Отчаяние

Холод, пронизывающий ноющее, болезненное тело, что протестовало столь резкой перемене. Шерсть неприятно липла к коже, перемешиваясь с комками крови и грязи, поднятой его неловкими, пытающимися найти опору, ногами, что провоцировали ещё больший поток пыли, поднимающийся ввысь, неприятно садящий глаза и ноздри. Но ярче всего ощущалась боль, что главенствовала над остальным дискомфортом. Боль, плавно и одновременно прерывисто захватывающая поначалу лишь очевидно ушибленные от падения голову и спину, но медленно, словно оса, готовая ужалить пчеловода, колкими следами мелькала в задетом ранее боку. Но хуже всего, конечно, чувствовала его воспалённая, горящая не смотря на окружающий холод, голова, что в панике пульсировала, от чего и без того размытое пространство вокруг казалось Мордекаю танцующим, кружащимся, расплывчато-мыльным и от того мерзким и непонятным. Паралельно с ощущениями всплывали, в отличие от тела, мысли.

Сон ли? Слишком, слишком. Боль, не может сон быть таким. Выбросили в реку. Ха. Так вот к чему то снилось? Посчитали мёртвым? Или решили так добить…

Он бесполезно пытался найти опору, дабы, оперевшись, всплыть, но тут его озарила столь банальная и от того незаметная деталь.

Я. Не. Умею. Плавать. Ха…хахахха! Сколько раз ты наблюдал за тонущими телами? О, что бы сказала она? «О, Хеллер, как иронично, не правда ли?», а я рассмеюсь ей в лицо, согласившись, давясь водорослями, смешанными с каким-то отвратительным плавающим смрадом.

Но лёгкие охотно выпускали из себя воздух и наровили впустить воду внутрь, а такая перспектива, не смотря на неизбежность, всё ещё отрицалась и не была принята.

И не будет. Тонущих детей ведь…бро…

В голове неприятно помутилось, а мысли стали отдалёнными и походящими на белый, бесполезный и ненужный шум. Немыслимыми усилиями он вновь открыл глаза и с таким же напором начал беспорядочно, неуклюжо и, наверняка жалко со стороны, барахтаться всеми возможными способами, что, к слову, пусть и сквозь ненужные для плавца усилия, выходило вполне сносно. Спустя, как кажется людям, находящимся в состоянии крайней нервозности, вечность, он наконец-таки вдохнул этот мерзкий, грязный, смешанный с болотным смрадом и нечистотами, воздух. Он усмехнулся про себя, пытаясь сквозь на удивление не слетевшие, однако мутные и грязные пенсне, разглядеть берег.

Хо-хо, я вас разочарую, ох как разочарую, Мона, когда вы вновь увидите, что я живой вопреки.

Всё так же нелепо, что в более понятном состоянии теперь ясно и точно врезалось ему в глаза и что он с большим неудовольствием отмечал про себя, мужчина медленно, но верно приближался к такой же холодной, грязной земле, к которой он готов был…нет, не припасть, отвратительно. Но без другой инициативы рухнуть вниз, что он, достигнув осязаемой почвы, сделал, перевернувшись на спину, пройдясь мокрой ладонью по слипшимся прядям на голове, зачёсывая их назад, позволяя себе на мгновение закрыть глаза.

Вот ты и побывал в шкуре тех, кого сам же сбрасывал сюда.

«Каково вам?»— звучал в его голове спокойный, какой у неё обычно бывает, голос, который всегда казался ему ироничным и насмешливым.

Каково…о, посмейтесь же! Смейтесь вдоволь, если…

Он резко и широко открыл глаза, обрамляя их зреющим возмущённым недопониманием, выражавшимся в нависающих над веками густыми бровями, оставив руку напряжённо прижатой к черепу, болезненно сжимая и натягивая волосы. Всё его лицо пронизывало сомнение, а глаза противно щурились из-за заходящего солнца и некстати красивого, нет, сносного заката, что тоже издевался.

