Багровое сердце

Хёнджин смывает розовую краску с волос, заклеивает пальцы на руках пластырями с утятами, а потом снова садится на подоконник. Свечка на столе затухла, и теперь дым от неё идёт в сторону глубокой тарелки с уже давно застывшей кашей. Хёнджин лишь злобно коситься в её сторону и тихонько шипит, то и дело отворачиваясь, задевая еще влажными кончиками волос свои же щеки, на которых бледными дорожками остались царапины. Ему остаётся только глотать остатки малинового рассвета и тереть глаза, не сколько от усталости, сколько от стресса. Ночь была бессонной - на кровати от неё остался свернутый плед, фонарик, который затерялся в подушках, и хрустальные слезы, растворившийся уже где-то в сухом воздухе. С кровати сползает синее одеяло, словно море, задевая кончиком новые на вид ролики, с нарисованным на них, большим солнцем, правда про которые забыли, наверно, добрую вечность назад. Рядом лежит хлам, в виде потрепанного альбома для рисования, пару прозрачных пластиковых стаканов и обрезков серебряного картона. Хёнджин, смотря на бардак лишь отмахивается и больше сжимается, наблюдая за солнечными лучами, которые тихо возвышаются над панельными домами. Он больше не мог сидеть в четырёх стенах, когда каждая пылинка напоминала о том, чего вспоминать бы не хотелось, от слова совсем. Хёнджин дожидался, пока солнце проронит первые лучи, словно золотые ленты, а потом он хотел снова уйти подальше от этого места. Не важно куда, хотя-бы взять передышку, перед тем, как снова прийти обратно. Больше всего сейчас, он хотел унять назойливые мысли, может даже утопить их в ближайшей луже, лишь бы забыть, и больше не чувствовать вину, которая своими длинными когтями скрёбет изнутри каждый день. Правда как раз вину эту, он будет булыжником в сердце носить до самого гроба. Он не хотел видеть больше злосчастных фотографий в гостиной, устал видеть отца, он просто устал. От этой усталости хотелось свернуться на кровати клубком и заснуть на ближайшие несколько десятков лет, проснуться в другом мире, забыть все прежде случившейся, но тело просто не хотело. Руки все продолжали непроизвольно царапать щёки, пытались заменить этим прежние поглаживание нежной рукой, но оставляли от себя лишь длинные белые полоски. Не понимали, как нужно, да и Хёнджин уже забыл. Почему же сейчас он страдает? Когда облака из нежно-розового превращаются в белоснежные, Хёнджин наконец отрывается от обожаемого подоконника и начинает собирать сумку, закидывая туда все, что попадёт под руку, а потом уже совсем помрачнев, открывает окно. В комнату бьёт запахом мокрого от дождя асфальта и раннего солнца, которое даже толком полностью выглянуть из-за многоэтажек не успело. Хёнджин, вдыхая глубоко, и не желая сталкиваться с отцом с утра пораньше, выходит в коридор. Медленно и тихо проходит мимо двери ещё одной спальни - за ней тихо, как будто дикий зверь затаился, чтобы резко напасть. И будет не страшно, скорей обидно за то, что нападут на кого угодно кроме Хёнджина. Поэтому, стараясь не дышать, он отпирает двери, и выбегает в подъезд. Там его до самой улицы подгоняют отбивающийся от стен звуки, надавливают на ушные перепонки, заставляют только быстрее бежать к железным дверям, к выходу на чистый воздух. На дорогах мелкие лужи с ночного дождя, в которых купаются голуби. Хёнджин выдыхает, и прежние остатки мыслей, как пылинки, улетают, подхваченные ветром. Сейчас он один. Один идёт по медленно просыпающимся ото сна двору, и жалеет. Жалеет котят, что потерялись среди великанских зданий, жалеет маленьких детишек, что так неохотно, ещё не проснувшись, шагают с полными от учебников сумками в школу, жалеет отца, хотя от одного воспоминания чернильно-ядовитых глаз бросает в дрожь. Хван Хёнджин не жалеет только себя, своими же помыслами разъедая себя изнутри. Так глупо, хотя, как может быть по другому? Казалось, что этого "другого" в его жизни не существует, вместо этого внутри только пустота, из-за которой кажется, вырастала деревом и тревога. Хёнджин все ещё