Ничего не будет, как прежде.

Всё происходящее сейчас непременно останется в памяти, выжгется прямо на мозгах, чтобы после раз за разом прокручиваться в черепной коробке, делая больно вновь и вновь. Перед глазами всё плывёт, крутится, вертится. И Дазай чувствует новый рвотный позыв, вновь судорожно цепляясь ладонями о край унитаза. Он старается не задумываться о собственном жалком виде, ровно как и не задумываться почему Накахара здесь, сидит рядом на корточках и придерживает каштановые волосы на затылке. Тело снова содрогается от очередного болезненного спазма в области желудка. Он уже не первый день в запое. И даже не второй. Изначально, казалось, что всё произошедшее осталось позади, что у него получилось отпустить ситуацию и факт того, что смерть его лучшего друга разделила жизнь самого Осаму на "до" и "после". Что это самое "после" было таким непривычным, таким отторгающим, но Дазай как-то справлялся. По крайней мере, он пытался себя в этом убедить. Но всё что он силился выстроить за этот год обрушилось, как карточный домик. И он вновь сорвался, напиваясь вусмерть в первом попавшемся баре. А теперь весь алкоголь на пару с желчью выходят из него, заставляя мелко дрожать от холодного пота и жутких мышечных спазмов. Но хотя бы сейчас, хотя бы на какое-то время его голову обволакивает звенящая пустота. Дазай не хочет думать, не хочет вспоминать события прошлого, не хочет осознавать, принимать реальность. Внутри лишь глухая боль, которой, кажется, конца и края нет. Она лишь ширится, поглощая темноволосого парня в ещё большую пропасть. Поэтому, он чувствует себя сейчас даже лучше, чем когда не содрогался от физической боли и недомогания. Чуя всё это время молчит, что удивительно. Ещё более странно, что Дазай чувствует не тяжёлый кулак на своей челюсти, а как бережно собирают его волосы на макушке, а после протягивают стакан со слегка мутной водой. Осаму не задумываясь осушает стакан. Послевкусие горчит, оседает неприятно на языке, и Дазай надеется, что это была какая-нибудь отрава, что Чуя, уличив случай, решил помочь своему бывшему напарнику отправиться на тот свет. — Я не думал, что ты и вправду приедешь, — молвит Дазай вместо благодарности. О, Чуе не нужна никакая благодарность, которая только слух резала с уст Осаму. Дазай умывает лицо холодной водой, стараясь не смотреть в собственное отражение. И на Чую тоже старается не смотреть. Потому что где-то на подкорке Дазаю стыдно. Не за то, что бывший напарник видел его блюющим, нет. Они не раз проходили через такое по юности. Ему было стыдно за то почему Накахара здесь. — Я и сам не думал, что приеду, — фырчит рыжеволосый, поправляя перчатки на своих ладонях. Дазай слышит, что это откровенная ложь, но старается не акцентироваться на этом. Ему самому до сих пор неловко за то, что будучи в пьяном угаре, он написал именно Чуе с просьбой приехать. И это казалось какой-то шуткой подсознания. Потому что после Одасаку самым близким у самоубийцы был... Чуя. Дазай морщит нос, ему неприятно это признавать. Ему больно это признавать. Для Дазая Осаму было негласное правило: он всегда теряет всё то, что считает дорогим для себя. Наверное, поэтому он потерял Одасаку. И, Дазай старается не думать об этом так активно, он бы не хотел потерять и Чую. Поэтому всегда убегал, избегал по возможности и не позволял их отношениям переходить черту. Которую никто, конечно же, не обговаривал. Может, это только Дазай взял маркер и провёл границу между ним и рыжеволосым? Но вновь, Осаму старался об этом не думать. Дазай чувствует какой огромной стала пропасть между ним и Накахарой. Чувствует, как та продолжает стремительно шириться, как из неё доносится рык фантасмагорической твари, что вот-вот покажется и проглотит всякого, кто попадётся под