Мона. Где? Почему толкнула? Толкнула…

Мужчина вновь вопреки собственным утихающим ощущениям боли, что, если бы он позволил себе не совершать глупостей, отошли бы на второй план, резко приподнялся, подперевшись руками, получив ожидаемый болезненный укол в голову, тихо застонав.

Она меня толкнула, когда я услышал выстрел. Падение…затем сон и. Здесь…

Если мысли ещё не приобрели конечную осязаемость, то тело бессознательно, словно работая на опережение, напряжённо покачиваясь, не находя опоры, встало, от чего пенсне не смогли спасти его блуждающее, размытое зрение, что вырисовывало в близстоящих деревьях уродливые, страшные, от чего-то знакомые лица и узоры. Он нервно отнял руку от волос, отметив, что та слегка побагровела.

Зачем ей было меня спасать? Именно, что

— спасать — произнёс он, пытаясь закрепить эту мысль окончательно, объявив её аксиомой.

Осознание этой простой истины больно ударило по нему, он был готов поклясться, что почувствовал в тот момент солоноватый привкус крови, что заполнил рот. Однако конкретную причину такого состояния он назвать не мог: ему было досадно, что она его спасла, что он по сути своей бесцельно, бесполезно, жалко провалялся на полу, пытаясь оправиться от падения, в то время как она…

Где.

Хриплым, неслышным для себя голосом сказал мужчина, вперив невидящий взгляд на окровавленную руку, плотно сжав в кулак другую, медленно покачивая хвостом, словно маятником часов, что должен был приблизить его с каждым взмахом к ужасающей правде. Он нервно оглянулся, пытаясь уловить знакомый цвет, что, безусловно, явно выделялся бы среди этой мрачной картины и, как ему казалось теперь, багрово-кровавого заката, что тоже знал что-то, с чем Мордекай не мог смириться и потому о чём старался не думать. Мужчина, превозмогая боль, начал твёрдо, словно тем себя наказывая за слабость, ступать по грязной земле, не обращая внимание на изменившийся цвет его туфлей, тонущих в отвратительном мессиве из живых и мёртвых сорняков и всякого рода насекомых. Нахмурив брови и, тем самым придавая лицу черезмерно болезненный вид, отбрасывая тень на красные, мечущиеся из стороны в сторону практически дикие глаза. Шаги стали быстрее, хлюпанье отдавалось неприятным звуком в ушах, спина в сговоре с головой болезненно хныкала, давая о себе знать при каждом новом движении. Его одолевала теперь непонятная для него злоба на себя, эту чёртову грязь, холодный ветер, что обдувал его мокрую одежду, забираясь под неё, издевающийся закат и всё так же с равнодушным видом текущую реку.

Где. Где. Выбросили здесь? Может нет…откуда, откуда я должен знать? Почему я должен вообще это знать?!

Он вдруг резко остановился и брови его прояснённо и неестественно высоко приподнялись, образуя на лбу ряд волнообразных морщин.

Именно. Почему я должен думать о том, что…

Но Мордекай тут же с отвращением и ещё большим рвением нахмурился, сжав кулаки так, что когти впивались в ладони.

Как ты мог подумать, даже подумать о таком! Где та честь, где… Неужели Саввой были правы, а? Ты продашь любого за гроши?

Он опустил взгляд, глядя на свои грязные туфли, стараясь временно отвлечься на них, как делают люди, знающие о катастрофе и по мере её приближения всё менее заботясь о ней.

Для себя. Да. Я не хочу быть никому должным. Именно, что для себя.

На том от части успокоив свою совесть и то самое, о чём говорили Саввой, он окончательно решил найти её, находя тому логическое обоснование. Он с карикатурной доселе внимательностью вглядывался в мутные воды Миссисипи, что, как он знал наверняка, прямо сейчас уносили множество тел, что ранее имели свою жизнь, заботы, любимое место на работе и приоритетный сорт чая. И только сейчас, побывав в шкуре тех, кому не нужно было ощущать тот ужас, скрывавший его на дне мутной, кровоточащей реки, он действительно задумался о…нет, не о моральной, но о другой стороне безэмоционально совершаемой им рутины.