жил, но вот только для чего? Почему он все ещё видит, слышит, ходит? Хёнджин на эти вопросы не отвечает, потому что осознает, что прошёл уже почти весь двор. Останавливается возле высоких, чёрных ворот, ограждающих тёплый двор от шумной улицы и проезжей части, прислушиваясь. Где-то за ними кипит жизнь, ходят автобусы, разговаривают люди, кто-то играет на гитаре, сначала тихо, еле различимо, но с каждой секундой все больше набирая мощности. Шум города тихо переливается на фоне, но потом неожиданно сливается с музыкой воедино, куда-то мчась, будто пытаясь поспеть за ритмом, то и дело отделяясь, создавая какую-то свою мелодию, а потом снова присоединяясь, дополняя. Шум в голове становился тише, музыка смещала внимание, заполняя все тело, заставляя тревожность уменьшаться, медленно сворачиваясь в чёрный комок, словно кошка, пока музыка, словно плед из солнечных лучей, обматывала её со всех сторон. Хёнджин жил ради музыки. Мог слышать, видеть её. Музыка, это все еще то, что держало его, на этой земле, заставляла ходить, думать, говорить, но ещё больше - вспоминать о жизни которая была до этого. Неожиданно мелодия резко обрывается, словно нить, и чёрный клубок внутри пугается резкой перемены, взлетает, расширяется. Хёнджин прерывисто выдыхает, и смотрит на то, как молодой парень сначала кладёт гитару в чёрный чехол, попутно выгребая оттуда несколько монет, а потом уходит прочь. Хёнджину остаётся только сжимать пальцы на правой руке, самому себе обещать уже который раз подойти к чёрному чехлу, все ещё лежащим в его шкафу на самой дальней полке. Голос внутри кричит, отказывается, и Хёнджин невольно с ним соглашается. Не заслужил.Вот и все, что ему твердят. Непонятно страшно к ней прикасаться, оттого и больно. *** Нежно розовые прядки высохли на солнце, которое уже нежно обнимает зелёную листву, дворы и дороги. Хёнджин не понимает, что он забыл на старой, скрипящей качели - вроде говорили, что прогулки снимают стресс и расслабляют, но он ничего такого сегодня ни разу не почувствовал. Вокруг лишь редкие бабочки и птицы, а в сердце до сих пор камень, тянущий к земле. Хёнджин стучит пальцами о хлипкую деревяшку - не дай бог свалится, останутся одиночно висеть одни цепи. Неожиданно морщится от лёгкого касания о руку. Настолько маленькое создание смотрит завороженно, сияя глазками-изумрудами, теребя длинные хвостики с кислотно-розовыми резинками и улыбается, нежно, свободно. Хёнджин понимает все сразу, без слов, улыбается, вставая, и следит внимательно. Девочка маленькими ручками хватается за грубую цепь качели, залезая на деревяшку, а миниатюрные ножки свисают, не доставая до земли. —Поможешь? — такой же ещё чистый, наивный голосок, и опять устремленные прямо на него глаза. Маленькие дети – те, ради которых живут, Хёнджин в этом уверен. Убирая термос в рюкзак и сжимая холодную цепь, он осторожно качает её туда-сюда. Лёгкий порыв ветра заглушил тихий смешок, и принёс с собой запах вишни вперемешку с терпким запахом духов. Вместе с этим запахом, неожиданно, словно ураган, на качели обрушилась какая-то суета в человеческом теле, заехавшая прямоугольной сумкой в рёбра, забирая за собой маленькое чудо. Блестящие глазки последний раз поглядели в душу, а потом будто забрали с собой все тепло. Хван поёжился, потирая ушибленное место, фыркая от запаха духов, снова ненавидя судьбу за то, что забрала хоть что-то яркое в его жизни. Уже не в первый раз. Бурча что-то себе под нос, Хёнджин топтался на ровном асфальте перед домами, теперь уже действительно не понимая, куда деться. Растерянность все росла, тёмный комок внутри снова бушевал. Сглотнув, Хёнджин спрятался на ступеньках перед железной дверью подъезда, покрытой тенью, надеясь на то, что это спасёт ситуацию, и начал наблюдать за дорожкой. Глаза быстро бегали от одного угла, к другому, и заметили неожиданное скопление малышей недалеко от себя. Сначала он думал, что они одни, но когда толпа чуть расступилась, увидел ещё кого-то, явно старше всех малышей, сидящего прямо