Багровое сердце

Феликс торопливо пересекает двор, перелезает стальные жгуты забора и бежит по куску двора, отсеченным гаражами. В руках сжимает железную коробку, и внимательно осматривает каждую дверку гаража, стараясь найти нужную, и почти тут же на неё натыкается - увешанная какими-то гирляндами на батарейках, которые уже давно не работают, но их все не снимут, она приветственно блестит ручкой. Феликс поправляет свитер на плече и осторожно дёргает дверь на себя. Внутри не стоит машина, как положено обычному гаражу, поэтому там живет лишь пыль. Она светиться на солнце, и кружится в самой середине, оседая на полу и полках с инструментами. Под полками, к стене приставлен большой стол, на котором беспорядочно валяются инструменты: ножовка, отвёртки, гаечные ключи, шурупы, гвозди, молоток и ещё много чего. На полу лежат громоздкие железки, ни то что-то от какого-то двигателя осталось, ни то просто бесполезные устройства, соединенные в одну кучу. В другой стороне, прямо под маленьким окошком, стоит маленький столик с одним пластиковым стулом. Солнечные лучи пробрались внутрь, и медленно скользят по спинке стула, будто его поглаживая. Феликс ещё пару секунд удивленно озирается вокруг, но потом смело направляется к стулу, по дороге успевая рассмотреть, что появилось нового на большом столе, и незаметно подложить железную коробку на самый край - оттуда её хотя бы можно было разглядеть среди таких же похожих на неё штук. Плюхается на стул, рассматривает потолок, по которому ползут мухи и божьи коровки. Высчитывает секунды постукиваниями ногой, вторую прижимает к себе и теребит конец неровно срезанных штанов. Дёргает за нитки, на каждой из которых впитались остатки гуаши, пока сама ткань еле сгибается от нескольких слоёв краски, и хрустит при ходьбе. Феликс извлекал из этого только плюсы: не слышно, как при движении хрустят кости, и на солнце рисунками можно было кого-то ослепить. Не то, чтобы Феликс хотел это делать - рисунки сами прыгали в яркие лучи света, и сверкали разноцветными пятнами. Но сам Феликс не позволял им долго это делать, чаще убегал в тень, или сидел под крышей домиков на детской площадке, лишь грустно наблюдая за детьми, впитывающими в себя солнечные лучи. Феликс соткан из солнца. Он вырос одинокими дикими ромашками в степи, где нет никаких деревьев, где весь день беспощадно жжётся солнце, и летают лишь одни жучки. Он своими белыми лепестками гладит сухой воздух и мелкие травинки, укрывает под собой муравьёв, а на макушке с радостью принимает пчёл и шершней. Он одинокой горсткой цветов выделяется среди желтых колосков и высушенной травы. Таким он был, таким он и будет. Таким себя считал маленький мальчик, что не может выйти в летний двор без закрытой кофты и длинных джинс, постоянно перед выходом израсходовающим пол тюбика солнцезащитного крема. Он старается уходить от света, от тонких ручек солнца, что протиснуться даже в самую маленькую щель, но горит душой и сердцем, когда ловит их на себе. Но с каждым днём в заженным сердце умирала одна ромашка. Она жёлтой макушкой и белыми лепестками кренилась к земле, не могла на себе больше вместить никаких насекомых, перегараждая путь муравьям. Лепестки распадались от наступивших на них детских сандалий, или кружились и улетали от рук очередного гадальщика-одиночки. Было грустно, но Феликс не мог жаловаться. Жаловаться, по его мнению, было-то и не на что - он должен поддерживать других, ведь они точно такие же, обиженные на кого-то, или глубоко задетые кем-то, пугливые до дрожи, но все ровно такие же светлые, пусть и не сразу заметные. Феликс радовал каждого, не упускал из виду дворовых кошек, дарил сладости детям на площадке, все было только ради света в их глазах. Это было большой благодарностью, радостью, что заседало под сердцем, но будто все ещё не