Существует ли рутина, в которую входит убийство?

— убийство — прозвучало на его языке, как мимо проплывал чей-то ботинок, явно обугленный и насильно снятый. Во рту вновь ощутился солоноватый привкус, что словно смешивался с отвратительным привкусом грязной во всех отношениях воды, что он успел невольно глотнуть, пытаясь всплыть. Мысли его, что, не будь они прерваны, довели бы до одной из крайностей, всё-таки оборвались тихим кашлем и кряхтеньем, доносящимся из-за вросших около берега кустов непонятно чего, плотно закрывающие источник звука. Рука рефлекторно дёрнулась за пистолетом, но, обнаружив, что его «дружка» с ним нет он раздосадованно и искренне обиженно фыркнул, на мгновение забыв о изначальной причине этого действия.

Мой первый…

Мужчина бесшумно, насколько это возможно в хлюпающих от грязи туфлях, настороженно подошёл к тем самым кустам, решив, что для начала медленно выглянет из-за них. Но, услышав, как кашель начинает принимать нервный, непрекращающийся и болезненный характер, он, пойдя на поводу своих расстроенных нервов, резко отодвинул кусты, вопросительно-настороженно глядя вниз.

━──────≪♧≫──────━

Мона.

Подавив радостную ухмылку подумал он, принимая несоответствующий ситуации раслабленный и даже пренебрежительный вид, теперь спокойно и несколько торжественно проходясь к ней, внимательно оглядывая как она, облокотившись локтями о всё ту же холодную, равнодушную землю, лицом вниз кашляла. Услышав, однако, приближающийся шум и шаги, она резко, словно не была в приступе, замолчала, моментально подняв испуганный, но вместе с тем враждебный взгляд на него. Как зрение её, прищурившись, узнало стоящего, взгляд серых ярких глаз, что сейчас особенно выделялись на фоне запачканной сероватой шерсти, принял всё то же лукавое спокойствие, а губы дрогнули в по-детски радостной ухмылке.

— Какая прелесть, живы таки, — видя, что он был озадачен её реакцией и тем, что она, судя по всему, поняла его напыщенную игру, девушка продолжила с добродушным сарказмом — ох-ох, какой вид, жаль, что со мной нет фотоаппарата.

Хеллер попытался выдавить из себя физиономию отвращения, но она непроизвольно сменилась облегчением и даже готовностью подыграть в то, что им же было затеяно.

— Мона, вы бы на себя для начала взглянули, далеко не Венера Милосская, хочу вам сказать — ¹не в силах более скрывать самодовольную и на удивление расслабленную, едва заметную улыбку, что выражалась в приподнятых уголках губ, Мордекай вновь неестественно эмоционально, что, впрочем, было для него как раз таки естественным, высоко приподнял густые белые брови, из-за чего пенсне сползли вниз, а из-под полуприкрытых глаз взгляд был одновременно добр, насмешлив и ироничен.

— О, да, мои обе руки, к сожелению, пока что со мной. — Мона подхватила его настроение и издала небольшой, слегка болезненный смешок, подперев голову одной рукой. Мордекай с удовольствием наблюдал за этим жестом, однако пока взгляд его скользил ввысь её ладони, перемещаясь на остальное, он заметил багровый след, тянущийся от её правого уха вниз, окрашивая собой немелую область серых, испачканных волос, что сейчас, окрасившись в кровоподтёки, выглядели практически чёрными и нахмурился, приняв озабоченное и слегка раздражённое собой, или же ей, выражение лица, о чём ярко свидетельствовали вновь выступившие морщинки на переносице.

— Кровь до сих пор идёт? — с контрастирующей холодностью и педантичностью спросил он, подойдя чуть ближе, присев на одно колено, однако, не в силах скрыть неприятное ощущение при столь резком спуске, он всё-таки издал низкое гортанное мычание, которое, однако, было им быстро подавлено, увидев, что Мона вопросительно приподняла бровь, глядя на него снизу вверх.