на асфальте. Дивный смешок проскочил по горячему асфальту, пролетел и мимо Хёнджина, а потом вернулся к мальчишке. На его голове нежно-белые пряди мотались друг на друга, сворачивались колечками, покрывая уши. Некоторые малышки заинтересованно крутили их, трогали и удивлялись, а белокурый лишь тихо посмеивался, позволяя делать им, все, что вздумается. Когда же некоторые успокаивались – протягивал невесть откуда взявщийся конфеты, и раздавал их всем, с улыбкой наблюдая за искренним наслаждением. Перед ним - звёздное небо, нарисованное мелками и луна, с забавными, круглыми глазами. До Хёнджина доходили сладкие сказки и до невозможности выдуманные небылицы из уст того чудака, а малышки лишь звонко смеялись, и просили ещё сказок, непослушно прыгая вокруг. Кто-то начал пускать мыльные пузыри, которые крутились радужными узорами, и выстраивались цветным лесом вокруг, заставляя поверить во все эти истории. Что-то прежде незнакомое, но такое тёплое тихо подбиралось к тени, и неожиданно настигло прямо перед носом. Снова запахло вишней. —Нарисуешь пару звёзд? — мелок быстро прилетел в руки Хвана, пока тот растерянно прогонял от себя все ещё кружащийся дивных существ из яркого леса. Подняв взгляд, понял, что и не заметил, как незнакомец подошёл прямо к нему. Неожиданно. —Я... — начал было Хёнджин, но тут же осекся и кивнул. Белокурый засветился. —Отлично, вот Джисон посмотрит у меня! — потом хватает за руку, осторожно потягивая в сторону. Его пальцы кажутся обжигающими, даже странно. На большом звёздном небе расстелились созвездия, будто соединенные золотыми нитками, они переплетаются между собой. На лице чудака, когда тот дарит улыбки, появляются маленькие ямочки на щеках и забавные искры в глазах. Глаза к слову - тёмные и бездонные, а сверху забавные белые реснички, кажется, даже иногда почти незаметные. Хёнджин искоса на него поглядывает, прикидывает, каким сказочным созданием тот может быть, но чудак всего лишь человек. Странный, но ходящий по земле двумя ногами, без крыльев, что для него казалось несвойственным. Когда все маленькие ножки до единой утопали обратно – в тёплые объятия матерей и отцов, Хёнджин осмелился сесть рядом. Мелок все ещё томился в руке, а новые звезды как будто мерцали, отдавая светом в глаза. Ресницы чудака пару раз опустились, и тот снова улыбнулся. —Прекрасно, – в голосе послышался едва различимый ехидный тон. Получилось забавно. — Но теперь мне нужно знать моего героя лично! — тёмные глаза устремились прямо на Хёнджина, забавно гоняя по радужке блики. —Хёнджин — подавленно. Получилось не так ярко, как у чудака, хотя кажется для него этого хватило. Он неожиданно резко вскочил на ноги, и глуповато поклонился, отставляя носок протретого кроссовка куда-то назад. —О мой герой, Хёнджин, любящий сидеть в тени, прими же мою благодарность от всего чистого сердца! — в его руке блеснула яркая обёртка, и небольшая конфетка преземлилась на чужие ладони, пока мальчишка радостно садился обратно. Хёнджин улыбнулся заманчиво, а потом с интересом повернул голову. Спрашивать все ещё боязно, но узнать про него побольше все-таки хочется. Пока в голове ютилась пустота, чудак успел ойкнуть, и сжать холодную руку Хвана в своих двух - горячих. — Я Феликс, все меня зовут Ликс, но только не Феля, не перепутай, я не люблю это прозвище. — Феликс скривился для доказательства собственных слов. — Я с самого начала пришёл сюда чтобы нарисовать все созвездия, которые существуют, потому что поспорил кое с кем, но немного забыл об этом, ты же сможешь мне помочь довести дело до конца? — мольба в глазах за секунду сменилась тенью вины. — Ой, прости, я опять слишком много говорю, я не хотел, правда! — До невозможности забавный Ликс каким-то образом согнал все переживания, будто пыль с полок огромного книжного шкафа, и пустил на ветер. Хёнджин, все ещё до конца не понимающий, реальный ли человек перед ним, не задумываясь кивает и берет мелок в другую руку. Книжки по астрономии, вычитанные от корки до корки, наконец-то