Истинный ужас

В мастерской лекаря стоял запах жжённых трав, такой плотный и едкий, что в глазах щипало. Амен не мог доверить свою жену уличным врачевателям, только лучшим, тем, кто лечил знать, приближённых к фараону. И потому он принес её сюда – дом Лекарей при Храме Птаха был скрыт от глаз простого люда за высокими каменными стенами. Их собственный дом стоял неподалёку, в западных кварталах, отведённых для высших чиновников. До храма было не больше десяти минут хода, в случае Амена не потребовалось и пяти. В углу тлела курильница с ладаном и миррой, дым стелился по полу, словно духи умерших. Каменная плита под Эва была холодной. Нет, не просто холодной, ледяной. Тонкая льняная простыня, брошенная сверху, не спасала. Эвтида лежала, как мумия на столе бальзамировщика, и это сравнение впилось в сознание, как тот самый осколок в ногу. Даже на полках стояли сосуды, похожие на канопы. Правда не с органами, а с мазями. Лекарь, высокий, сухопарый мужчина с лицом, изборождённым глубокими морщинами, склонился над ней. Сначала он окропил ногу какой-то смесью. Кислая, тягучая жидкость будто прожгла кожу. Хотелось закричать, но вместо этого Эва сжала губы в тонкую линию. Она умела терпеть боль, этому жизнь научила её лучше всего. Лекарь взял бронзовый скребок и медленно начал вычищать края раны. Остриё касалось плоти, соскабливая запёкшуюся кровь, грязь и обрывки ткани. – Госпожа, – Эву всё ещё удивляло то, с каким уважением все к ней обращаются. – как же вы умудрились разбить медное зеркало? – Оно…упало. Я не помню. Всё произошло быстро. В таком положении ложь давалась трудно. – Ещё и осколок вошёл так глубоко, вы точно не… – Не отвлекайся, – глухо оборвал лекаря Амен. Всё это время он неподвижно стоял рядом. – И не болтай лишнего. Больше лекарь ничего не говорил. Закончив, он протянул руку, и служитель, молодой мальчишка, поднёс ему другой инструмент, изогнутое нечто, похожее на крюк. – Ваши руки куда сильнее, чем у моего ученика. – Лекарь говорил с Аменом. – Держите её, да покрепче. – Не нужно, – Эва замотала головой, – я справлюсь. Лекарь раздражённо цокнул языком. – Дёрнитесь и осколок войдёт глубже, госпожа. Душа боль стерпит, а тело – нет. Тело – глупое. Амен шагнул вперёд, и его тень накрыла Эву целиком. – Что случится, если осколок войдёт глубже? Эва поняла, зачем он спрашивает: хочет, чтобы она услышала к чему приведёт упрямая, слепая гордость, что всегда мешала ей просить о помощи. Та самая, что толкала её в бездну. – Кончик может упираться в сухожилие. Если госпожа дёрнется, он рассечёт ткани. Ещё осколок может надломиться, его часть останется внутри. Тогда начнётся гниение, и ногу придётся отрезать. – Лекарь многозначительно посмотрел на Эву. – Если до этого госпожа не умрёт от лихорадки. Впервые за долгое время Эва ясно осознала: всё может закончиться, в этой тёмной комнате. И жизнь её оборвётся не из-за кары Сета, не из-за мести Реммао, а из-за обычной раны на ноге. – Приготовить для госпожи маковую настойку? Она притупит боль. Чернильное молоко, так это называли в народе. А ещё Эва знала, что от мака тошнит, а если выпить слишком много – разум помутится. Сознание, как плохо натянутая ткань, порвётся в самых уязвимых местах. Что если в бреду она произнесёт то, что не должна? Её самый главный секрет. – Нет. – Нет? – В голосе Амена ещё не была слышна ярость, но он близок, чтобы взорваться. – Не глупи, Эвтида. – Нет. Я сказала нет. Взгляд Амена хлестнул её словно кнут. – Ты упряма, как мул, — процедил он, затем обратился к лекарю, – Приготовь ей настойку. – Амен… – Я её муж, мне решать. – Если позволите, господин верховный эпистат, — лекарь слегка поклонился Амену, – как муж вы в самом деле вправе распоряжаться своей женой. И как муж… можете ли вы с уверенностью сказать, что в её чреве не зарождается жизнь? Комната словно схлопнулась. Пальцы Амена, только что сжимавшиеся в кулаки, разжались. Взгляд скользнул вниз, к плоскому животу своей жены. Эва почувствовала, как её собственное дыхание стало прерывистым. Амен никогда не думал об этом. Она видела это по тому, как его глаза на мгновение расширились. Но это была не радость, не страх, а оцепенение. Как будто сама мысль о том, что она может носить его ребёнка, была…неудобной. – Мак – яд для дитя в утробе. Особенно на ранних сроках. Даже капля может... – Лекарь сделал жест рукой, словно срывая невидимый цветок. – Хорошо. Без настойки. Большие, закалённые в боях руки легли ей на плечи, превратившись в капкан. Амен слегка подался вперёд, вдавливая своё бедро в её. – Потерпи. И когда лезвие крюка вошло в рану, Эва наконец закричала. Лекарь был прав: тело – оно глупое. Все мышцы напряглись в едином порыве бежать. Эва издала сдавленный стон, выгнулась, но Амен удержал её, придавил её ногу своим весом, обволакивая тело ладонями, не давая