— А сами то?

— Я у вас спрашиваю. Не переводите тему. — холодно отрезал Мордекай, внимательно оглядывая её голову, насколько это, конечно, возможно сквозь густую прядь спутанных волос.

— Не время, нас, судя по всему. — желая увидеть в нём отстранение от собственных ран, стараясь сохранять пренебрежительно-спокойный тон, начала она — выбросили, посчитав мёртвыми. Следовательно лучше скрыться, а остальное обсудим позже.

Мордекай издал нервный смешок и, прищурившись, протянул ей руку, с которой, очевидно при «транспортировке» была утеряна перчатка. Мона удивлённо приподняла брови, недоверчиво глядя на его ладонь, а затем, закатив глаза, с улыбкой ответила

— Конечно же не могу рассчитывать на то, что вы специально для меня сняли перчатку?

— Конечно не можете. — с лёгкой, какая у него бывает в редкие моменты, улыбкой ответил мужчина, сверкнув из-под пенсне при ночи болотными, глубокими глазами, что словно впитали грязные воды и окрасились в этот цвет. С минуту поколебавшись, она протянула ему руку и их ладони окунулись в контрастную смесь из холодного мокрого меха и теплоты их тел. Мордекай на удивление для себя довольно улыбнулся.

Умничка.

С усилием для обоих они встали, не разжимая рук. Он пытливо вглядывался в её глаза, она отвечала взаимностью.

Живая.

Он крепче сжал её руку, словно пытаясь физически закрепить эту мысль, осознать. Его взгляд был направлен вглубь, как это бывает у людей глубоко задумовавшихся о происходящем, но своими мыслями всё более отдаляясь от него, делая похожим скорее на фантазию, нежели реальность. Мона не увидев, а скорее поняв его состояние, ибо сама давно не глядела в его глаза, перевела взгляд вниз, на их руки.

— Очаровательный момент был бы…- сделав намеренную паузу начала она, видя, что тот проснулся из своего транса и сейчас старался внимательно её слушать, напряжённо приподняв бровь.

— Если бы те, кто уже считает нас мёртвыми не могли бы узнать о своей ошибке.

При этих словах девушка медленно палец за пальцем высвободила свою руку из его ослабевшей хватки, что у мужчины, к его же удивлению, вызвало чувство враждебности и раздражения, что выразилось в слегка опущенных уголках губ и растущих в области носа морщинок, что выдавали раздражение.

— Я могу исправить эту ошибку столкнув вас обратно. — прищурившись сказал он, демонстративно отводя взгляд, поправляя складки на галстуке, хотя он уже знал, что это не сильно поможет.

— Тогда мне придётся захватить вас с собой — с неестественным оживлением Мона, иронично выгнув бровь, наблюдала за его демонстративным покашливанием и излишним, словно только сейчас волновавшим его, внешним видом.

— Что вы предлагаете? — поняв, что его игра была не только раскрыта, но и с удовольствием наблюдаема, что должно было возыметь обратный эффект, он, смирившись, собранно вернул зрительный контакт.

— Очевидно, что нам следует укрыться. В городе, если вы, конечно, не научились строить плотины.

Он закатил глаза и сжал переносицу, промычав что-то невнятное в ответ, но она смогла различить лишь «невыносимо».

— В город. В мою квартиру возвращаться небезопасно, судя по всему. Ваши предложения? — стараясь скрыть раздражение в своём голосе, но не в своём виде, сказал Мордекай.

— Я вам даже больше скажу, нам придётся некоторое время поживать вместе, так как порознь это слишком опасно. Ну-ну, могли бы ради приличия не принимать такую кислую и недовольную мину, я тоже не в восторге — практически с материнской улыбкой сказала Мона, склонив голову набок, с удовольствием наблюдая за сменяющимися выражение лица стоящего напротив. ²Он, сделав пару глубоких вздохов и выдохов, слегка отвернулся, глядя куда-то через плечо. Его веки были задумчиво приспущены, а рот раскрыт, словно тот не решался высказать то, что всё равно должно быть сказано.