остро заточенные клыки. И сейчас Осаму бы предпочёл быть сожранным этой тварью, нежели ощущать чужое тепло совсем рядом, ощущая неимоверное чувство утраты. — Пошли, так и быть довезу тебя до твоей халупы, — крепкие руки подхватывают его, выводя из уборной. Свежий воздух тут же бьёт по лёгким, когда Осаму выводят на улицу. Дазаю смешно. Но он слишком слаб, отчего только уголки губ слегка приподнимаются. Он не мог даже представить, что всё так обернётся. Что его извечное "мне плевать" превратится в желание побыть подольше с тем, кому всегда говорил только о ненависти и кому желал смерти. Чуя ругается, когда заталкивает безвольное тело в свой автомобиль. Осаму лишь лениво рассматривает салон, больше заостряя своё внимание на хозяине машины, что уже сел на водительское сиденье и заводил двигатель, крепко сжимая кожаный руль. Весь его вид напряжённый, явно о чём-то думает. А после тянется к бардачку и вынимает оттуда упаковку мятной жвачки, кидая в руки Дазаю. — От тебя тянет блевотой, — заключает Чуя, всё же трогаясь с места, вслушиваясь в тихое шуршание упаковки. — Адрес. Но Осаму не спешит отвечать. Закидывает жвачку в рот, утопая в воспоминаниях. Ему даже на мгновение становится очень жаль, что он не видел реакции Чуи на взорванную машину. Наверное, это было чем-то впечатляющим. Собственно, как и всегда. Эмоции, воспроизводимые Накахарой были, как ударная волна для Дазая, сокрушаясь на него каждый раз так резко, что уши закладывало, руки ломало, но хотелось ещё и ещё. Кажется, что ничего и не произошло, что они сейчас вернутся в служебную квартиру, щедро выделенную Мори, будут долго сидеть на кухне, разговаривая обо всём, а после перетекут в спальню, засыпая в объятьях друг друга. Дазай закусывает щёку изнутри, пытаясь прислушаться к своему внутреннему голосу. Тот ему шепчет неимоверные глупости, от которых у Осаму появляется вымученная улыбка. Бывший мафиози пытается особо больше не прислушиваться к внутреннему голосу и к его желаниям. Правда, всё же решает сыграть ва-банк, уже придумав пути отступления. Он делает глубокий вдох через нос и, смотря в окно, называет адрес. Чуя медленно выворачивает на автотрассу. На какое-то время между ними образуется тишина. Дазай уже считает секунды до того, как чужой кулак впечатается в его лицо, но этого не происходит. Карие глаза украдкой смотрят через лобовое зеркало на Накахару, который явно завис. Губы его сомкнуты в тонкую линию, а брови сведены к переносице. Ладони, державшие руль, напряжены до предела, указательный палец левой руки монотонно барабанит по рулю. Дазаю на миг кажется, что сейчас рыжеволосый попросит Осаму выйти из машины. Прямо здесь, посередине дороги. Но этого не происходит. — Хорошо, — напряжённо выдыхает Накахара, подрезая кому-то на дороге, перестраиваясь в другой ряд и сворачивая в сторону центра Йокогамы. Дазая всё ещё мутит, а экстремальная езда мафиози только подталкивает кислый привкус ещё выше по горлу. Он приоткрывает окно со своей стороны, чтобы чистый кислород помог хоть как-то справиться с тошнотой. Благо, дороги ночью относительно свободны, и они доезжают за какие-то пятнадцать минут. И Осаму вновь глушит нервный смешок, что норовит сорваться с тонких уст. Его предположения оказались верны. Чуя не переехал и его квартира совсем не изменилась за этот год. Но Дазай всё равно чувствует себя несколько неуютно. Нет, не так. Он чувствует себя не к месту. Изначально всё это выглядело, как забавная авантюра, на которую рыжеволосый не должен был соглашаться. И пускай, что все невербальные знаки говорили об обратном. Шатен стягивает с плеч бежевый тренч, тяжёлую обувь и следует за Накахарой тихой тенью. Дазай наблюдает, как на барной стойке покоится бокал с недопитым вином и ноутбук, на котором