и шанса дёрнуться. Он буквально обернул собой всё её тело. Его рёбра как лезвия упёрлись в живот, отчего дышать стало тяжело. Амен прижался губами к её виску, пробормотал прямо в кожу: – Почти всё. Эва не видела того, что происходи с её ногой, только чувствовала, как копошится крюк, каждый его поворот отзывался огненной волной, поднимающейся от голени к горлу. Но Эва верила его словам. Почти всё, почти всё. Лекарь резко дёрнул инструмент, и вдруг что-то звонко звякнуло о медный поднос. – Готово. Извлечённый осколок был длинным, чуть изогнутым и блестел её кровью. – Целый? – Целый. – подтвердил лекарь. Эва почти ничего не слышала. Она погружалась в то вязкое оцепенение, что приходит после боли, когда кажется, что само время стекло в тягучую, неподвижную реку. Лекарь вытер руки. – Теперь нужно зашить. Грубая и тёплая ладонь Амена легла на её щеку. Пальцы осторожно провели по лицу, смахивая слёзы. – Дай ей передохнуть. – Теперь его голос звучал почти мягко. – Отдышись. Дальше будет легче – Я такая дура…Зачем только взяла это зеркало… Амен нахмурился. – Ты не первая, кто порезался по неаккуратности. С каждым могло случиться. Эва слабо усмехнулась. Нет, не с каждым. Не каждый спотыкается о тень, которой нет.Не каждый видит в разбитом зеркале обезображенное лицо. И не каждый носит на себе клеймо бога хаоса. Тем временем лекарь готовил иглу и чёрную, тонкую, как волос, нитку – Не стоит держать рану открытой так долго. Эва нащупала руку Амена, лежащую на её животе и переплела их пальцы. Его ладонь тут же сжала её в ответ. Лекарь снова промыл рану и стал шить. Осторожно и до невозможности медленно. Стежок. Пауза. Нить натягивается, тянет кожу. Жжёт. Стежок. Когда наконец всё закончилось, лекарь туго перевязал ногу чистыми полосками ткани, сбрызнул её настоем с миррой и ладаном, и лишь тогда выпрямился. – Готово. Теперь постель и покой. Слово «покой» прозвучало почти издевательством. Эва отвернулась, когда Амен достал из-за пояса кошель – сколько денег потрачено впустую, вот, что действительно, причиняло боль – и не сразу поняла, что смотрит на мальчишку, помощника лекаря. Тот возился с подносом, собирая на него травы. Интересно, каким был Ливий, когда только учился? Также тихо стоял в углу, подавая инструменты? Или бы задавал вопросы, спорил? Согласился бы с наставником резать ногу «на живую» или настоял на своём? Эва вдруг ощутила пустоту, пронзающую грудь не хуже иглы. Она скучала по нему. Амен вернулся к ней и аккуратно взял её на руки. Тело отозвалось глухим пульсом. В ноге снова кольнуло, будто нитка шва вонзилась в кость. Эва втянула сквозь зубы, схватилась за край его накидки. Он вынес её за ворота храма. Снаружи жар стоял густой, он ложился на одежду и опускался в лёгкие пылью от поднятого с дороги песка. У стены, в тени финиковой пальмы, стояла повозка. Амен приказал подогнать её, как только они попали сюда, всегда думая наперёд. Он усадил Эву, сам уселся рядом и, не снимая накидки, распахнул её и перекинул через Эву, укрывая их обоих. Они ехали медленно. Эва готова была поклясться, что, понеся Амен её обратно на руках, то добрались бы они куда быстрее, хоть и с большим трудом, как для него, так и для неё: всё же, вытянуть ногу было приятно, и шов ныл меньше. Солнце клонилось к западу. Было уже далеко за полдень. – Разве эпистат может так опаздывать? – Может, – лаконично ответил Амен. – Фараон не накажет тебя? – Забота о жене не преступление, за которое наказывают. Эва уже хотела возразить, но повозка свернула в знакомый переулок. Двор их дома как обычно был тих и пуст. Эва не хотела роскоши. Не хотела и толпы слуг, каждый из которых мог оказаться не тем, за кого себя выдавал. Сколько людей в этом городе были связаны с Реммао? Со старшими? Как далеко распространялась сила Сета? Мог он влезть в чужое сознание, подавить волю, заставить сделать…Сделать что? Убить её? Эва искала утешение в мысли, что, если бы мог, убил бы уже давно. Или ей просто несказанно везло. Если постоянную паранойю можно было назвать везением. Их единственная служанка, юная Нена, сиротка из храма, высунулась из дверей, заслышав скрип колёс. Амен крикнул ей, чтобы набрала воды, и понёс Эву через прохладные комнаты прямо в их спальню. Нена успела убраться, не было ни осколков, ни следов крови. Уложив Эву на ложе, Амен наконец снял накидку. Вначале Эва решила, что он хочет взять новую взамен старой испачканной потом и кровью, но вместо того, чтобы подойди к сундуку с одеждой, Амен сел за стол, стоящий в центре комнаты, и взял из вазы красное, сочное яблоко. Не будет же он… Хруст. Амен откусил едва не половину фрукта, продолжая смотреть куда-то в одну точку. – Хочешь перекусить перед дорогой? Амен откусил ещё. Смаковал. Тень от потолочной балки пересекала его лицо, как шрам. Амен всегда был сдержанным, но не отстранённым. А