Люминесценция

Серебряный Дождь падал вниз,

И бедный Вьюнок весь промок.

Из чаши его лепестков

Всю сладкую влагу до капли

Выпило ревнивое Солнце.

      — Ген, чтоб тебя! Я не успеваю!       Сам же Ген молча требовал пойти за ним, вынуждая спутника ускоряться. Они, сбежав от остальных, держались за руки, будто детсадовцы. Из-за блеклых фонарей в полутьме никто не видел, где большие лужи, а где безопасная зона. Ночи нынче не шибко теплые, а, учитывая мокрую одежду, они точно простудятся. Странно, что за две недели не было ни единого намека на болезнь, учитывая все их прочие шалости. Ген изучил эту маленькую территорию вдоль и поперек, потому что много времени провел на улице. Сейчас он вел именно Сенку по незнакомому для оного пути, хотя с стороны казалось, что Асагири успел подружиться ещё и со всеми людьми лагеря, включая вожатых. Просто невероятный человек. Везде успевает.       Асагири Ген как белоснежный пушистый кролик. Он как прохладный дождь, начинающийся резко и без предупреждения в теплый день, как мокрый асфальт после ливня, как легкий туман, укутавший зеленые леса на высоких горах. В то же время он как ярчайшее солнце, что пробивает лучи сквозь тяжелые тучевые облака, как необъяснимо сладкий чай с лимоном, воздушный так же, как лепестки цветов, танцующие вальс с ветром.       Спустя небольшую пробежку, за которую Сенку поплатился довольно дорого, учитывая его физическую подготовку, легкие горели огнем. Глаза чуть не выкатились из орбит при виде двухэтажного коттеджа, и по одному взгляду Гена он понял, что будет дальше.       Это ли имелось в виду под «преодолением преград» и «стремлением к вершине»? Ишигами даже не начнет, увольте.       — Зря бежали, что ли? — у Асагири аргументы железные, как и логика. В итоге ученый даже спорить не стал. У него между тем все ворчания только для галочки. Не интересуйся он этим фокусником, то не стал бы даже начинать разговор в самую первую встречу.       То был простой коттедж, где на крышу вела небольшая лестница. Все жилые домики почти всегда открыты, так как территория лагеря закрыта и охраняема. Люди же пустились на последнюю дискотеку, либо собрались тусоваться в других домах. Неудивительно, что Ген сейчас мог знать, который именно из домов свободен, чтобы беспрепятственно пробраться на крышу. В тот момент, когда на лестнице Ген открыл ведущую наружу дверь и повернулся с целью подать руку, Сенку, увидев того на фоне звездного неба, застыл.       Для меня ты, неряшливый болтун, стал все равно что спасением. Как… ангел, сошедший с небес. Это нерационально, совершенно нелогично, но иронично то, что мыслить так научил меня именно ты. Устал, но не сдаешься. Просто невероятно.       По идее, то есть в идеале, на крышу выходить запрещено. Это правило действует всегда и безоговорочно. Нарушать условные законы, оставаясь незамеченными, стало почти что традицией. Даже волшебством. Взобравшись, облегчению не было предела. Ген распахнул руки, вдохнув побольше воздуха.       — Это нормально — хотеть, чтобы тебе уделяли больше внимания, — Ген ловко попадал картами в самое яблоко на голове у второго. При этом простая игра в покер им уже неинтересна.       — Это нормально — уставать от людей, — всё-таки они с Ишигами два сапога пара. Даже мыслят одинаково.       Сенку же похож на ребенка, резвящегося под летним дождем, но с зонтиком. Весело старающийся суметь спрятать и непослушные волосы тоже.       Думаю эти две недели правда спасли меня тогда. Я всем обязан воле случая и…лично Сенку.       Прохладный ветер не щадил, так что оба сели немного ближе друг к другу, проверяя правило теплообмена на практике. Всё в целях выживания, ничего больше. Вид с этой высоты не настолько красив, и не охватывает даже половины района, но выше уже только на горы к барашкам. Кстати, ни Ген, ни Сенку особо не отличались от жителей скал после такой мокрой пробежки.       — Я знаю, что являюсь кому-то путеводителем и примером для подражания. Но больше боюсь не оправдать ожиданий людей, верящих в меня.       — Мне иногда тоже так кажется. Много взять на себя, а после сдуться как-то неправильно.       — Мы же имеем право на слабость, верно? — Ген посмотрел на Сенку взглядом, полным грусти, будто прямо сейчас заплачет. И не боялся, что его осудят. Это правда большая честь.       — Но не покажем их. Я точно нет.       — Конечно. А если только между нами?       Как же так, Асагири? Ты всю жизнь трудился ради льда. Но почему-то начал бояться после одного случая. Сомневаешься в себе, в то время как другие боятся твоего потенциала.       — Чувство потерянности на самом деле является признаком того, что ты начинаешь жить в настоящем моменте, а не в будущем или прошлом. Пока не привыкнешь к этому отношению, будет казаться, что ты сбился с пути. Но это не так.       — Ого, Сенку-чан, ты тоже можешь выдавать нечто подобное, - менталист засмеялся таким тихим и бархатным голосом, чуть с хрипотцой, стараясь сдержать ком в горле.       — Асагири, черт, я из-за тебя сейчас сам заплачу.       Парень подтянул колени, а руками закрыл глаза. Когда так делаешь, слезы текут сильнее, дурачок.       Я невероятно сильно восхищаюсь тобой. Тем, кто продолжает любить, познав боль, кто имеет полное право возненавидеть весь мир. Но ты до сих пор такой же.       — Скоро я забуду об этом. Включу любимые песни и буду искать в каждой вещичке частичку счастья, навсегда останусь тем, кто радуется всему. Я преследую только спокойствие.       — И тишину.       — И тишину.       У Гена в глазах отражались звезды. Нет, весь космос. Танцевали, строились в созвездия, что-то образовывалось в метеоритный дождь, где-то виднелась межзвездная пыль, а где-то только что взорвалась сверхновая. Кто-то видел в этих глазах сплошь тьму, но даже в кромешной темноте есть место для бесконечной красоты. И не сказать, что это лишь отражение реального мира, ведь взгляд до сих пор выдавал надежду. Именно это мне и нравится в тебе.       Как в честь, оба замолчали. Сейчас они смотрят только на небо. Один хочет полететь на Луну, другой же видит в звёздах надежду, когда задумываешь настолько, что представляешь все масштабы вселенной, и груз на плечах становится легче. Ген так же без слов встал, и привычно упорхнул в неизвестном направлении, а вернулся уже с одеялом.       Фокусник переделанный. Ученый усмехнулся. Постелили и легли рядом, чтобы смотреть на небо было удобнее. Издалека слышны только эхом отзывающие песни с дискотеки. Иногда вперемешку со смехом и криками других ребят. Тишину перебивать не хотелось.       Это их последний день вместе. Оба прекрасно понимали. Сейчас, рассматривая яркие звезды, всплывали такие же яркие воспоминания. Первый день, неудачная встреча, рассматривание живности по всей территории, уроки и развлечения, придуманные организаторами, дискотеки, сборы ради чаепития между приемами пищи в столовой, игры в карты, мелкие шалости и побеги. Пропитанные радостью и беззаботностью две недели в лагере с такими же ребятами, как они, что горят и живут своим делом.       Грустно.       Никто не поставит вас на ноги снова, кроме вас самих. Только вы в силах вытащить себя из любой пропасти. Но иногда, может, нужен небольшой толчок?       — Скорее пинок под зад, Ген.       — Как?! Мысли читаешь?       — Да их за километр слышно.       И вправду. Противоположные полюса вдруг встретились и раз за разом пересекались, со временем становясь всё ближе. Совершенно разные, но почему-то понимают друг друга с полуслова. Нет, скорее без слов.       Сенку продолжил:       — Если честно, я обратил на тебя внимание, когда услышал бред про свержение правительства.       — Свержение… ты про первый день, что ли? Даже я свои столь незначительные слова не помню, — у Гена-то язык подвешен, а Сенку немного поежился, пряча руками щеки. Ведь он, даже несмотря на бессмысленность, запомнил почти всё. Просто потому что Асагири интересный.       — Обещай, что не сдашься.       — И ты. Я хочу в следующий раз увидеть тебя как доктора с тремя учеными степенями.       — А я тебя — как всемирного чемпиона фигурного катания.       — Обещаю.       Сейчас настроение болтать о пустых, но полных значения насущных вещах. О мелочах внешней жизни, об обычных буднях. Простые вопросы, чтобы напоследок узнать друг друга вдоль и поперек. Никто не смог скрыть извечный интерес к личности другого.       Они не предугадают, что просидят так вместе чуть ли не до утра.       Ишигами и Асагири стали друг для друга лучиками надежды за столь короткий срок.       Жаль только, пути их в итоге разминулись.