был включен какой-то фильм. "Выходной, значит". Дазай наблюдает, как Чуя изящно берёт бокал в руки, как отпивает вино, как его кадык дёргается при глотке. Он шумно выдыхает. Тишина становится слишком давящей, и Дазай непроизвольно горбится, желая стать меньше, исчезнуть, лишь бы не чувствовать себя вновь странно. В принципе, вновь что-то чувствовать и о чём-то думать. И лучшее, что сейчас может сделать Дазай это уйти. Вновь сбежать, закрывшись на сто замков, не подавать признаков жизни, лишь бы не чувствовать этот груз. И только он успевает развернуться на пятках, чтобы направиться к выходу, как чувствует крепкую хватку на своём запястье. Бокал с вином давно пуст и оставлен в сторону. И мир для Дазая разбивается вдребезги, когда чужие губы накрывают его собственные. --- Когда Чуя видит, как зажигается экран смартфона, оповещая владельца о новом сообщении, мафиози недовольно стонет, потянувшись за телефоном. В последнее время у Накахары было мало полноценных выходных, поскольку его помощь была необходима то тут, то там. И будучи крайне ответственным исполнителем, он просто не мог игнорировать это. Даже если у него был заслуженный выходной. Чуя делает ещё один короткий глоток вина и всматривается в экран блокировки. Что-то внутри обрывается в тот же момент, когда глаза начинают скользить по сообщению отправленному с неизвестного номера. Неизвестным номер лишь числился на экране смартфона, но не для памяти Чуи, что наизусть знал эти чёртовы одиннадцать цифр. "Приедь. Пожалуйста." И скинутая геолокация. Чуя громко ругается, сжимая телефон в руке. А после делает пару вдохов и выдохов с целью справиться со вспышкой гнева, свайпая сообщение и убирая телефон в сторону. Включает дальше фильм, возвращаясь к тому, чем занимался последние полчаса. Он старается не думать, старается наслаждаться раскрывающимся вкусом вина, что оседает приятной пряностью на языке, пытается продолжить вникать в сюжет фильма, но не может. Все мысли резко начинают вращаться вокруг этого сообщения. Почему именно сейчас, спустя год, когда Чуя, наконец, смог зализать свои раны. Конечно, Накахара знал что именно произошло и, возможно, мог предполагать почему Дазай решил в крысу свалить из мафии, ничего не сказав Мори. Но Чуя не понимал, чем он сам заслужил такой уход. Почему Дазай ему ничего не рассказал, не предупредил? Не обязан, отвечает мысленно рыжий, мотая головой. Они никогда друг другу ни в чём не были обязаны, но, видимо, только Чуя считал, что между ними было что-то. Чему нет названия, нет определения. Что-то большее, чем слепое доверие собственной жизни в чужие руки. Что-то большее, чем забота за ранами друг друга после тяжёлых миссий. Что-то большее, чем редкие, но такие интимные разговоры на кухне. И для Чуи это было сродни плевку в душу. Дазай собственноручно залил керосином все их взаимоотношения и кинул спичку. А теперь просит приехать? Чуя что, собака какая-то? Которую можно выкинуть на улицу и забыть на диком холоде, а после поманить обратно пальчиком и та, виляя хвостом, тут же побежит обратно к своему хозяину. Видимо да. Потому что он оставляет недопитый бокал и, наконец, открывает сообщение, чтобы посмотреть скинутую геолокацию. Водить в нетрезвом виде ему не в первой, да и писаны ли какие-то правила дорожного движения для Портовой Мафии? Нервы натянуты до предела, когда он входит в дешёвенький бар с низкими потолками и приглушённым светом. Спрашивает бармена, видел ли тот бинтованного мужчину, и тот указывает в сторону уборных комнат. — Думаю ему понадобится, — мужчина учтиво протягивает стакан с водой, — Регидрон. Когда Чуя находит его в одной из тесных туалетных кабинок, сгорбившегося над унитазом, он не говорит ни слова. Лишь молча придерживает вьющиеся тёмные пряди, да