пригодились, поэтому создание целого ночного неба на асфальте белыми и жёлтыми мелками казалось не таким уж и сложным делом. Хёнджин задумчиво проводил золотые линии между звездочками и просматривал на Феликса. Тот был похож на снежного человека - такой же белый и пушистый он легко перепрыгивал между рисунками, забавно высовывая язык, стараясь аккуратно вырисовывать фигуры. На длинных пальцах, уверенно держащих осколок мелка были видны розоватые царапины, а чуть выше кисти руки можно было разглядеть пластыри с покемонами. В своих укороченных, слегка протертых в коленях джинсах и штопаном свитере, украшенным пингвинами, в середине весны, он казался таким же чудным, как и впервый раз. Для такого мрачного Хёнджина было несвойственно считать все это чем-то необычным, ярким, но почему-то сейчас он об этом забыл. —Хм, а если встать с другой стороны... — Хёнджин даже не понял, когда задумался настолько, что не заметил рядом с собой бормотающего Ликса. Тот обходил кругами уже готовые созвездия, примерясь к ним. — Смотри, это похоже на змею! А то на утюг? Нет, скорее на мышь. — эти сравнения казались забавными, Хёнджин не удержался от скромной улыбки, но продолжал молчать, пока Феликс, как заевший магнитофон всё ещё вещал: —Джисон.. верней, мой друг, обещал, что если я выиграю, то он мне купит журнал из того ларька на углу. Он говорил, что там внутри есть карточки. Ларёк должен скоро открыться, поэтому я жду до завтра. Ой, кстати, с этого ракурса ты похож на одуванчик, правда немного розоватый... — Феликс наклонил голову и тихо хихикнул. Хёнджин не успевал за потоком мыслей, но внимательно слушал и кивал. Боковым зрением, он заметил множество заколок на белых волосах. Возможно из-за их бледного цвета им было суждено потеряться в светлых локонах, будто в снежной буре. —Ты любишь карамельки? — когда все мелки были стерты в пыль, а большой кусок асфальта сиял, усыпанный звёздами, оба сели рядом, слегка измученные и измазанные, но довольные. —Угу. — тёплая на ощупь карамелька снова блестнула оберткой в руке. До сих пор было непонятно, откуда берутся эти конфеты. —Спасибо. — улыбка, такая же блестящая как и фантики от конфет, заблестела, заставляя ямочки на щеках уже плясать, пока их хозяин поднимался с земли. Стоял, рассматривая нового знакомого. —Неужели ты всегда такой немногословный? —Наверно.. — Хван, в подтверждение смог только плечами пожать, и закинуть конфету в карман. Феликс на это лишь почесал щеку, ухмыльнулся. —Ты напоминаешь мне кое-кого... ой, нет, на первый взгляд ты все же кажешься добрей чем он. —Вот как? — Хёнджин тоже ухмыльнулся. Ликс говорил сплошными загадками, будто сочиняя на ходу ещё одну детскую сказку, хотя сам выглядел так, будто сошёл со старых страниц какой-то детской книги, прихватив за собой ещё и вагон цветных картинок. — Ой, мне же уже бежать нужно! — Феликс неожиданно разорвал все размышления. — Завтра жду тебя тут же, Хёджин, в, скажем, два часа дня. Ты забавный, хоть и тихий. Щёлкнув пальцами на прощание, Феликс исчез слишком быстро, будто испарился. Сжимая две конфеты в ладони, Хёнджин, будто зачарованный шёл обратно, все ещё вспоминая слова чудака и погружаясь в вишнёвый запах со свитером, прямо в середине весны. Будто это уже и не слишком странно? Хёнджин не знал. Думал об этом всю ночь, и только сегодня единственный раз понял, что заснул спокойно, хотя ногти все ещё впивались в щеки где-то в глубинных складках одеяла. *** Перекатывая стеклянные бусины, впитывающие в себя все лучики солнца, Хёнджин прятался от поглощающей жары под деревянной крышой на детской площадке, много думал. Он сам не понял, как заставил себя выйти из квартиры, поселиться в домике на детской площадке. Влияние того чудака было слишком сильным, и возможно, немного пугающим. Хотя, наверное, Хёнджин просто перебарщивает. Пугающие чувства - те, что ютятся у его в грудной клетке каждый день, и отдают роем мыслей прямо в мозг. Хёнджин до не был таким... так ведь? Кажется, будто это время стёрлись из памяти