могло заполнить тело до конца. Будто чего-то не хватало, но Феликс все всегда скидывает лишь на свой характер. Морщится от надоедливого жужжания над головой. Там уже долго кружит майский жук что все никак не может найти выход из гаража, а в руках гнётся старый журнал с детскими загадками, который был найден где-то под стулом. Там животные с выпученными глазами пляшут на каждой странице, веселятся и болтают, пока Феликс перелистывает страницы, зевая. Думать стало не особо интересно, а как проводить дальше время он не знал. Глазные яблоки вяло перекатываются туда-сюда, пока не натыкаются на ещё одни - такие же тёмно-коричневые. Голова Чана выглядывает из-за приоткрытой двери с улицы, и рассматривает Феликса в ответ. —Давно тут? — Чан, как только его обнаружили, влетает внутрь, закрывая за собой дверь. Феликс оживляется, и откидывает журнал в сторону, пока от него отлетают ещё две страницы. —Вечность тут сижу! —А чего не на улице? —Там скучно и солнце. — Феликс, не вставая со стула, вьёживается в мягкую пряжу свитера, которая потом орнаментом отпечатывается у него на руках. — Я подношения принёс. Чан смотрит туда же, куда и Ликс. Замечает железную коробку, непонимающе смотрит на неё, а потом снова на Феликса. Тот хихикает. —Это благодарность. Подарок. — Разъясняет. Чан теряется ещё больше. —За что? Феликс жмёт плечами. —За дружбу. Дружеский подарок. Просто так. Не слышал? Чан все также осторожно подходит к коробке и открывает. Феликс от нетерпения вскакивает со стула, и осторожно наклонившись, наблюдает за реакцией. Глаза Чана отражают содержимое: маленький плюшевый зайяц с пуговицами-глазами, у которого неровно сшиты ноги и тело, несколько пакетиков чая с какой-то ароматной ягодой, гора самых разных конфет, от леденцов до шоколадных, небольшие печеньки с бумажкой-предсказанием внутри, пару мячей-попрыгунчиков из автоматов перед магазином, длинная упаковка мятной жвачки, засушенный четырёхлистный клевер, наклеенный скотчем на бумагу, а по углам тетрадные листы, сложенные в виде лягушки, зайца и кота. Чан дышит осторожно, будто ему в лёгкие всадили иголки, пальцами перебирает содержимое, засматривается на каждую вещь, крутит её перед глазами. Поднимает взгляд - Феликс нетерпеливо качается на пятках, пока его глаза горят ярче солнца, а на щеках снова прыгают ямочки. Он кажется, радуется даже больше чем Чан, когда его сгребают в хаотичные объятия, и взъерошивают волосы на макушке. Смеётся, шуточно отбивается, поправляет вечно сползающий свитер и рассказывает про каждую вещь новую историю. Чан слушает внимательно, не перебивает и кивает. По его виду казалось, что он готов вот-вот заплакать. Феликс это заметил, и между репликами вставил: —У меня салфеток для носа с собой нет, учти. — и как не в чем не бывало продолжает трещать про найденную в кладовке ткань, и украденные у матери нитки для плюшевого зайца. Чан слегка усмехается, шмыгает носом, но не роняет ни слезинки. Чана легко заставить что-то чувствовать. Феликс-то знает, после того, как успокаивал его после нудных драм, которые показывали по телевизору, где в конце обязательно кто-то должен был умереть. Феликса не волновала та смерть, он-то и героев прочувствовать не успевал, но Чана такое задевало за край души. Его вообще легко задеть, поэтому Феликс уже давно пустил под него корни, и вырос перед ним огромной горой, что всегда успокоит, что всегда поддержит - всевидящим всех эмоций быть намного легче. Чан еще раз притягивает близко к себе, кладет лоб на плечо, шепчет что-то наподобие "спасибо". В складках пушистой пряжи уже толком и не разберешь. —Ты опять пропал. — Чан все ещё не отпускает, поэтому тёплое тело в его объятиях безформенно болтается, но все ещё умудряется говорить. —Я не пропадал. Я спал. —И сколько же ты проспала, спящая красавица? — Феликс