ждёт, когда Дазаю станет хотя бы немного лучше, чтобы протянуть стакан с разбавленным в воде лекарством от интоксикации. Издержки работы познакомили Чую с изнанкой человеческой жизни. Он много повидал крови, разлагающихся трупов, поэтому блюющий Дазай вообще не вызывал каких-либо эмоций. Ну, кроме желания посильнее сжать чужие волосы на затылке и с силой ударить о фарфоровый унитаз, спрашивая раз за разом только один вопрос: "Почему". Но он держится, хваля себя за такую выдержку, объясняя её лишь тем, что Мори может прознать про этот инцидент. И каким бы предателем Дазай не являлся для мафии, он всё равно оставался ценной фигурой на шахматной доске Огая. И Накахара прекрасно это понимал тогда, когда только прошлась новость о побеге напарника, но его не объявили в розыск, и сейчас, когда прошло время и вот они здесь. Чуя старается выглядеть отстранённым, когда рассматривает чужое лицо: растрёпанные волосы, прилипшая ко лбу чёлка, зрачки расширены, кожа белая, бледная, губы сухие, искусанные. Но голубые глаза выдают его с потрохами, он чертовски взволнован и, наверное, в первые не знает, как ему стоит себя повести в данной ситуации. — Я не думал, что ты и вправду приедешь. Это не слишком похоже на благодарность, но Чуя её и не ждёт, пытаясь поворошить в памяти случаи, когда Дазай вообще его за что-то благодарил. И не находит ни одного воспоминания. Он вновь окидывает бывшего напарника взглядом, пока сердце делает очередной кульбит. Чуя правда старается выглядеть незаинтересованным, отстранённым и словно это не он сорвался со своего заслуженного выходного лишь потому что увидел сообщение от Дазая. На душе становится мерзко, липко и паршиво. Дазай был прав. Накахара Чуя чёртова собака. Чуя пытается дать оправдание всей этой ситуации, скидывая всякую ответственность на плечи Дазая. Он пытается убедить себя, что всё происходящее очередная несмешная шутка шатена, решившего вновь вспомнить, как ему в кайф было играть на чужих нервах. Но мафиози так и не может в это поверить, когда лишь на секунду пересекается с чужим взглядом в отражении зеркала и видит там только неподдельную тоску и горе. Слова щекочут на кончике языка, но так и не могут вырваться чем-то сформулированным. — Я и сам не думал, что приеду, — произносит он как можно ровнее, — пошли, так и быть довезу тебя до твоей халупы. И с этого момента Чуя спускает ситуацию на самотёк, доверяясь больше своему сердцу. Хотя и прекрасно знает, что всё это обернётся для него новой личностной драмой. Потому что так было всегда, если дело касалось Осаму, которого он подхватывает под руки и помогает покинуть душное помещение, выводя на улицу. Ночная Йокогама была красивой. Особенно в центре, особенно не здесь. Захолустья и мрачные дворы, ничего более. Где-то в глубине души что-то неприятно скребёт, но Чуя старательно пытается заглушить это. Сейчас не в его интересах думать о том, что после ухода из мафии Дазай низко пал. Да, тот и раньше не пользовался своим положением, предпочитая какой-то грязный контейнер на свалке вместо нормального жилья, которое с лёгкостью мог себе позволить. Нет, не в его интересах думать о Дазае. Это его жизнь, он взрослый мальчик. Чуя помогает Дазаю сесть в машину, невольно вспоминая, что произошло с предыдущим авто. Из груди вырывается раздражённый вздох. И Чуя не понимает отчего он такой добрый, почему ему не всё равно, почему хочет довести Дазая до дома и убедиться, что с тем будет всё в порядке. Чем вообще сейчас живёт шатен? Неужели у него никого нет, к кому бы он мог пойти или попросить присмотреть за ним, что написал Чуе? Да, наверное так. Даже, если у Осаму кто-то был, то навряд ли он решился бы показать этому человеку другую сторону себя. И это приятно тешило самолюбие рыжего, который видел