сейчас он будто бы был здесь и не был одновременно. Эве стало не по себе. Она приподнялась на локте, осторожно подгибая под себя ногу, внимательнее всматриваясь в его профиль. – Ты…вернёшься до заката? Амен покатал косточку яблока в пальцах, поначалу не глядя на неё, и лишь спустя непозволительно долго мгновение встретился с ней взглядом. – Ты счастлива? Мир провалился в беззвучие, оставляя Эву наедине с бешеным стуком сердца в ушах. Оно билось так часто, будто произошло что-то страшное, и организм не придумал ничего лучшего, чем податься панике. Будто не её любимый муж задал самый просто вопрос. Она смотрела на него и не могла ответить. Слова не находились. Амен наблюдал за её замешательством, его лицо оставалось непроницаемым. Он бросил косточку обратно в вазу, где лежали другие фрукты, и встал. – Я должен идти. Фараон ждёт. Нет. Нельзя, нельзя так уходить. Вдруг он не вернётся. Вдруг, пока не будет его, что-то случится с ней, и Амен снова останется один, как тот маленький мальчик, молча наблюдавший, как его родителей режут как скот. Эва резко села, не смотря на протестующую боль в ноге. – Амен! – Он услышал, остановился. – Я люблю тебя. Люблю тебя, клянусь всеми именами, что у меня есть. Теми, что мне даны при рождении, и теми, что я ношу в тайне. Клянусь солнцем, которое встаёт над Верхним Египтом, и тенью, что следует за мной. Амен шагнул ближе к ней, но вместо облегчения Эва почувствовала, как всё в Амене бурлит от напряжения. – Я спросил не об этом. Я не спрашивал, любишь ли ты меня. Я спросил, счастлива ли ты. Ты изменилась, Эва. С тех пор как мы приехали сюда. Ты стала тише. Ты больше не смеёшься, не споришь со мной, ты даже не злишься. Ты дрожишь в темноте, когда думаешь, что я сплю. И когда этот лекарь заговорил про зеркало… – Он запнулся, будто не хотел говорить это вслух, но сказал, – Ты правда хочешь, чтобы я поверил, что оно случайно упало? Эва... скажи мне. Это было случайно? Я… – начала Эва, но голос дрогнул. – Я не хотела. – Она сглотнула, – я видела в зеркале… то, чего нет. Или есть. Я не знаю. Иногда я думаю, что схожу с ума. Эва замолчала. Всё, что осталось лёгкая испарина на висках и страх, что в глазах Амена сейчас появится не усталость, а отвращение. Он долго смотрел на неё. Так, словно заново учился видеть. И с каждым её словом приближался. Один шаг. Другой. Третий. И вот он упал перед ней на колени. Амен обхватил её лицо обеими руками, заставляя наклониться ближе к себе. – Послушай меня, – прошептал он, – послушай. В пятом году правления фараона, когда мы стояли гарнизоном в Элефантине, мой лучший воин, сильный, как лев, повесился на собственном поясе. Никто не понимал почему. А в Мемфисе, когда я только поступил на службу, жена писца царских амбаров бросилась в Нил. Перед этим она месяц не вставала с ложа, отказывалась от еды. Это просто…случается с кем-то, точно проклятье. Точно хворь. – Любимый мой господин… – В окружение фараона много лекарей, наших и чужеземным. Он одержим здоровьем, бессмертием. Говорят, эти лекари лечат не только тело, но и душу. Я всё узнаю, организую тебе встречу. – Амен говорил почти взахлёб, но не терял дыхания, оно лилось вместе со словами. – Если они не помогут, я найду других. Тех, что пришли с караванами с востока, севера, из земли Митании. Но ты должна пообещать. Что никогда ничего с собой не сделаешь. По спине побежали мурашки. Он и правда думал… что она хотела навредить себе. Был в этом настолько уверен, что даже её неумелые слова не смогли переубедить его. Эва снова вспомнила мальчика, который молча, с лицом, застывшим от ужаса, смотрел на тела тех, чьи имена он, должно быть, больше никогда не называл вслух. Что он почувствовал, увидев её, испачканную в собственной крови? Верховный эпистат фараона, гроза мятежников и черномагов, человек, чьё имя в городе произносили с уважением, стоял перед ней на коленях. Перед ней. Смотрел снизу-вверх, не в силах сделать ничего кроме как просить. – Обещаю… Амен выдохнул. Глубоко, как будто впервые с утра позволил себе дышать свободно. Он потянул её на себя, его губы обожгли шею. – Отдыхай. Я вернусь до заката. Амен ушёл, и комната без него опустела. Эва лежала, не шевелясь. Боль в ноге превратилась в тупую, терпимую пульсацию. Из сада доносилось щебетание птиц. Единственный солнечный луч, пробившийся сквозь щель в ставнях, золотил частицы пыли в воздухе. Эва закрыла глаза. И почти поверила, что всё действительно закончится. Почти. Сначала это было ощущение. Как будто кто-то внимательно смотрел на неё. Затем раздался скрип. Эва распахнула глаза. Ничего. – Нена? – ответом ей была тишина. Где-то вдали, за стенами дома, закричал осел. Крик был таким пронзительным, что Эва вздрогнула. А когда крик стих, в наступившей тишине ей показалось, что кто-то... хмыкнул. Прямо у неё над ухом.