***

      Тело окружила тишина. Мрак пронизывал холод, трибуны пусты, а прожекторы направлены на одного только молодого парня. Длинная челка с одной стороны растрепалась спустя лишь пару движений, но сейчас эта прическа привлекала и давала возможность запомнить фигуриста. Сейчас голос был ни к чему. Есть только он, лед и коньки. Собственный вес не ощущался, повороты легки, прыжки воздушные. Он будто приземлялся на облака. Чувственный прокат сопровождался маленькими каплями слез. Перед взором крутился то искусственный свет, то лед, звук коньков разрезал одиночество.       Он наслаждался каждым кругом. Влюблялся в фигурное катание все больше и больше. Но слезы не прекращались. Руками он закрывает лицо, то ли в попытках их утереть, то ли скрыться от всех бед, но после поднимает вверх. Взгляд направлен в чистое голубое небо, а тускло-серые глаза в тот же миг зажигаются как спички.       Следующим поворотом разгоняется. Руки перед собой. Заклон. На нем была одежда с последнего проката. Поворот. И спираль. Осознание пробивает дрожью. Он вспоминает лед, на котором тогда получил зажившую ныне рану. В память врезается образ юного мальчика с короткими и черными как смоль волосами. Прошло еще не так много времени, но казалось, будто Ген больно сильно с тех пор повзрослел.       Теперь с левой части лба льется багровая кровь, констатирующая с белым костюмом. Спокойствие сменяется громкими возгласами людей вокруг, вгоняет в панику. Гомон превращается в сплошной белый шум.       Но номер продолжается, несмотря на застланные алым глаза, мешающие видеть полностью. Ему все равно на боль, на усталость и головокружение. Даже так ему удается сохранять контроль над телом, хоть и с трудом.       Люди восхищаются тем, с каким упорством подросток ведет танец на льду дальше. С повязкой и рассеченным пару минут назад лбом.       Асагири хочется сбежать. Он не знал, как выглядит сейчас, получаются ли у него движения вообще. Скрыться далеко-далеко, дальше от зрителей в тихом уголке. Ему словно чего-то не хватает… Какого-то маленького кусочка собственной личности для того, чтобы быть полноценным.       По программе сейчас должен идти самый важный прыжок, а впереди в высоте возникает золотая медаль, отражающая свет. Из всего шума осталось только прерывистое дыхание и стук сердца. Парень отрывается от пола и протягивает руку ввысь. До цели осталось совсем немного, совсем чуть-чуть, и вот она — мечта, но под ногами проваливается земля. Прыжок был недостаточно высок для того, чтобы дотянуться.       И он падает. Лед разбивается на осколки, разлетаясь вокруг крупными зеркалами. Мгновение, и в одном из них видит себя с растрепанными волосами, с синяками под глазами, повязкой на лбу. Изнеможённый, уставший. От картины можно только ужаснуться. Это последнее, что он видел.       Резкое пробуждение утром выдалось на славу. Холодный пот тек ручьем, а дыхание все никак не восстанавливалось. Яркое солнце пробивалось через не до конца запахнутые шторы. Рука неосознанно потянулась к еле различимому, давно зажившему шраму.       То потрясение оказалось слишком сильным. Еще миллиметры, и Ген бы сейчас не находился в своей постели целым. Между ресницами переливались редкие слезинки.       Второе место не стоило тех усилий. Всем известный закон: третье место — сильный среди слабых, первое — сильный среди сильных, а второе… слабейший из сильных.       Глупо, наверное, побаиваться теперь посмотреть на свое отражение. Сознание нуждалось в успокоении после ночных кошмаров. Холодный душ, стакан воды, небольшая растяжка, и Ген как новенький. Он не представлял жизни без этих ритуалов. Не спортсмен ли он, в конце то концов?       Для полноты повествования в воскресное утро не хватало только вкусной и сытной еды любимой матушки. Даже несмотря на то, что Ген, будучи по натуре жаворонком, встает раньше птиц, старшая Асагири, на удивление, поднимается еще раньше, забивая утро готовкой. Конечно, раз уж семья, то и привычки с образом жизни складываются одинаковые.       