насовсем. Хёнджин до, и Хёнджин после. Звучало, как раздвоение личности, хотя, может так оно и есть. Может быть где-то в другой вселенной бегает ещё маленький Хёнджин, постоянно просящий купить ему мороженое и, пока ещё не умеющий кататься на велосипеде. Счастливый, ещё даже толком не умеющий кататься на велосипеде, настоящий. А нынешний снова пытается бесполезно разрушить стеклянный шар, который строил вокруг себя столько лет. Неужели он так этого хочет? Хотелось разбросать жизнь по спичечным коробкам. Мутный взгляд, почти болотный, переходит на голубое небо, а потом косится на наручные часы. Опаздывает. Хёнджин морщит нос и чешет бровь, надеясь, что пришёл не зря. Чудак, которого зовут Феликс, но никак не Феля, казался сейчас сладким сном, иллюзией, или в конце-концов красивой картинкой со страниц старой книжки сказок, но никак не реальным человеком. Со своими снежными волосами и белыми ресницами он бы точно сошёл за магического эльфа, живущего где-то далеко в лесу, каждый день приходя в город, рассказывать всем сказки, зачаровывая своим дурманящими чарами. Хёнджин глупо улыбался, представляя яркий звон от этого существа, у которого чародейство тянется к солнцу, вырывается из мальчишеского тела наружу, а тот легко его руками перебирает, ласкает. Забавно, что этот самый мальчик за одно знакомство смог вытянуть Хёнджина из дома. Вот так просто. Неужели тоже для этого своё волшебство использовал? Стеклянная бусина неожиданно вырывается из руки и летит, но не в небо, а по коротеньким ступенькам, ведущим с места Хёнджина вниз, на площадку. Никакой реакции, Хёнджин только вслушивается в тихие постукивания стеклышка о деревянные балки. Тук.тук.тук. Ой! Это громкое "ой" а затем обиженное сопение откуда-то снизу явно принадлежали не бусине, а поэтому Хван соизволил наконец сдвинуться с места. Прямо у начала лестницы стоял Феликс, смешно надув губы, недовольно потирая лоб. —Я ему тут значит мороженое везу, а он кидается в меня! — Ликс разжал кулак, в котором оказалась упрямая бусинка, а потом указал пальцем на лоб. — Синяк будет. А Хёнджин просто был рад видеть Феликса. Даже с синяком на лбу. Пока этот белый комок забирался наверх, бросив свой велосипед где-то внизу, успел проронить слишком много слов. Как рассыпавшийся бисер, они отскакивали друг от друга, падали и прыгали. —Ты представь, меня чуть не засекли, когда я за мороженое меньше заплатил! Ой, ты же не знаешь! в общем есть такой человек как Чан, он сын хозяина того, небольшого магазина, ну знаешь же, через дорогу? Так вот... Хёнджин, уплетая пломбир на палочке, кивал и улыбался. Ему казалось, что перебивать Феликса будет слишком, а поэтому покорно слушал. На Феликсе сегодня нет свитера, но вместо него теперь белая кофта с оранжевыми полосками. Кажется, она была ему чутка велика, поэтому Ликс как будто утопал в ней, но это ему ничуть не мешало активно жестикулировать, слегка подкидывая концы рукавов. На его кроссовках блестели наклейки и были разрисованы шнурки, пока во все тех же белых волосах болтались все те же украшения. Весь такой Феликс был похож на кладезь сокровищ: пиратские шоколадные монеты, обернутые в золотую фольгу, красивые, дорогие украшения, сделанные из стеклянных бусинок, или целая коллекция разноцветных стёклышек, спрятанных в жестяные коробки от печенья. —А ещё у меня есть царапины от кошачьих когтей, которые похожи на звезду! — видимо гордится, оттого и задирает рукав до локтя, демонстрируя. Хёнджин наблюдает, а потом вдруг озаряется. —Подожди. — достаёт из кармана синий фломастер, и осторожно вырисовывает контуры маленькой звёздочки. Феликс горит от счастья. —Сделай так, чтобы она была падающей! — Хёнджин кивает и пририсовывает маленькие хвостики. —Теперь можно загадать желание. Давай, ты тоже. Хёнджин чувствует шуточный толчок в бок и думает, насколько это по-детски наивно, но так по-настоящему... —А это кто тебя так? — Хван кивает на уже лазурные царапинки, после того как оба снова сели друг на против друга, достаёт потрепанный