— Я вас понял.

Мона неверяще и, не скрывая собственного удивления, что подкреплялось высоко поднятыми бровями, взглянула на него.

— В таком случае нам, думаю, стоит поспешить. — заключила она, слегка поморщившись от боли в области раны, что было замечено Мордекаем, однако тот предпочёл умолчать об этом, кивнув.

День пестрит контрастами и, если первая половина дня была, мягко сказать, неудачливой, то распутница Фортуна всё-таки вернулась к оставленным детям и они с лёгкостью нашли какую-то печальную на вид квартирку на окраине города, что в их положении было гораздо удобнее, нежели пентхаус в центре. На недоверчивый и вопросительный взгляд арендодателя они ответили, что неудачно решили осмотреть реку «по работе», что от части, лишь от части являлось правдой. Наконец, закрыв дверь, не чувствуя полной безопасности и элементарно земли под ногами, оба молча грязные, с болезненными ощущениями по всему телу, мокрые уселись на практически такой же по состоянию выцветший фиолетовый диван, что отвратительно смотрелся на фоне таких же потрёпанных зелёных обоев в горошек. Нагнувшись, облокачиваясь локтями о колени, позволяя кистям рук бесполезно болтаться между ног и, поникнув головой, с которой свисали слипшиеся чёрные пряди, Мордекай устало, вымученно произнёс

— Почему толкнули…?

Мона, закрыв глаза, облокачиваясь о мягкую спинку софы, поджав ноги по-турецки, не сделала никакого движения, словно ожидала этот вопрос.

— Не хотела, дабы им удалось одним выстрелом двух зайцев убить — так же вымученно, но с неизменной ноткой спокойствия отвечала она. Мордекай издал что-то на подобие смешка.

— Что за поговорка? «Одним выстрелом…». Откуда это?

— У нас так говорят.

— У «нас»? — слегка повернув голову так, дабы он мог видеть её, он с интересом приподнял бровь. Мона, видимо услышав шуршание ткани, едва заметно улыбнулась.

— Да, у нас. А большего я вам не скажу, сами узнаете.

— Вы нисколько не упрощаете мне задачу, совсем нет.

— Увы.

Последовала очередная пауза, которая, однако, нужна была обоим для итогового рывка.

— Так почему?

Мона приоткрыла глаза и искоса взглянула на него.

— Вас стоило спасти.

— Стоило? — практически возмущённо спросил он.

— Мгм. Стоило. — затем она вновь закрыла глаза и улыбнулась — конечно когда в меня выстрелили и затем выкинули в речку я так не думала. Но, знаете, бывает ведь у людей бессознательное действие, которое опережает их мысли, что бывает редко, и которое ими же оправдано может быть лишь впоследствии.

Он выпрямился и так же сел вгбуль дивана, откинувшись, закрыв глаза и приподняв подбородок, опираясь болевшим затылком о мягкое основание.

— Болит?

— А у вас? Такой шлепок был, когда вы упали, даже задумалась не лучше ли было, дабы вас пристрелили — с доброй иронией Мона вновь приоткрыла левый глаз, глядя на него.

— Я у вас, ВАС спрашиваю. Прекратите постоянно переводить тему, словно вам нечего сказать — с таким же настроением ответил Мордекай, так же приоткрыв глаз, глядя на неё.

— Болит.

— Нужно обработать… — сказал он, оглядывая комнату в поисках того, что могло бы помочь это сделать, однако в этом закаулке этого априори быть не могло.

— Верно, но для этого необходимо сходить в аптеку, а для этого привести себя в сносный вид. — Мордекай собрался фыркнуть, приподняв бровь, однако она опередила его, докончив — не то чтобы я особо заботилась о своём реноме, однако стоит избегать излишних вопросов.

— Я схожу. — с недовольным мычанием сказал он, приподнявшись. Мона так же последовала его примеру, приподняв уже свою бровь.

— О, вы хорошего о себе мнения, думаете, что не выглядите так, словно вас трактором переехало?

