Багровое сердце

В школьных коридорах было шумно, так ещё и толпы детей сбивали с ног. Хёнджин тихо и недовольно шёл по стенке, особо не на кого не заглядываясь, таща тяжёлую от учебников сумку за собой. В мыслях уже давно была идея не появлятся в школьном здании до начала летних каникул, но в сознании в такие моменты вставало лицо отца. Разочарованное и расстроенное своим сыном, оно растекалось, превращалось в ужасно недовольную гримасу. Хватит с Хёнджина, достаточно он за всю жизнь разочаровал его. Не хотелось получать по шапке за прогулы и возможный вылет из школы не только от учителей, но и от него тоже. Ужасный, ужасный. Безответственный. Хёнджин старается выгнать все мысли из головы, прячется от них в каком-то из классов. Пустой и тихий, он лишь нагнетает ещё больше разочарования. Хёнджин тихо вздыхает, обращает внимание на одиноко стоящий рядом с дверью пластмассовый скелет. Поправляет череп, который держится там на одном честном слове, прикидывает на кого может обрушиться тирада учительницы о его окончательной поломке. Звонок за дверью кабинета сопровождается топотом детей и скрипом открывающихся в класс дверей, а затем там поселяется звонкая тишина. Хёнджин на это никак не реагирует, лишь мнётся все у того же скелета, а потом идёт к окну. Выходить из тихого кабинета не хочется совсем, а слушать оры учителей на уроке так вообще. Может если бы не очередная ночная тревога, стучащая по косточкам, было бы легче. Если бы она не съедала на своём пути все остатки чувств, поселившейся в груди после чердака было бы не так грустно. Хёнджин уже забыл все прикосновения оттуда, все чувства, почти все ленивые разговоры на диване, и перед глазами осталась лишь яркая картинка. Будто сладкий сон, в который, сколько не засыпай - обратно попасть уже не получится. Хёнджин пробовал, каждую ночь засыпал в надежде, что снова будет сидеть на коврах из ворса, снова ощутит чаинки со дна чашки на языке, снова будет разглядывать разрисованные стены, но этого не случалось. Хёнджин пробовал каждый день. Сидел на детской площадке, ходил вокруг, искал те звезды на асфальте, но даже их не оказалось, как и создателя. Феликс резко растворился, будто в жизни его никогда и не было. Хёнджин пробовал моргать - вдруг тот как всегда убежал куда-то быстрее лучей солнца, но нет. Не было слышно звона его велосипеда, нигде не было видно белой макушки. Когда Хёнджин отчаялся найти Феликса, решил искать чердак. Ходил по улицам - те, уже казалось, не заливались жёлтыми лучами солнца. Небо серело дождевыми тучами, листья деревьев колошились от маленьких капель, дети прятали кисточки с красками и бежали домой. Хёнджин бродил от козырька до козырька - заглядывал во все дворы, разглядывал все трёхэтажки, но не мог найти, не мог вспомнить, где стояла именно та. Как будто с исчезновением Феликса в его дворе, Хёнджин потерял единственную ниточку, ведущую к чему-то волшебному. Каждый вечер вспоминал лица обитателей чердака. Искал их во всех, и каждый раз отчаивался. Нигде не видел хоть немного знакомых глаз или улыбок, оттого мир вокруг снова стремительно быстро сузился до единственного двора. Неделя, кажется, срок недолгий, но за все эти дни Хёнджин перебрал в себе все эмоции. Снова начал копать себя, снова всю ночь сидел с фонариком под одеялом, старался читать сложные книги, даже учебник по химии достал - и этого все равно было мало. Недостаточно, чтобы забыть, недостаточно, чтобы смириться. Про него снова забыли? Он снова ненужный? Почему маленький Хёнджин внутри всё ещё мечется к чердаку? Хёнджин отчаялся настолько, что смог заставить притащить себя к школьным воротам. Вглядываясь в каждого школьника, всматриваясь в каждую деталь, чтобы найти хоть что-то знакомое, он тихо обитал на уроках, и в