едва сдержал улыбку и чуть не пихнул локтем Чана в ответ, лишь вздыхает от безнадежности. Чану не наврешь, он все равно до конца будет выпытывать правильный ответ. —Не хочу об этом говорить. — Феликс наконец выпутывается из длинных рук и облокачивается на стол, поглядывает в сторону коробки. Чан тяжело вздыхает, хватает первый попавшийся инструмент, крутит в руках, но не замолкает. —Ты до сих пор никому не говоришь об этом? —Они меня почти не трогают! Не хочу никому больше доставлять проблем. — Феликс смело смотрит прямо в глаза, пока Чан боится даже голову поднять. Будто маленького ребёнка отчитывают за разбитую вазу. — Всё в порядке, я просто не буду попадаться им на глаза. —Уверен? Я все ещё могу рассказать... —Мама устала менять школу. У неё своих проблем выше крыши, а тут ещё и я появлюсь, когда она только начинает радоваться тому, что у меня появился ты и остальные с чердака. — Голос Феликса разрезает беззаботную тишину в гараже. — Тем более школьные дни намного скучнее, когда никого из класса не знаешь, а тут всегда есть ты и Минхо. Со мной правда все хорошо, не беспокойся, пожалуйста. Феликс поглаживаниями по плечу уверяет в своих словах и опять улыбается. Искренне, чисто. Чан наконец поднимает голову и пытается найти во всём этом фальшь. Он ведь видел Феликса. Феликса, руки которого раньше были пятнистые от синяков, мерцающие синеватым оттенком, завораживающие и пугающие. На почти белой коже, словно капли от чернил, они тогда расплывались и скакали с места на место, кажется, не собираясь сходить совсем. Они не успевали, как появлялись новые, стремительно растущие. Руками Феликс тогда защищался, а потом прятал их в мягкой пряже свитера - от солнца и чужих глаз. Улыбался, смеялся, забывал о них, и больше не замечал. Старался не замечать, но кляксы наверняка болели, горели, разжигали на коже обиды детей, превращали их в боль, которая как-то попадала в сердце. В самой середине она срасталась, сжималась и пульсировала. Феликс принимал её всю, без остатка оставлял у себя, и своими же руками превращал в слова, или стеклышки, лежащие на подоконнике - иначе зачем нужно было хоронить каждое в металлической коробке от печенья во дворе? Феликс просто не мог ответить, не мог никому сказать. Вернее он говорил - Чан понимал, хотел спасти, но сам боялся. Если встанет за защиту его тоже зашугают как маленького котёнка. Он просто не может, оттого и отчаянно хочет что-то решить, но что? Феликс уверяет, что все хорошо, синяки давно уже спали с рук, а действия превратились лишь в насмешки, но Феликс до сих пор остался таким же. Может ли Чан сделать хоть что-то хотя бы сейчас? —Я приду завтра на чердак, передай Чонину, чтобы притащил колоду карт, я обещал научить его как в них играть. — Феликс, не смотря не на что остаётся все таким же, все так же весело щебечет, будто это его не заботит совсем. Чан в ответ улыбается, кивает. —Обязательно. — Пытается убрать все ненжные переживания из головы, но мысли действуют по другому. Они формируются, стирают все переживания, но голова от этого легче не становиться. Чан лишь понимает, что слишком слабый для Феликса. Он недостаточно старается, он недостаточно помогает. Он сам недостаток, но Феликс уверяет его, что это совсем не так. Он не понимает, или просто закрывает глаза, Чан не знает, но все равно требует от себя больше. Нужно делать больше для всех, нужно стараться стать опорой для кого-то, а не видеть, как он сам нуждается в этом... Хрустальные капли дождя ударяются о крыши, зонтики, тротуары и листья на деревьях, отчего те гнутся под этим весом. Глазные яблоки не отлипали от окна - провожали дорожки, оставленные каплями на окне. Веки смыкались, а тихий и однотонный монолог учителя сливался с шумом дождя и неимоверно убаюкивал. Чан краем уха улавливал некоторые отдельные фразы