Выходной день. Вот наконец родное детище с пустым желудком ведет полет к лестнице; яркие запахи заставляют предвкушать бум вкусовых рецепторов, чтобы убить голод сытным завтраком.       А там...       У Сатаны там в Аду выходных нет, что ли?       Ген клянется, что лучше бы по пути на кухню он упал с лестницы, лишь бы надменное лицо белого не видеть. Нет, что вы, никакого расизма. Только надругательство над животными.       У вас по одной попытке угадать, кто здесь животное. У каждого, кстати, на этот счет разные ответы. Тут уж с какой стороны посмотреть.       — Утро, — вечер. Стенли сидел так, будто весь дом принадлежал ему, хотя, скорее, весь квартал. Ну, по сути, он и это может себе позволить.       — Без тебя.       — Ген! — все с вами понятно, матушка. Так вот на чьей ты стороне… — Не язви взрослым.       — Про взрослых я бы поспорил, — благо, еда окупила весь накопившийся за последние пару минут стресс. Сюда бы только пуленепробиваемый и звукоизолированный пузырек вокруг Гена, и тогда, может быть, мистер «взрослый» его бы не достал.       Знакомьтесь. Стенли Шнайдер собственной персоной. Супер-мега-способный и популярный фигурист в отставке, представлявший Америку, родом из Германии, но непонятно зачем занимается благотворительностью в Японии и обучает, по крайней мере обучал, фигурному катанию Асагири. Мир, открыв границы, давно прогнил, и теперь людей различишь с трудом. Это просто штука, конечно.       — Не разгромите к чертям кухню. И уберите за собой. А я на работу, — что мы там говорили про Адское отребье? Именно по родственной линии этой женщины Шнайдер здесь.       Он до сих пор не может разобрать, каким поворотом рулетка под названием «жизнь» и «родственность» решила зайти не в ту дверь, сделав такого человека каким-то там дядей какой-то там родни. Если короче, единственное, что их связывает, — платинового цвета волосы. Только у Асагири гены проявились чуть позднее, и немного… Ну…       Ровно наполовину.       Страх при постижении бренности этого мира только в том, чтобы со временем не окраситься полностью и не стать похожим на дядюшку. Упаси и сохрани.       Ген тем временем почти доедал преисполненную здоровьем пищу, пока в голове крутились слова «дышать не забываем, братья, дышать». От вкусности можно было прямо здесь возноситься к небесам. Прямо игнорируя так называемого гостя, который, к слову, привык, но принципиально бесится. Негодует.       — Ты точно не поменял решения? — отрезал Стенли как обычно.       — Нет, — быстро и точно. Этот вопрос преследовал Гена уже пару месяцев.       Бывший фигурист-тренер грозным взглядом прожигает невидимую дыру в своем ученике, ясно давая понять, что имеет в виду. Он до сих пор злится.       — Ну? Не бывает такого, чтобы ты пришел без цели.       — Будешь участвовать в конкурсе. Я уже подал документы.       — Чего?..       Ген подавился и чуть не задохнулся. Аппетит убили с повинной. Прошу, только не во время еды!       Описать их отношения довольно сложно. То ли чистый сарказм с черным юмором, то ли открытая ненависть, скрытая поддержка. Или сразу все вместе... По крайней мере, их родство налицо.       — Приз — тренировочный лагерь на две недели за городом. Специфика твоя: коньки, короткая программа. Всё просто.       — У тебя-то всё просто, а мне кататься надо...       Вот Асагири младший уже решил, что завалит специально, и, не вникая в подробности, внутренне ликовал.

***

      Асагири Ген взял гран-при. Выше просто некуда.       Хуже тоже некуда.       И куда тебя привело это теперь? Сидишь себе, смотришь на меняющийся пейзаж из окна поезда, задумавшись о бренной несправедливости мира. При этом еле дотащив вроде как маленький чемодан, попросив помощи у взрослого дяденьки кондуктора, потому что семь килограммов поднять на верхнюю полку задача для силачей, а мы всего лишь фигуристы. Матушка выпроводила в добрый путь, помахав платочком, а Стенли дал пинка, пожелав хорошего отдыха.