— Конечно не думаю, меня всего-то выбросили в реку — издав смешок сказал он, прищурившись глядя на неё с довольной сказанным улыбкой.

— Ах, это, конечно же, меняет дело, прошу простить! — демонстративно схватившись за сердце и слегка поклонившись сказала Мона, отвечая улыбкой на улыбку.

Мордекай закатил глаза и фыркнул, оглядывая отражение в зеркале, прекрасно понимая, что выглядит просто отвратительно. Но, сделать это нужно. Потому он быстро купил необходимое, попутно одаривая окружающих самым презрительным и раздражённым взглядом, на какой был способен. Вернувшись он, однако, позвав Мону, услышал лишь гул воды, доносящийся из ванны. Удивлённый этим мужчина приподнял бровь и повторил чуть громче, откашлявшись.

— Это я.

Из ванны послышались всплески, а затем скрип закрывающегося крана.

— Я быстро, затем вы зайдёте, незачем обрабатывать, когда всё, что на тебе — верх антисанитарии. Ванна вполне себе сносная. — приглушённым эхом послышался её голос и Мордекай невольно покраснел, представив… Нет. Отвратительно. Как можно…? Разозлившись на собственные мысли и себя в первую очередь он, раздосадованный, поставил пакет на старый стол и, не ответив, молча уселся на всё тот же диван. Спустя пару минут раздался звук дверного замка, а воздух наполнился приятным паром и теплом, что в холодной квартире было необходимым. Мона вышла всё в той же одежде которая, однако, успела высохнуть, находясь в «парилке». Мордекай тут же непроизвольно поднял взгляд, однако вид её мокрых серых волос, что сейчас вновь обрели свой первоначальный цвет и, мокрым водопадом стекали по её плечам, заставил его так же быстро отвезти его, нахмурившись.

— Идите пока тепло, одежду можете для забавы на батарею повесить, там её, к слову, зачем-то установили, видимо для красоты. — стараясь скрыть и собственное, как показалось ему, смущение и его, Мона прошла мимо, взяв пакет, усаживаясь на диван, с которого тот ещё не успел вскочить.

— Идите.

Мысль о принятии ванны в грязной, убитой, чужой квартире вызвала неприятный ассоциации и мурашки по спине, провоцируя его брезгливость, однако мужчина нуждался в этом. Действительно нуждался, ибо чувствовать на себе весь этот грязный скарб было гораздо хуже, нежели перебороть себя. К тому же действительно обрабатывать раны на грязное тело было не лучшей затеей. Зайдя в ванну и, обязательно заперпвшись на ключ, он действительно скинул вещи на тёплую из-за пара батарею и, включив воду, закрыл глаза, обратив голову в сторону маленького водопада, смывающего с него кровь, пот, грязь и в целом весь этот день.

Ты. Ты. ТЫ виновата. С твоим появлением в моей жизни всё пошло к чёрту, действительно к чёрту. Вся моя тщательно выстроенная жизнь, эпопея, что была достигнута мной, МОИМИ усилиями, всё это рухнуло в одночасье. Ты.

Злобно сжав какую-то твёрдую мочалку, болезненно втирая её в свою спину, терзая раны, он продолжал воспалённо мыслить.

Ты…

И в сознании его появилось зеркало. И это «ты» в отражении было им, а не ей.

Ты…да, верно. Ты позволил, так и произошло. Ты довёл. Вы. А она? Неужели в её жизни это рутина? Нечего терять?

Раны на спине вновь из-за нарастающих движений вскрылись, кровоточа и неприятно щипля мылом. Горячая вода, что была неестественна для него, ведь душ должен бодрить, а не расслаблять, развлекала его боль. Он тихо сквозь зубы свистяще выдохнул, облокотившись о приятно нагретую стену в ванне, обложенную плиткой, потрескавшейся в некоторых местах.

Неужели нечего? Не может быть. Почему лошадь? К чему эти сны? Дважды. О чём она думает?..