альбом, что-то рисует. —Это кошки. Ужас какие они привередливые, ты не представляешь! Им иногда никак не угодить! — Феликс морщится, а Хёнджин глупо хихикает. — Но это долгая история, забудь про неё пока. А что ты рисуешь? Хёнджин показал. Показал свой мир, что так аккуратно выстраивал последний год, с головой уходя в рисование, убегая ото всех. Показал розовые поля и синее небо, показал волшебных белок, кроликов и мышек, которые испачкали свои лапки в краске. Показал молочные реки и маленькие домики. Казалось, что этот волшебный мир создавался так просто, но так долго только для одного: огоньков в ярких глазах Феликса, который бережно, тяжёлыми от плассмасовых колечек пальцами перелистовал страницы альбома. —Хёнджин, ты волшебник. — Феликс восхищённо вздыхает, звенит браслетами на руках, улыбается. Он и сам выглядел так, будто только-только сошёл с страниц этой страны. Зайцы, белки, мышата оставили на его руках кляксы красок разных цветов, пока он гладил и разговаривал со всеми по очереди. Хёнджин так и нарисовал: волосы - как солнце, глаза - как облака на небе, руки - ветви больших деревьев, а голос - ветер, свистящий меж стволов ёлок в лесу. Теперь некоторые страницы начали пахнуть карамелью и знойным летом, пока Феликс старательно, высунув язык, рисовал ещё одного жителя. —Это клякса? — Хёнджин придвинулся ближе и слегка наклонил голову, рассматривая как листья деревьев падают этому самому чёрному нечто на голову. —Сам ты клякса, это чёрный котёнок. — Обиженно прогудел Феликс. —Примета плохая. —А ты знал, что на самом деле чёрные коты приносят удачу? Только если их кормить хорошо, обязательно каждый день. —А ты пробовал? — Хёнджин усмехнулся про себя. —Естественно. Каждое чёрное существо в мире нуждается в понимании и любви. И неважно, насколько страшным оно себя возомнило. Хёнджин замолчал. Он хотел что-то сказать, но не смог. Сам не понял, почему. —А ещё желательно шпроты к этому всему впридачу, ненасытным. — Хёнджин на эти слова наконец улыбнулся, и решил оставить свои размышления на ночь. Пока он тут, он не должен исчезать в кромках своего сознания. *** —Знаешь, что, Хёджин? — Они рисовали еще долго, уместившись на деревянной горке, иногда обмениваясь шуточными подколками, но все больше погружаясь в процесс. Феликс встал в полный рост, разминая поясницу, слегка щурясь, потому что солнце пробралось и под деревянную крышу. — Предлагаю тебе вместе махнуть к пруду. Только чур я за рулём! — А Хёнджин и не против. Он давно не покидал выхоженных до боли в ногах дворов, а поэтому в ту же минуту летит вниз за Ликсом. У Феликса солнце в глазах. Оно всё время каталось по кругу. Маленькое, словно карманное. Хёнджин следовал за ним, а верней, садился на багажник велосипеда, обхватывал Феликса за спину, после первой же кочки, попавшийся под колёса, слушал шелест шин о дорогу. Феликс ехал неспешно, можно было разглядеть залитые солнцем улочки. Сейчас почему-то они казались красочнее, ярче и теплее. Будто дети красками раскрасили. Казалось, что Феликс незаметно украл с собой кисточку с жёлтой краской, и сейчас ею разрисовывал город, детей и бездомных кошек, листья на деревьях, пока те махали вслед на прощанье. Хёнджин начал забывать о своём заточении в четырёх стенах комнаты. Ветер гладил щёки и играл с волосами, пока двое мальчишек устроились на небольшой лужайке рядом с водяной гладью —Я слышал, что тут кого-то утопили. Ребёнка, кажется. — Хёнджин вздохнул. — Он слишком жестоко умер. —Или получил новую жизнь. — Кивнул Феликс. Пруд находился в маленьком парке, находящимся в центре городка. Феликс наизусть знал дорогу, поэтому сейчас, довольный, лежал на высокой траве, наблюдая за белоснежными лебедями на другом конце озера. Слегка хмурился, когда видел, что их кормят проходящие мимо люди. Хёнджин сидел рядом, тормоша в руках какую-то травинку. —В тебе всегда столько оптимизма? —Во мне оптимизма больше, чем ты думаешь. — Ликс сверкнул глазами, но скорее больше в качестве хорошего знака, а потом устремил