суицидника в любом агрегатном состоянии. Как и тот в свою очередь видел Чую и полуживым, и скорбящим по флагам, и самым счастливым от покупки новой приставки и... Он машет головой, садясь за руль и заводя машину. Рука сама тянется к бардачку, чтобы достать оттуда невскрытую пачку мятной жвачки и, со всем возможным в данной ситуации пренебрежением, бросить в бинтованные руки. На какой-то момент Чуя начинает беспокоиться. Он только что сам посадил в свою машину предателя мафии, а в том же самом бардачке хранятся документы, которые Чуе надо отвезти завтра Мори. И рыжий вновь пытается сфокусировать свои мысли на том, что всё это лишь попытка Дазая вновь воспользоваться чужим доверием, попытка выведать какую-то информацию и что всё это вовсе не похоже на то, что Чуя сам намекает бывшему мафиози. Нет, Дазай не в том состоянии, чтобы строить свои демонические планы. Хотя, кажется, и алкогольный делирий его никогда не останавливал, чтобы продумать все стратегические ходы наперёд. — От тебя тянет блевотой, — строго произносит Чуя, вдавливая педаль газа в пол. — Адрес. На самом деле от Дазая пахнет лишь сильным перегаром и не более. Но это их личная форма общения, поэтому Чуя разрешает себе на полных правах выплёвывать слова, как можно более ядовито. Чуя терпеливо ждёт. Надеется, что шатен сейчас назовёт адрес, где он сейчас проживает, Чуя отвезёт его туда, успокоит свою чрезмерную паранойю насчёт чужого состояния и уедет прочь, надеясь больше никогда не пересекаться с Осаму Дазаем, который зачем-то остался в этом городе, хотя мог сбежать далеко и жить счастливой жизнью. Мафиози гортанно рычит. Он всё ещё чувствует себя жалко, неправильно. И чем больше Дазай молчит, тем большее Чуе хочется открыть чужую дверь и выпнуть бывшего напарника прямо на дорогу. Плевать, ему должно быть плевать. Почему тогда его сердце так бьётся, когда с чужих уст срывается адрес? Видимо, Чуя истратил свой лимит удивления на сегодня, поэтому даже бровью не ведёт, когда слышит название улицы. Не удивляется и в тот момент, когда произносится номер дома и квартиры. Его квартиры. Чуя не задумывается. Он сворачивает так резко, что чуть ли не образовывает автомобильный коллапс. Но в последний момент успевает вырулить, дабы не столкнуться с другой машиной. Он сильнее вдавливает педаль газа, полностью фокусируясь на дороге. Возможно чужая шутка затянулась. Возможно Дазай, наконец, проснётся от своего сна и начнёт сыпать оскорблениями, затрагивая рост рыжего, его вкус в шляпах, одежде, обуви, да блять во всём, до чего только мог добраться проницательный взгляд карих глаз. Но тишина продолжает обволакивать их, оседая на плечах свинцом. И Чуя не знает, что ему сказать. Мысли вновь путаются, слова вертятся на языке, но он просто запивает их оставленным вином, что успело потерять многогранность вкуса. Кажется, что между ними образовался барьер. И Чуя тихо фырчит. Не он его сделал, не он бросил своего напарника, ничего не сказав и не написав даже спустя время. Нужно было время, чтобы оплакать смерть своего друга? Чуя никогда не был против побыть чужой жилеткой для нытья. Но Дазаю не нужно было всё это, он всегда оставался эмоционально закрытым, выбирая справляться со своими тараканами самостоятельно. Хотя и были моменты, когда эта маска трещала по швам, и Чуе удавалось проглядеть настоящего Осаму. Он всегда был рядом, но так недосягаем. И это раздражало ещё больше. Не стоило привязываться к такому саморазрушительному человеку, не надо было. Но они сейчас здесь, вдвоём. И никто не может начать первым разговор. Нелепица какая-то. Недавно он волновался о секретности портовой документации, хранящейся в бардачке его машины, а теперь собственноручно привёл предателя в свой дом, где было ещё больше компромата на мафию. Чуя