Проторчав в ванне около получаса в застывшем положении спина болезненно запротестовала, когда он, очнувшись от транса, выпрямился. В это время Мона, успевшая бы трижды обработать собственные раны, встала с дивана и, вопреки протестам разума, сложив руку в маленький кулак, с улыбкой вспомнив как раньше ей говорили, что сложенный кулак размером с сердце, тихо постучала в дверь, откашлявшись.

— Мордекай, неужто утонули?

Последовала долгая пауза.

— Утонул.

Мона нахмурилась, вперив взгляды пол.

— Надолго?

Вновь давящая тишина.

Вздох.

— Я надену вашу шляпу и пальто, схожу в магазин, чайник поставила. Скоро буду.

Ни звука в ответ. Щелчок двери, хлопок.

Вернись в реальность, хватит. Жалкий, жалкий. Такой же жалкий, как и тогда, в поезде. Такой же жалкий, как и в детстве. Ничтожество.

Он медленно, нехотя выполз из ванны, ощущая неприятную прохладу после того как он полчаса варился. Чайник пискляво и болезненно завопил, как одна девушка, которая была на его первом заказе. Он навсегда запомнил её плачущие жалкие голубые глазки, в надежде направленные на него. Её крики, булькающий звук её, задыхающийся в тёплой крови, похлопывание по плечу, и похвалу Атласа. Запятнанные по локоть руки в крови. Он покачал головой, пытаясь отогнать очередное наваждение, наконец выключив раздражающий чайник. Голубой. Он мрачно ухмыльнулся и уселся за некогда лакированный, ныне потрёпанный стол на такой же стул и облокотился о него руками, уткнувшись головой вниз, медленно отбивая такт какой-то мелодии, которую он разучивал в детстве, играя на фортепиано. Знакомый щелчок, она.

━──────≪♧≫──────━

Приятный аромат чая, как и в тот раз. Эрл Грей, что-то съестное, что он на удивление для себя ел даже не взглянув, не различая вкус. И ел лишь потому как живот предательски урчал, а без того ноющее тело требовало пощады. Он не мог самостоятельно обработать спину как бы не пытался и, сдавшись, недовольно промычал, злобно глядя на бинты.

— Я помогу — не спрашивая, а утверждая, не утверждая, а придвигаясь ближе на диване, не просто придвигаясь, а ожидая, как тот снимет рубашку.

Воспалённые нервы Мордекая к концу дня окончательно отказали и он, нервно глядя на неё, начал медленно развязывать галстук, снимать жакет, рубашку, пропитанную в некоторых местах багровыми пятнами. Он чувствовал её пристальный взгляд, но он отличался от взгляда, который мог бы быть в этой ситуации, вместо того, чтобы с жадностью рассматривать его, она спокойно, сосредоточенно всматривались в его, к счастью, пока что не загноившиеся раны. Близко. Слишком близко. Он почувствовал её дыхание на своей спине и по ней же прошлись мурашки, предательски поднимая его шерсть.

— Я начну? — слегка склонив голову набок сказала она, уже держа в руках смоченную спиртом ватку. Мордекай ухмыльнулся.

Ты уже держишь, заранее зная, что я не скажу «нет». Ах, какая вежливость.

— Да.

Холодная вата неприятно проводилась вдоль его позвоночника, противно щипля ушибы. Мона увидела как его тело напряглись, а спина резко выпрямилась, точно кипарис. Она издала небольшой смешок, из-за чего лицо его озабоченно нахмурилось и выглянуло искоса на неё.

Над чем?

— О, так вы носите подплечники…

Это был удар по живому. По его самому большому комплексу, который она только могла найти. Он резко развернулся к ней лицом, больно схватив её за руку и запишипел, глядя узкими зрачками в её глаза.

- Не. Смейте.

Мона тут же нахмурилась и попыталась отпрянуть, однако он не собирался ослаблять хватку, наоборот.

— Это вы не смейте так себя вести. — он впервые увидел в её глазах намёк на гнев, что только больше его раззодорило. Он сказал не своим, бессмысленным от гнева голосом.

— Повторите.