взгляд прямо в Хёнджина. Он будто пробрался внутрь, изучал его, все чувства, мысли, все, что только можно, а когда вышел ‐ улыбнулся. — Не бойся, тебя я не заражу. И от чего он был таким забавным? Неожиданно с середины пруда, где находился маленький домик для лебедей, выплыл ещё один житель. Лебедь был чёрным, почти как клякса от чернил в школьной тетрадке, очень сильно отличающимся от своих сородичей. Он оглянулся, а затем медленно поплыл к берегу. Феликс, увидев это, резко вскочил и подошёл поближе к воде, вынув из кармана большую булку, завернутую в бумажное полотенце. Хёнджин удивленно наблюдал за этим всем, сидя на своём месте, пока лебедь уже чуть быстрее подплывает к их берегу. Останавливается недалеко и ждёт, правда недолго. Феликс отрывает по кусочку от булки, что-то тихо приговаривая, пока Хёнджин из чистого любопытства не подходит ближе. —Я всегда кормлю только его. — Вопрос так и остаётся неозвученным, Феликс уже догадался. — Я один раз услышал, как люди говорили, что он не красивый, и уродливый, а потом закидали камнями. С тех пор я кормлю только этого лебедя. Ликс стал серьёзным резко, неожиданно и угрожающе. Солнца на радужках глаз превратились в луны, а пальцы еле видно задрожали. Хёнджин перевёл взгляд на лебедя. Единственное, что выделялось на нем - его оранжевый клюв, но ведь он не был уродливым. Это был единственный чёрный лебедь на весь пруд, поэтому его и считали странным. —Но он ведь не странный, он просто особенный, неповторимый. — Феликс после этого что-то добавил шёпотом, но Хёнджин не услышал, перепрашивать не стал. Лишь когда булка окончательно закончилась, Феликс поднялся, повернулся к Хвану, улыбнулся а потом застыл, смотря куда-то сквозь него. Улыбка тут же спала с лица, будто её там и не было. Ветер стал грубым, и бил по щекам. Хёнджин было повернулся и увидел группу высоких подростков, но Феликс тут же потащил его в другую сторону. —Бежим, пожалуйста. — Шёпотом. Снова восседая на багажнике велосипеда, Хёнджин оглядывался назад, в попытках понять, что происходит, и что это были за подростки, но Феликс гнал так быстро, что это стало невозможным. Неожиданно стало некомфортно, Хёнджин поджал губы, боялся посмотреть на Феликса, даже после того, как они обогнули почти весь парк и остановились возле одинокой скамейки. —Прости... — Феликс снова кидает велосипед на землю, пока Хван скромно топчется. — Подожди меня, я сейчас приду. И снова исчезает за считанные секунды. Хёнджин всё ещё не может понять, то ли он так медленно моргает, то ли у Феликса суперспособности какие есть, но это уже не важно. Опускаясь на скамейку он чувствует, что снова опустошается. Сегодня это произошло намного медленнее, чем обычно, и неужели из-за этого Феликса? А Феликс к слову, уже вернулся обратно, держа в руках два маленьких стакана с лимонадом, в качестве извинения. Под звон цепи велосипеда и тихий топот кроссовок, они направлялись обратно и болтали о всякой ерунде. Феликс рассказывал, как разрисовывал обои в комнате, а потом делал венки из одуванчиков, а Хёнджин увлечённо слушал. Он всё чаще молчал и кивал, но, кажется, Феликсу нравилось что его слушают, поэтому во всех красках болтал о своей жизни. Так наивно и легко, что Хёнджину было даже иногда завидно. Почему же у него все не так? —Ты же придёшь завтра? — Феликс стоял возле той же горки, где они и встретились. Дети только-только разошлись по домам, поэтому на площадке кроме двух одиноких фигур никого не было. Сверчки окутали весь двор. —Конечно! — Хёнджин кивнул. Феликс улыбнулся, но взгляд опустил. — Почему же я не должен? —Из-за меня.. — Феликс остановил себя, испуганно взглянул на Хёнджина, и замаскировал все ещё одним смешком. — Я жду тебя здесь же, приходи обязательно! И исчез. Снова. Только теперь после себя оставил шуршание колёс велосипеда, и звон цепи. Хёнджин особо не понимал, к чему тот клонит, но засыпал ночью с мыслью о том, что завтра снова его увидит, убедится снова, что Феликс – не сон или иллюзия, хоть и сплошная загадка.