коридорах, под острыми, как нож, взглядами учителей. Кажется, если бы они могли, то точно пробили бы в нём дырку, и Хёнджин сторонился их на всякий случай. Но только за весь день кроме бесконечного блуждания от упрёков, наблюдением и поиском он вымотался. Так никого и не обнаружив, Хёнджин снова начал растворяться. Он боялся, что за потерей людей он потеряет и те воспоминания, единственные лучи света, что он смог утянуть к себе в карман. Единственные лица в солнечном свете. Единственные, которые наверняка жгли как настоящее солнце. Хёнджин даже удивился, как он не схватил там солнечный удар, но сейчас кажется до него наконец он дошёл, причём вместе с галлюцинациями, потому что перед ним резко возникло одно такое лицо. Оно появилось неожиданно - из маленькой каморки, в которую суётся иногда только уборщица, чтобы тряпку смочить или ведро поменять. Появилось, и тоже удивленно покосилось на Хёнджина, прижимая салфетку к носу. Появилось так легко, будто оно не появлялось в жизни Хёнджина неделю, а максимум пару дней. Пару секунд между ними повисло молчание. Хёнджин моргнул пару раз, но лицо не исчезло, даже ещё лучше прояснилось, потому что перед ним стоял Минхо. Настоящий и живой. Не как во сне. —Оу, привет? — Минхо звучал приглушённо, возможно из-за руки, которая держала салфетку, что к слову, начинала окрашиваться красным. Хёнджин сначала разглядывал его, словно зачарованный, стараясь поверить в то, что перед ним действительно тот, кого он знает, но потом спохватился и бробубнил в ответ то же самое. —Не ожидал увидеть тебя тут. — Минхо, все ещё придерживая салфетку, накидывает на себя сумку. — ну, ээ.. я тогда пойду. Хёнджин проводил его глазами до двери кабинета, а потом пришёл в себя. Его единственный выход из запутанного комка мыслей сейчас снова может пропасть. На этот раз может и навсегда. Коридор оживляется звуками скрипучей двери кабинета биологии и топотом двух пар ног - одни догоняют другие. Хёнджин довольно быстро оказывается рядом, и кажется вовремя. Минхо уже не хватает одной салфетки, кровь льётся бесконечным ручьём. Хёнджин находит где-то в глубине кармана пачку носовых салфеток и протягивает Минхо. Тот благодарит лишь глазами. —Это кто тебя так? — Хёнджин слегка обеспокоенно рассматривает лицо - заметил маленькую ссадину на его щеке. —Никто. Оно само периодически хлещет, забудь. — Минхо прикладывает к носу новую салфетку из пачки. — Лучше на урок иди. —Может к медсестре? — Хёнджин не слышит последних слов, или просто игнорирует, на что Минхо, кажется, раздражается. —Она мало чем поможет, только нос опять ватками своими заткнёт. —Ну вот как раз, не будет настолько много крови. — У Минхо на лбу написано всё его возмущение, но он быстро сдаётся, а Хёнджин же просто надеется, что в него после этого не прилетит что-то тяжёлое, как та подушка в Джисона. Из столовой рядом с медкабинетом гремят посудой, и судя по запаху, готовят. Хёнджин никогда не понимал, почему все считают еду оттуда съедобной, потому что его всегда от одного лишь запаха уже воротило, а увидеть творение горе-поварих вживую так вообще... Но и дома он не сильно был в восторге от еды, что готовил отец, поэтому иногда, совем изнемогая от голода, ему приходилось давиться кашей с невкусным, даже особо ещё не растаявшим, куском масла посередине. Но только иногда. Отец не возмущался насчёт рациона питания Хёнджина. Он вообще особо никогда не возмущался. Мог готовить рис, без слов ставить глубокую тарелку с ним Хёнджину на стол и снова пропадать. Рис у него, к слову, всегда подгорал и слипался, он так и не научился за эти года готовить его. Научился только жить в одной квартире с Хёнджином и одновременно в другом мире. Хёнджин видел его только раз, может два, в неделю - опухшего, уставшего, но