опускает пустой бокал на барную стойку. Рассматривает какое-то время интерьер собственной кухни, пытаясь взвесить все за и против. Пытаясь понять, оправится ли его собственное сердце вновь после такого удара. А удар точно будет, Чуя не сомневается. Однажды предав, тебя предадут вновь. И он абсолютно не понимал, что Дазаю от него надо. Зачем он здесь, почему назвал именно этот адрес. Чуя ломается где-то внутри себя. Всё его нутро содрогается, когда он вспоминает сколько отдал любви, понимания, сочувствия. Порой даже переступал через свою гордость. И ради чего? Чтобы Дазай и слова не сказал до и после своего ухода? Это хуже пощёчины. И сейчас Осаму Дазай здесь, на его, мать Вашу, Чуи Накахары, кухне делает поползновения к выходу. Чую охватывает волна паники и страха, что шатен вновь убегает, не сказав ни слова. И тело реагирует быстрее, чем осознание доходит до головы. Он цепко хватает чужое тонкое запястье, ловя ностальгию, когда чувствует насколько хрупкие, почти женственные, запястья у Дазая. Невесомо проводит большим пальцем по чужой ладони, а после резко тянет на себя, накрывая чужие губы своими. Мир рушится на 3... 2... 1... Это не поцелуй, нет. Чуя лишь жмётся к чужим губам, ощущая на них лёгкое тепло, ощущая, как чужие губы приоткрываются. Мафиози становится страшно и он отстраняется. Пытается сделать это более мягко, но уверен, что Дазай всё равно заметил этот проблеск страха в голубых глазах. — Почему? — всё же слетает с уст Чуи. Он вглядывается в чужое лицо, пытается найти там чёртов ответ, который искал самостоятельно на протяжение нескольких месяцев, пока не понял, что понять Осаму просто тупо бесполезно. Что, наверное, Чуя себе выдумал какую-то важность в чужих глазах, в то время, как он вообще ничего не значил. Что он был лишь напарником, с которым заставили работать насильно. Но то, что Накахара находит в чужих бездонно горьких глазах сейчас не похоже на всё это. Там что-то иное, более тяжёлое и печальное. То, чего никогда не мог понять Чуя, классифицируя данное состояние, как "ему просто очень грустно?" — Ты знаешь, где аптечка. Чтобы утром тебя здесь не было. Чуя отворачивается, чувствуя, как вскоре сорвётся. Как последний удерживающий его трос оборвётся в следующий миг и произойдёт катастрофа. Поэтому он выключает ноутбук, ополаскивает бокал и проходит мимо Дазая, желая поскорее изолироваться от чужого присутствия хотя бы на пару минут, чтобы не сорваться. — Ты мне только что предложил закинуться чем-нибудь, чтобы я окончательно сдох или мне показалось? — и Дазай кривит губы в улыбке. Так наигранно. Так раздражающе. Так привычно. — Мне связать тебя или что? — огрызается рыжий, он слышит, как в голосе начинает проступать ярость, ничем не сдерживаемая, что сейчас посуда начнётся биться о чужую голову... — Однако, интересные у тебя фети... — Нет, Дазай, — он не даёт ему договорить, обрубая на полуслове, — ничего не будет, как прежде. Не смотря на слова, Чуя оставляет одеяло на спинке дивана, а сам проваливается в объятья своей собственной кровати, чувствуя, как приятно мышцы расслабляются. Он закрывает глаза и мысленно считает до десяти, вслушиваясь в тихое шуршание, доносящиеся из кухни, а после из гостиной, медленно проваливаясь в крепкий сон. Чуя всегда поднимался в одно и тоже время, в независимости от того, был у него рабочий день или выходной. Привычка, из которой он извлекает пользу, как может. И вот сейчас, выбираясь из-под толщи одеял, он на автомате следует на кухню, чтобы сварить себе кофе. Вполне ожидаемо, когда Накахара не видит Дазая утром. Но вполне неожиданно, когда он видит аккуратно сложенное одеяло на диване и кружку с кофе, от которого ещё шёл пар. Рядом с чашкой оставлена записка, где маленьким почерком написано: "Я знаю".