Простые числа

      Мукуро на корточках сидел перед очередным человеком, которого он сегодня собирался убить.       — Вряд ли ты поймёшь, но я проявляю к тебе милосердие. В борьбе боли и гордости победитель всегда предопределён, и мой подарок, — Мукуро провёл ладонью над опутавшими тело лозами, сантиметрах в десяти от них, — просто поможет тебе не унижаться, пока я буду получать своё удовольствие. Я знал всего одного человека, чья гордость была сильней любой боли.       Из-за спины раздался голос:       — Ты обо мне?       Мукуро мгновенно узнал этот тембр, и от волнения у него свело лопатки. Он боялся надеяться и вместе с тем — у него не было душевных сил сомневаться.       — Я знал, что ты жив, — сказал Мукуро, оборачиваясь. Наверняка Кёя услышал в его словах истинное «так и не смог поверить, что тебя больше нет», его умение видеть сквозь иллюзии всегда поражало, но — плевать. Мукуро мотнул головой в сторону прижатого к полу тела. — Мне убить его?       — Откуда мне знать? Я не против.       Мукуро погрузил жертву в иллюзию — пока что тёмную и пустую, без боли. Ему вообще было не очень интересно мучить более-менее случайного человека, пускай даже из мафии, — изображая садиста, он хотел сначала лишить его надежды на избавление от страданий, а затем снова её вернуть: вместе с вопросом о доне.       — Просто я подумал, что раз у Вонголы есть свои планы у меня за спиной, то, может, всё, чем я занимаюсь, бессмысленно.       Мукуро сам не понял, как ему хватило выдержки, чтобы говорить взвешенно, развёрнуто и даже слегка иронично.       Кёя посерьёзнел.       — Извини, что так получилось. Я доверяю тебе, но по твоей реакции слишком много людей поняло бы, что у Вонголы ничего не случилось.       У Мукуро вырвался смешок.       — Мне послышалось? — спросил он с притворным изумлением. — Ты извинился?       — Хотя я осознавал, что поступаю нехорошо, я не ожидал, что известие о моей смерти настолько тебя заденет. Безусловно, мне следовало догадаться раньше.       — С чего ты решил, что меня вообще это задело?       — У тебя дрожит голос.       Тактичности Кёи, с извинениями и признанием вины, не хватило, чтобы осторожно выбрать слова и здесь.       Если до этого Мукуро просто не хотел рассматривать вариант, в котором он верил в собственную иллюзию, в самообман, то теперь он имел действительно вескую причину не сомневаться в происходящем: сам себя он бы так не задел.       — Может, я просто злюсь на твой обман.       — Это тоже повод перед тобой извиниться.       Сильнее всего на свете Мукуро хотел стиснуть Кёю в объятиях, но остатки здравого смысла кричали ему, что сейчас за ними могли наблюдать, а Кёя настолько не любил афишировать свою личную жизнь, что Мукуро, наверное, был единственным Хранителем Вонголы, знавшим график его перемещений по странам.       И даже он, как показал сегодняшний день, знал слишком мало.       — Я тронут, — рассеянно бросил Мукуро — и, особо не надеясь услышать согласие, спросил: — Можно тебя обнять?       — Можно.       Совершенно потеряв чувство пространства, Мукуро сделал пару шагов вперёд. Он будто до последнего внутренне ожидал, что их с Кёей разделяла прозрачная стена или несколько метров тягучей, вязкой среды — не встретив никакой преграды, он чуть не споткнулся на ровном месте.       Мукуро резко опустил руки Кёе на спину и прижал его к себе. Этого уже было много, и от этого громко, взволнованно забилось сердце. Мукуро мог бы долго так стоять: ему было достаточно того, о чём утром он не смел и мечтать, к тому же Кёя, формально, не разрешал ему пока большего — вероятно, за ними всё-таки наблюдали, но сейчас они со стороны они вполне ещё тянули на пусть и близких, но просто друзей.       Потом Кёя поцеловал его в подбородок, на пару секунд задержав на нём губы, и Мукуро сорвался: стал быстро целовать его то в одну, то в другую щёку. Традиция делать так при встрече всегда казалась ему смешной — созданной лишь для того, чтобы ставить людей в неудобное положение. Сам он ей не следовал — только иногда рассказывал про неё японцам и подталкивал их использовать новое знание на ком-то другом. В школьные годы это было забавно.       Теперь Мукуро примерно понимал, какие чувства заложили фундамент под эту традицию в древности. Он остановился и вынужденно замер только тогда, когда Кёя поцеловал его снова — на этот раз в губы.       У Мукуро участилось дыхание — но, как ни странно, вместе с тем он успокоился: возбуждение меньше влияло на его поведение, чем нежность, странная благодарность и остаточная тревога. Возбуждение, до определённых пределов, он умел контролировать.       — Сюда никто не войдёт? — спросил он, когда Кёя разорвал долгий поцелуй. Голос прозвучал хрипловато.       — В ближайшие часы — нет.       