самое страшное - молчаливого. Ни слова не говорящего, с пустыми, тёмными глазами. Хёнджин уже забыл, каким был отец до этого. Он точно умел смеяться? А любить? И заботиться? Умел бы сейчас, не был бы похожим на себя самого. Умел бы говорить больше двух слов в сторону сына - точно бы превратился в незнакомца. Но разве он сейчас все тот же родной, тот же любимый? Тот же знакомый, как и раньше? Хёнджину не хватало воспоминаний для того чтобы понять. Не хватало человека, которого он бы помнил таким же счастливым, потому что он себя еле-еле узнавал. Перед глазами почему-то неожиданно вылез Чан. "Чердак похож на твои рисунки" Неужели чердак похож на самого Хёнджина? Неужели Хёнджин такой же разноцветный, тёплый, мигающий, согревающий, успокаивающий? Нет, на него не похоже. Похоже на Хёнджина в прошлом - лет так в тринадцать точно. Тот Хёнджин точно был бы в восторге от такого комплимента, но не нынешний. Но неужели нынешний такой ужасный? Под такой аккомпанемент мыслей, из кабинета наконец выходит Минхо, с кусочками ваты в носу, явно этому не особо довольный. —Доволен? — Резко выплевывает он, и закрывает дверь кабинета. Теряется правда тут же, замечает, насколько Хёнджин выглядит растерянным и чуть смягчается. — Ладно, спасибо, что помог. Я пойду. Хёнджин все ещё растерянно смотрит на то, как Минхо снова старается сбежать, но в этот раз от него не отстает, стараясь наконец захоронить самокопание в своей голове. —Сбегаешь? — Минхо корчит хитрую ухмылку. —Не могу тут больше находиться. — Хёнджин треплет конец своей кофты, озирается по сторонам, но полагается на Минхо, идёт за ним следом. —Ясно. Они проходят мимо главного входа - спешат к запасному, чтобы уйти без претензий и расспроса охранника. К счастью тот выход почти никогда не закрывают, так что дверь, пусть и с трудом, но выпускает двоих на залитую солнцем улицу. Хёнджин всю дорогу плелся сзади Минхо, даже особо не уточнив, куда тот направлялся. В душе надеялся конечно, что он приведет его к чердаку, поэтому всю дорогу на всякий случай читал синие таблички на домах с названием улиц. Забавно, что всего лишь один единственный чудак в его дворе и один единственный чердак в забытой всеми трехэтажке смогут настолько его заинтересовать. Наверно он от беспощадных атак безумных мыслей в черепной коробке совсем с ума сошёл. Битые двадцать минут дороги Хёнджин еще и тащил за собой целый мешок мыслей и предложений, как ещё можно было бы начать хоть какой-нибудь разговор, но так и не осмелился хоть что-то сказать. От этого молчание превратилось из пустого и стеклянного в колючее и неловкое. Оно заставляло, насильно пыталось подтолкнуть сказать хотя бы что-то, но фигура Минхо впереди все еще была чужой, неизведанной. Тем более он сам кажется не особо горел желанием ещё что-то обсуждать, даже не оглянулся назад ни разу, что Хёнджин воспринял как молчаливый отказ от разговоров. Шаги стихли в гробовом молчании небольшого дворика, и тихом, но каком облегчающем для Хёнджина, приветствии знакомой трехэтажки в виде еле слышного скрипа труб. Всё то же здание, с ослепляющими наклейками на окне и теплым чаем в разноцветных кружках. Хёнджин даже не думал, что настолько соскучился по пустому подъезду, отбивающим все звуки от своих стен, и по разноцветной двери на чердак. Минхо вошёл первым, сразу бросил сумку в какой-то угол, и лениво упал на диван, закопавшись в подушки с головой. Хёнджин зашёл следом - закрыл дверь и снова замялся. В нос ударил все тот же запах мяты, только теперь дополняюшего его сладкого запаха не было - вместо него появился новый аромат, похожий на тот, что обычно исходил от разноцветных букетов цветов в стеклянной вазе. Такие букеты обычно стояли у него дома на подоконнике в кухне - мать каждое утро