Но вместо ожидаемого протеста, пощёчины, крика, возмущения он встретился с состраданием? Жалостью?

Нет. Нет, нет, нет. Даже не думай меня жалеть, только не ты.

Он резко отпустил её руку, однако не сменил граничащего с безумием взгляда. На сегодня слишком, на сегодня довольно.

— Mordechai — на немецком сказала Мона, глядя ему прямо в глаза, от чего у него вновь предательски прошлись мурашки, но и участилось. Именно, что участилось сердцебиение. Он вспомнил тот взгляд, который она небрежно бросила на него сегодня утром. Живой, его взгляд. В глазах от чего-то предательски защипало, в носу появилось неприятное чувство, но он сдержался. Сдержался, чтобы не сломать всё в этой чёртовой нищей квартирке, откуда он начал свой путь. Сдержался, чтобы не накричать, сдержался, дабы не биться головой о стенку в припадке. Невидящим взглядом он уставился на неё, отпустив её руку, но не сдвинувшись ни на дюйм.

Мона напряжённо нахмурилась, на секунду задержав взгляд на покрасневшем запястье, а затем, выдохнув, сочувственно посмотрела на него.

— Я понимаю о чём вы сейчас думаете. — сделав паузу, дабы убедиться, что он если и не слушает, то хотя-бы медленно приходит в себя, она продолжила — Что это я виновата, я появилась в вашей жизни и всё пошло не так, как вы планировали…драки, постоянная нависшая угроза смерти, моё…- она прикусила губу, отводя взгляд — неподдающееся логике поведение…- она продолжала говорить, но он её уже не слышал. Пред ним был только её медленно открывающийся рот, пульсация в своей голове, её серые, горящие потухшим светом глаза, боль в спине, её нервное почёсывание рук, противно капающая вода из крана, высохшие кудрявые волосы, пахнущие зимой, холод. Что он терял, встретив её? Всё. А что было это «всё»? Нестабильность? Та же постоянная угроза смерти? Боль, крики, травмы, тщательно сглатываемые слёзы, подплечники, дабы казаться значительнее, шире, крупнее, достойнее. Вечный извращённый педантизм, избегание всяких близких связей, смерть Атласа, разрыв контактов с семьёй…замужество сестры, второй, дети…переезд с квартиры на квартиру, шифровка, постоянное чтение сухой литературы, совершенствование, совершенствование.

Для чего? Важность…важность человеку придаёт лишь другой человек. Именно, что другой. Будь ты хоть папой Римским, доном, королём, без людей ты — ничто. А что́ ты, Мордекай?

— Мордекай? Мордекай. — тревожно, звала его Мона, чьи руки постоянно направлялись в его сторону, но так и не доходили до цели, словно обжигаясь.

Ты ничто. Никто. Ты умер бы в воде, кто бы знал? Никто. Зачем так жить? …

Мона, чьи глаза скорее не от психологического напряжения, а физического, ибо она долго не моргала, боясть пропустить искру прозрения на его лице, начали слезиться, а голос предательски сел.

— Мордекай… — в последней отчаянной попытке она воззвала к нему, вновь не получив ничего, кроме пустого, бессмысленного, скорее отражающего взгляда.

Какой смысл в жизни, если сама жизнь не значит ничего? Её могло бы не быть у тебя, если бы ты не всплыл…

Не выдержав она, почти до крови закусив губу, резко притянула его к себе так, дабы голова его покоилась на её плече. Руки же интуитивно приблизились к затылку, нежно, матерински поглаживая его.

— Успокойся… Чшш…тяжело, больно, страшно, знаю. — не своим, как ему показалось, не своим, нежным голосом сказала она.

Вот, вот смысл жизни. В таком простом… Простом, до ужаса простом…

Мордекай, почувствовал, что та перемена произошла, медленно, болезненно, до сих пор сложно принятая, но произошла. Он дрожащими руками невесомо, словно боясь обжечься или обжечь, коснулся её спины, уткнувшись лицом в её волосы на плече, вдыхая всё тот же аромат бергамота, зелёного чая, сандалового дерева …