от учителя, но даже не пытался вникнуть, это было бы бесполезно. Весь класс был сонный и тёмный, возможно отчасти из-за того, что лампы в кабинете не горели. Ручка лежала рядом с чистой тетрадью - несвойственно для Чана, который считался тем, у кого всегда можно было найти конспект по истории. Рядом пустовал еще один стул. Все в классе давно были разбиты на группы и парочки, все общались друг с другом вот уже кажется больше тысячи лет, а Чан был словно инопланетянин. Один почти всегда, хотя никогда не позволял себе чувствовать одиночество. С каждым днём, правда, это было все труднее - обед он пропускал из-за постоянно занятых столов, а на уроках для него будто выделяли отдельную парту. Было не обидно, скорей.. беспомощно. Чан сам не мог завести с кем-то разговор, или начать общение, из-за этого постоянно винил лишь себя. Было не особо понятно, что с этим делать, но он не сильно собирался над этим думать. Мутные глаза с окна перескочили обратно в класс. Все дети боролись со сном, что-то лениво писали в тетради, или рисовали на полях. Чан, не обнаружив ничего нового, хотел было повернуться обратно, к скудному пейзажу, но его глаза неожиданно наткнулись на другие, устремленные прямо на него. Мальчишка смотрел на него пронзительно, но довольно нежно, кажется. На его глаза падали абсолютно белые пряди волос, которые на концах скручивались в колечки. Когда он заметил, что Чан наконец поймал его взгляд, пару раз дёрнул белыми ресницами, а потом ярко улыбнулся. В классе сразу стало теплее и солнечнее. Чан даже забыл, что сегодня на небе тучи чернее чёрного, и никакого солнца быть не должно. Он улыбнулся в ответ мгновенно, даже не задумываясь. Мальчишка кивнул довольно, а потом снова развернулся к доске. Летающая пыль в классе будто начала искриться, но остальные дети этого не замечали. Сидели, будто ничего и не произошло. Чан растерянно осмотрелся, а потом в надежде поймать ещё один такой взгляд начал выискивать белый затылок. Нашёл не сразу, но мальчишка лишь крутил в пальцах волосы и заинтересованно что-то складывал из тетрадных листов. Рядом с ним тоже обнаружилось пустое место, но он кажется не был этим так сильно огорчён, как Чан. Было удивительно странно, но остальная часть урока протекла не настолько скучно, как ожидалось. Чан, скрывая, улыбался воспоминаниям, и откручивал корпус старому тостеру - тот совсем выдохся на днях и не мог в себе даже секунды продержать ломтик хлеба. Феликс крутился где-то рядом, предусмотрительно осторожно переложивший коробку с большого стола на стул, где до этого сидел, и подавал время от времени инструменты, а потом задумчиво наблюдал за процессом. Чан иногда шептал недовольно - будь тут Чанбин, они бы вдвоём быстро справились с этой проблемой. Но тостер и сам непрост - от него детали летят почти во все стороны, а Феликс их подбирает, крутит в руках, заинтересованно рассматривает. Чан иногда это замечает, усмехается про себя. Феликс тогда почти что спас его, так почему он не может ответить ему тем же? В ноябре часто идут дожди, даже, наверно иногда, слишком. Дождь заволакивал собой почти весь город, покрывал собой и всю зелень парка. Возле пруда было мокро и тихо, не считая капель, бьющих об воду, и лягушачьего кваканья. Чан, положив голову на руки, наблюдал за лягушками, то и дело выскакивающих из воды на большие камни. Волосы свисали мокрыми прядями, а толстовка промокла до нитки. Холод осторожно пробирался под одежду, но Чан не обращал внимания - он снова копался в себе, в своей голове и уже, был готов наконец раскопать там целую яму. Но встречаясь взглядом лишь с несколькими лягушками, только протяжно вздыхал. Наверно лягушки все же были самыми лучшими его спутниками - не отвлекают, не занудствуют, лишь молчаливо наблюдают. Так, наверное, на болоте можно и всю жизнь