наслаждалась из запахом, трогая нежные лепестки такими же нежными пальцами. Хёнджин кусает губу чуть ли не до крови, закидывает те воспоминания цветными флажками и подушками с чердака, а потом начинает глазами искать знакомую белую макушку. Вместо неё сначала спотыкается глазами о Джисона - тот очень увлечённо что-то пишет в потрепанной тетрадке, постукивая ногой какой-то ритм. В ушах наушники, а плеер с музыкой лежит на столе. Не удивительно, что он не заметил, как на чердак пришли ещё двое, но Хёнджин уже об этом не думает, и рыскает взглядом дальше. Находит чьи-то ролики на полу, уже дремлющего Минхо, стопку книг, возвышающийся в уголке, но не видит больше никого, и не понимает, стоит ли ему расстраиваться и снова сбегать домой, или все же дождаться всех до вечера. Отдав предпочтение второму варианту, он наконец проходит в глубину чердака, прямо к чайнику. Как не странно, чайная медитация вместе с какой-то замудренной книгой, найденной в комоде помогает ненадолго забыть о сегодняшних событиях, и с головой уйти в другой мир. Отвлекал его разве что Джисон: первый раз только одарил восклицаниями о возвращении и долгим приветствием (правда теперь без обьятий, как в первую встречу) а во второй дал почитать стишок, что он сам только что сочинил в той тетрадке. В каждой строчке смешалось несколько цветов - Джисон купил в канцелярской лавке карандаш, который рисовал сразу тремя цветами. Красный и жёлтый были самыми заметными, пока оранжевый можно было еле отличить от того же красного. Но это ни капельки не мешало Джисону изрисовать этим несчастным карандашом почти все страницы тетрадки. Из-под голубых линий вырастали сады, плавали киты и скаты, сверкали глазами-изумрудами маленькие котята. Они живут на разных страницах, но кто знает, может, когда тетрадку закроют и забудут на столе, они будут ходить к друг другу в гости, перескакивая со страницы на страницу? Пока Хёнджин был занят рассматриванием чужих творений, Минхо успел проснуться и вытащить откуда-то пластиковую упаковку лапши. Пока чайник кипятился, он начал мерить чердак шагами - пять налево, пять направо. Десять по горизонтали, и девять в ширину. Хёнджин отчего-то начал считать вместе с ним, забыв о том, что заниматься он планировал чем-то другим. Может отвлёкся, потому что это "что-то" было слишком скучным, хотя, он даже ещё не придумал, что бы это могло быть. Минхо это заметил, что-то нащупал в кармане, кивнул сам себе, а потом наконец подошёл к Хёнджину. —Скучно? Хёнджин настораживается, пожимает плечами. Что ему ещё сказать? —Пойдём со мной. Хоть узнаю тебя получше. — Предлагает Минхо, и не дожидаясь, идёт к выходу. Хёнджин сначала не двигается, потому что особо не хочет снова чувствовать вину за то, что не знает о чем он может говорить, но потом его взгляд падает на одиноко сидящего Джисона на диване. Кажется он поменялся местами с Минхо, потому что выглядел так, будто заснёт прямо сейчас, почти в обнимку со своими песнями из плеера. Делать особо нечего, потому что книга стала очень скучной, понаблюдать ни за кем нельзя, и именно поэтому Хёнджин наконец встаёт на ноги, и пусть неохотно, но движется к разноцветной двери. Минхо сидел на подоконнике на лестничной площадке, и щурясь смотрел на пустынную улицу - видимо зрение у него никакое. Солнце, которое готово вот вот сесть за горизонт, обволакивает его лицо, поглаживая острые коленки, плечи, которые торчали даже через большую кофту, и ярко выраженные скулы на щеках. Только сейчас Хёнджин увидел, насколько Минхо действительно был хрупкий. Он отчего-то напоминал тот пластиковый скелет в кабинете биологии - не сколько внешним видом, сколько одиноким состоянием, отражающимся в глазах. Тот скелет ощущался точно так же. —Садись. — Резкий голос отрывает Хёнджина