума. Но никакая Персефона не дала бы мне выбор. — Я бы спас тебя все равно, — настаивает дьявол убежденно. Словно пытается поверить сам. — Я бы спас тебя всегда, — обещает он на будущее, и прошлое, и настоящее. В их дверь ломится явно желающий выяснить все Дин, но заперто, и в итоге брат орет что-то оскорбительное в их адрес, удаляясь. Сэм усмехается. И так, слыша живых людей вокруг, слыша конец света, ставший фарсом, немного легче. То, что дьявол принимает его решение на веру, как последнюю инстанцию, странно до сих пор. Тем не менее, посреди всего этого, Люцифер кивает.