провести. Но от таких грандиозных планов его выдернуло далеко не чьё-то кваканье. Чьи-то шлёпающие о мокрую землю шаги сзади заставили Чана повернутся, и он снова встретился с теми глазами из класса. Мальчишка возвышался над головой, стоял рядом в больших резиновых сапогах и жёлтым зонтиком в руке. Он без особого приглашения подошел еще ближе, и накрыл зонтиком Чана, уверенно улыбнувшись. Чан от неожиданности не мог ничего особо и сказать - он и не думал, что снова встретит его, потому что тот, кажется, после того дня пропал из школы насовсем, где бы Чан него не искал. Но мальчишка прямо сейчас стоял перед ним - настоящий, вроде даже ещё более улыбающийся, чем тогда. Он сначала тихонько тоже наблюдает за лягушками, а потом садиться рядом на свободный камень, все ещё придерживая зонтик так, чтобы они вдвоём под ним умещались. Никто друг другу так ничего и не сказал — до самого окончания дождя они сидели в полной тишине, наблюдая за скачущими лягушками. Тишина эта была нисколько не неловкой, скорей было даже приятной. Этот мальчишка излучал от себя тепло, разливал его по всему пруду и наполнял им всех вокруг, но в данный момент именно Чана. Было тепло, несмотря на обдувающий ветер. Было уютно, несмотря на грязь под ногами. Впервые было не тоскливо. Дорога обратно выпала обоим в одну сторону, поэтому Феликс старался как можно заполнить чем-то тишину вокруг них, и первый начал говорить: —Я Феликс, будем друзьями? Ты забавный! Ой, а тебе-то не холодно в таком виде? Тогда впервые Чан отделился от слова "одиночество", перестал быть с ним одним целым, и с тех пор в его жизни пустота начала заполнятся чем-то живым, чем-то настоящим... Феликс будто поселился у него дома, часто забегал в магазин отца, помогать с товарами, если за это дело запрягали Чана. Был с ним рядом на улице, болтал на скучных уроках в школе, даже сейчас заинтересованно следил за починкой тостера, хоть и не разбирался в таких вещах. Феликс сделал для него почти все, и до сих пор продолжает делать. Но что Чан? Что такого делает он для Феликса, чем отдаёт свою благодарность? Чан не находит ответов на собственные вопросы, и слегка огорченно наконец закручивает корпус тостера. Феликс его почти сразу же тестирует, радуется починке как маленький ребёнок снова работающей машинке. —Отлично, теперь снова можно пополнять наши запасы хлеба! — Феликс пестреет, а Чан слегка смущается. —Дали бы Чанбину - он почти не разбирая уже бы починил. —Но сейчас-то его тут нет, так что, будте благородны, примите мои благодарности на свой счет, мистер Чан. — Феликс снова ехидничает, качает головой, передразнивая. Чан на это лишь закатывает глаза и машет рукой, вроде соглашась, а вроде и не нет. —Вот бы сейчас тостов навернуть, я снова ничего на завтрак не съел.. — Феликс ставит страдальческий тостер обратно на стол, и задумчиво постукивает пальцами по поверхности. Чан понимает, что наконец настал его выход - хотя бы небольшая благодарность даже за подарок в железной коробочке. —Бабушка сегодня блины испекла, а там чуть ли не целая кастрюля получилась... Поможешь мне в их истреблении? —Ты ещё спрашиваешь? — Феликс подскакивает сразу, как только слышит упоминание о блинах и уже через пару минут сам толкает Чана на выход - тот еле успевает схватить с собой железную коробку. — Давай быстрей! Феликс, приободрившись блинами, скачет по улицам чуть впереди Чана, постоянно его подгоняя, пока тот не может перестать улыбаться в ответ. Завтра он наверняка как обычно появится на чердаке, словно за эту неделю с ним ничего не случилось, продолжит петь и сочинять на ходу песни с Чонином, рисовать глупые картинки в тетради Джисона, дразнить Сынмина, будто все так и должно быть. Так все и происходит, и Чан до сих пор не понимает, почему он не может не на что повлиять. Слабак. Ужасный слабак.