от рассматривания чужих состояний. Минхо кивает на другую сторону подоконника, дёргает рукой, а Хёнджин успевает заметить в ней дымящую сигарету. — Я не кусаюсь. —А почему думаешь, что должен? — Хёнджин присаживается на холодный подоконник, подтягивает одну ногу к груди. Он решает сказать, что первое придёт в голову, и не стыдиться этого. Второй вариант сразу отлетел. —Мне показалось, что ты так думал. Решил опровергнуть. — Дым от сигареты летит в приоткрытое окно, Хёнджин чешет нос и не знает что ответить. Минхо попал в точку, но разве ему самому не обидно думать о себе вот так? И кажется смятение на его лице было слишком заметным, потому что Минхо отмахивается. — Забей, не засоряй этим голову. Хёнджин слушается, но не засорять голову у него не получается никак. Продолжает сидеть, неосознанно царапать кожу на коленке, и думать-думать-думать. Слишком много думать. —А, да, прости. —За что ты извиняешься? — Не понял Минхо и снова прикусил сигарету. Хёнджин было набрал воздух для очередного "прости, больше не буду", но вовремя себя одёрнул и вместо этого мотнул головой. —Привычка, наверное. Больше не буду. —Я не особо и запрещал. — Пожимает плечами Минхо, и смотрит теперь только вниз, на улицу. Дым начинает щекотать нос, Хёнджин от этого морщится, но продолжает искать хоть какую-то тему для разговора. Сигарета (вернее уже её остатки) зажата между двумя пальцами, неуверенно качается в руках Минхо. Хёнджин рассматривает её внимательно, прикидывает, сколько таких медитаций с никотином у него уже прошло. Наверно много. Смотря насколько частые были приступы самокопания. —Проблемы с лёгкими потом будут. — Хёнджин вторит словам с упаковок сигарет. Странно, но именно такие слова он чаще всего слышал только от курящих людей. —Кто знает, может, люди неправду говорят? Может ничего и не будет? — Минхо снова поворачивается, говорит с улыбкой, без тени сомнения. Хёнджину бы такую уверенность. — Возможно мне стоило спохватиться, но без этого я уже не могу нормально успокоиться. Да и берегу я их только на... скажем, крайний случай, в основном я к ним не притрагиваюсь. Минхо замялся посередине своей речи. Кажется, будто он что-то скрывал, но это уже было не дело Хёнджина, поэтому он постарался не брать это во внимание. —Ну а ты? — Минхо после довольно долгой паузы все таки решил продолжить тему. —Я? — Тупо переспросил Хёнджин. —Может есть что-то, что успокаивает? — Пояснил Минхо и вздернул один уголок губ, наверняка чтобы успокоить, но Хёнджину показалось, что над ним усмехаются. И все же задумался. Есть ли у него что-то такое? Потом вспоминает. Музыка - буквально то, что держит его на ногах. То, что ещё с раннего детства впиталось в его кожу, проросло внутри корнями, намертво закрепилось в сердце. —Музыка... — Хёнджин теперь вторит своим мыслям, пытается запихнуть в слова то, что чувствует. —Музыка? — брови Минхо ползут вверх, в глазах читается искреннее удивление. — Интересно... и что же ты в ней такого успокаивающего нашёл? Хёнджин немного проясняется, начинает вещать: —Музыка это как... книга. Снаружи однотонная обложка, совсем неинтересная, но вся история хранится внутри. Иногда наивная, иногда грустная, и всегда-всегда разная. С разным настроением, с разным посылом, или просто глупый стишок без смысла на краю страницы. Со своими персонажами, которых придумываешь сам по ходу истории. Понимаешь? В его глазах загорается еле видный огонёк, когда тема подходит к этому. К самой важной части его жизни. —Интересно.. Я не уверен, что могу сейчас тебя понять, — Минхо стряхивает оставшийся пепел вниз, на улицу. — но мне интересно тебя послушать. Их разговор как-то быстро подходит к довольно личной теме, Хёнджин не замечает, как болтает почти без умолку - разговорился. Минхо