Мукуро сжал бёдра Кёи, кончики пальцев легли на его ягодицы.       — Подожди, — с нажимом сказал Кёя. — Трахаться здесь я не буду. Почему-то я подумал, что тебя беспокоит то, как скоро кто-то узнает о твоём нападении.       — По правде сказать, это последнее, что меня сейчас волнует.       — Не сомневаюсь. — На несколько секунд Кёя прикрыл глаза. — Думаю, друг на друга у нас есть минут сорок. Пойдём.       — Стой. — Мукуро поймал Кёю за рукав и кивнул на человека, находившегося сейчас в иллюзии. — Что делать с ним?       Кёя с недовольством посмотрел на Мукуро через плечо.       — Тебе двенадцать или в два раза больше? Я уже сказал, что мне всё равно, убьёшь ты его или нет, и при этом он знает, что ты здесь устроил. Как ты считаешь, должен ли ты от него избавиться?       — Не думай, пожалуйста, что я вдруг стал гуманистом. Я имел в виду, нужно ли мне пытать его перед тем, как я его уничтожу?       — Можешь попробовать. Если ты добудешь из него что-то, чего не знаю я, я сильно этому удивлюсь.       — Знаешь, а ведь обычно смерть меняет людей к лучшему. По крайней мере, делает их выносимыми. Даже удивительно, насколько с тобой это не сработало.       Комната Кёи выглядела очень достойно — она была менее аскетичной, чем его спальня в собственном доме. В ней даже стояла пружинящая кровать с очень мягким одеялом, и хотя по-настоящему Мукуро волновало лишь то, что Кёя снова был с ним, физический комфорт ему нравился.       Потом он, не выбираясь из постели, выслушал краткий рассказ о текущей обстановке. Кёя скрывался на чужой базе в основном при помощи Тумана, и Мукуро видел в этом оскорбление не только себя, человека, лучше подходившего для этой задачи, но и врагов. Помимо иллюзий, Кёе помогала скрываться завербованная Вонголой супружеская пара — в основном именно они готовили почву для будущей атаки, а Кёя просто держался на минимальной дистанции перед началом действий. Сейчас на базе находились только пятеро Хранителей — Кёя выжидал возможности расправиться разом со всеми, но Мукуро нарушил изначальный план своим нападением. За это Кёя обещал отправить его искать оставшихся двух врагов в одиночку.       Последней новостью для Мукуро стало то, что Кёя вполне нормально — с видимым нежеланием, но без угроз и физической агрессии, — общался с девочкой лет десяти. Кёя перекинулся с ней всего парой слов, и всё же, когда девочка, отправленная к некой Коноке, ушла, Мукуро счёл момент благоприятным, чтобы заметить:       — Я смотрю, ты даже завёл себе нового друга.       — Не в моих привычках заботиться о сиротах, чтобы потом отдавать их Варии.       — У неё Облако?       — Гроза. Но это не имеет значения. Я бы в любом случае не стал её обучать.       — А зря. Может, если бы у Варии появился Хранитель Облака, они перестали бы слать тебе приглашения.       — Два приглашения за все эти годы.       Как Мукуро узнал немногим позже, родителей девочки убил местный дон, и это стало отправной точкой, после которой супружеская пара, с которой сотрудничал Кёя, решилась на предательство: пострадали их друзья, они захотели мстить — и Вонгола этим воспользовалась.       Когда на базе почти не осталось живых, Мукуро выдохнул, повернул голову к Кёе и удовлетворённо заметил:       — Давно мы с тобой не проводили так время.       — Оставшиеся двое и их поиски по-прежнему на тебе.       — И никакой поправки на мой аффект. Как жестоко.       Футон в гостинице по всем параметрам проигрывал кровати, на которой они проводили время днём, но близость Кёи сглаживала его недостатки — так же, как она превращала выраженные достоинства в приятные, но совершенно незначительные детали.       Несколько раз за последние дни Мукуро представлял Кёю рядом, когда засыпал. В этом деле имелся трюк: если бы Мукуро погружался в воображаемый мир сразу после того, как ложился в постель, то этим бы он только причинял себе каждый раз боль — но когда он уходил в фантазии уже в полусне, его мозгу не хватало критичности их развеять.       Это были довольно пустые иллюзии: из присутствия Кёи рядом ничего толком не следовало. Мукуро представлял его рядом последними каплями засыпавшего разума, и их хватало максимум на то, чтобы очень условно передать исходившее от его тела тепло.       Теперь, рядом с настоящим Кёей, Мукуро воспринимал всё то, на что обычно он не обращал внимания, и наслаждался каждой деталью — дыханием, сердцебиением и даже рукой, сжимавшей ткань футболки между лопаток.

***

      — Вообще-то это была идея Верде, а не моя, — спокойно объяснил Мукуро. Он не считал это попыткой оправдаться. — Всё-таки у Таканэ тоже Гроза, да и они почти что ровесники.       — Без разницы, — скучающе бросил Кёя — и недобро улыбнулся. — Даже если ты сказал правду, то, что ты не возразил, уже забавно.