Ты лгу-у-нья…

На полу скрипнула половица. Один раз. Потом ещё, словно кто-то медленно шёл. Но никого не было.

Думаешь, он спасёт тебя? А он ушёл. Как и все до него. В конце ты всегда остаёшься одна.

Голос был не шёпотом — мыслью, впаянной прямо в череп.

У тебя есть только я.

Слова лопались у неё в голове, как гнойные нарывы. Эва зажала уши. – Замолчи…Замолчи!

Зачем ты борешься? Всё равно всё закончится так, как обещано.

Она метнулась вбок. Ногу пронзила вспышка острой боли. Тело пробила дрожь. Эва рухнула на пол у края ложа. Она отползла назад, опираясь на руки. Спина упёрлась в стену. Всё нутро кричало: беги, беги, но бежать было некуда. Да и как она побежит?

Не…фти…

– Заткнись! – Госпожа? В проёме стояла Нена – юная, узкоплечая, с пучком спутанных волос. В руках держала глиняный кувшин с водой. Она застыла, будто увидела змею. И, возможно, в самом деле увидела. Тени рассеялись. Давление в голове исчезло. Даже боль в ноге притупилась, словно и не было ничего. – Госпожа, вы… – Нена сделала шаг, глаза метались, она не знала, что делать: бросаться ли на помощь или звать кого-то. – Ни слова, – сорвалось с губ Эвы. – Ни слова господину. Поняла? Девочка неуверенно кивнула. – Вам…помочь лечь? Эва выпрямилась, в последней попытке вернуть себе хоть каплю достоинства. – Да. Пожалуйста. Вне стен дома стоял гомон торговцев, выкрикивающих цены на финики. Где-то рядом звенели медные колокольчики – проходили нагруженные товаром верблюды. Дети смеялись, гоняясь друг за другом по пыльной дороге, под ритмичный стук молотка кузнеца. Эва могла думать об этом. О том, что мир вокруг неё такой разный, но несомненно живой. Но она думала только о том, сколько у неё осталось времени, прежде чем голос заговорит снова.