не перебивал, слушал и вникал, кивал и поддакивал. В его компании наконец не было страшно. Он за минуту почему-то превратился из пугающе-отстраненного в мягко-выслушивающего. Разговоры творят чудеса. *** Солнце уже успело сесть за панельные дома, но каким-то образом все ещё умудрялось отражаться в окнах ярко-оранжевым светом. Словно в самих квартирах у каждого есть своё ручное солнце, которое включают, когда не хватает общего. Оно светит всю ночь напролёт, а потом уступает настоящему поднять всю землю ото сна. Минхо без особого интереса наблюдает за этим, а потом выбрасывает затухший бычок из окна и спрыгивает с подоконника. —Пойдёшь? — Смотрит на Хёнджина, пока тот заинтерисованно рассматривает свои шнурки. —Ты иди. Я потом. — Он виновато смотрит на Минхо, но тот лишь понимающе кивает и уходит, не говоря ни слова. Минхо был странно-понимающим человеком. Глаза будто зеркало, отражали его душу - горькую, как редиску, непонятную, будто хозяин хранил её в металлической коробке от печенья, закопанной в земле и совсем забытой. Хотя руки были ванильными, белыми, как первый снег зимой, наверняка пропахшие дымом от сигареты. Он не был страшным, а скорее уставшим, но особо не понятно от чего - недосыпа, или жизни в целом. Хёнджин слабо усмехается, когда понимает, что тоже устал, вот только от этих двоих факторов сразу. Когда-нибудь он будет спать спокойно. Когда-нибудь он не будет искать в жизни спасательные круги, чтобы не утонуть в солёных волнах. Хёнджин все же лениво слезает с подоконника, и случайно роняет взгляд в самый конец лестницы, а потом на чью-то робкую фигуру неподалеку. Белая чёлка падала на глаза, а губы были слегка поджаты. Феликс как не чем не бывало стоял на самой первой ступеньке, облокотившись об стенку, но видимо, даже не собирался заходить на чердак, а вместо этого рассматривал собственные ладони, сжимая и разжимая пальцы. На шум от подоконника он обернулся, и сразу потеплел - улыбнулся. Хёнджин от неожиданности слегка растерялся. Сколько он тут сидел, что не заметил его? —Привет! — Феликс быстро преодолел пролёт и налетел с обьятиями. В нем смешался запах каких-то лекарств и чего-то булочного, но в глубоких карманах все так же хрустели обертками маленькие карамельки. Хёнджин обнял в ответ неловко, будто делал это впервые. —Я уже успел подумать, что ты иллюзия. —А кто сказал, что я не могу быть ей? — Феликс отстранился и хитро сощурил глаза. Вполне в его стиле, но Хёнджину от этого только легче. —Тогда я могу заявить, что знаком с мальчиком-привиденьем-иллюзией из моей головы. — Хёнджин вздыхает. Кажется он действительно сходит с ума, уже окончательно. —По секрету тебе скажу, что приведения тут тоже есть. — Феликс снижает тон голоса до полушёпота. — Они в образе таких же детей прячутся между этажами и помогают прятать этот дом. Поэтому его видим только мы - такие же, как и они. —Не верю. —Как хочешь. — Феликс непринуждённо разводит руками. — Но говорят, что так тут было всегда, и будет, пока чердак совсем не исхудает и больше не сможет хранить в себе столько вещей. Чан и Минхо говорят, что это случится совсем скоро, хотя, мне кажется, они слишком его недооценивают. Хёнджин не замечает, как начинает улыбаться, слушает, а потом снова возвращается к флисовым коврам. На чердаке пахнет специями от лапши - Минхо на диване жадно её уплетает, и, даже не поднимая головы, слегка машет Феликсу рукой, пока тот переключается на остальных, начинает снова болтать безумолку и заливать весь чердак солнечным светом, отражая его от себя маленьким зеркальцем, которое он нашёл когда-то выброшенное на улице. Хёнджину почему-то стало чуть легче. Вся та неделя бесконечных блужданий снова обратилась в тёплый чердак и в Феликса, что начал снова сочинять свои истории.