Звездоносец

Йен

— Пойдëм, — говорю я Кали, которая игнорирует меня, продолжая смотреть на древний космический корабль. Я только начинаю думать, что, возможно, мне придётся оттащить её от её новой игрушки, как она в последний раз глядит на корабль и спешит за мной. Хорошо. Чем меньше времени мы проведём в Асккандии, тем лучше. На первый взгляд это самая привлекательная из планет — именно поэтому здесь живут Императрица и её Совет. Конечно, здесь намного лучше, чем в Кридакусе, где я родился, но ничего страшного. Это место — полная дыра. Здесь много деревьев, и вдалеке я вижу синие и зелёные холмы. Воздух тёплый, но не горячий, и как только мы покидаем порт, здесь пахнет чистотой. Рангар, возможно, самое грязное место на Асккандии, но он всё равно превосходит другие планеты. Я не знаю, на что, чëрт возьми, жаловалась Кали. Я направляюсь в город, и вскоре мы уже идем среди зданий. Здесь нет ничего примечательного, но и никогда не было. Проблема не в этом. Я просто не могу поверить в то, как сильно он изменился с тех пор, как я был здесь в последний раз. Когда мы идём по улицам, в этом месте и среди людей царит атмосфера отчаяния — и безысходности, которой раньше здесь не было. Это кажется знакомым — я побывал на многих планетах, и это норма, а не исключение — но всё равно заставляет меня задуматься об Императрице и её Совете. Насколько плохи дела в Сенестрисе, что они позволили своей родной планете попасть в такое состояние? Я не единственный, кто удивлён. Кали продолжает оглядываться по сторонам, охватывая всё широко раскрытыми глазами и глубоко нахмурившись.Все, с кем мы сталкиваемся, спешат мимо, не глядя в глаза. Я полагаю, что это больше связано с лазерным пистолетом у меня, чем с тем фактом, что я иду с принцессой, которую, как я искренне надеюсь, не узнают в этом грязном белом одеянии. Рабочим классам запрещено носить оружие, поэтому тот факт, что я ношу его, клеймит меня как нечто другое. И я предполагаю, что они не уверены в том, кто именно. Я думал оставить его, но, судя по прошлому опыту в этом месте, гораздо лучше быть вооруженным. Кроме того, я одет в чёрное, что, если бы я был законопослушным гражданином, сделало бы меня Корпорацией, и большинство людей избегают их. — Кто все эти люди? — шепчет Кали, когда мы поворачиваем за угол. — Думаю, в основном портовые рабочие. — Значит, у них есть работа? — кажется, она поражена. Я немного выпрямляюсь. — Не каждый может сидеть целый день во дворце, принцесса. — Это не то, что я имела ввиду. — Она не злится, как обычно. Просто говорит тише, продолжая оглядываться по сторонам. — Если они работают, я предполагаю, что они получают зарплату. Так почему же они все выглядят так… — Бедно? — заканчиваю я за неë. — Сломленно, — тихо отвечает она. — Потому что они такими нравятся Империи, — отвечаю я. Я знаю, что её приютили, но меня всё ещё немного тошнит от того, насколько она оторвана от того, что происходит в системе, которой она должна однажды править. Её хмурый взгляд становится глубже. — Это не правда. Мы хотим, чтобы все наши люди процветали. — Если это так, то почему люди здесь, в Асккандии — даже здесь, в Рангаре — живут лучше всех в системе? — спрашиваю я, когда мы обходим мужчину, сидящего на улице в грязном коричневом халате. Принцесса выглядит испуганной, хотя я не знаю, из-за него или из-за моих слов. — Это не может быть правдой, — говорит она мне, оглядываясь на мусор на улице и людей, одетых в лохмотья. Я пожимаю плечами. — Твоя дорогая мама несколько лет назад подняла налоги, и это выжало последние остатки жизни из многих этих мест. Большинство людей уже находились на уровне бедности, поэтому это сильно ударило. Добавь к этому нормирование зерна, и всем сейчас конец. Если всё, что они могут себе позволить, это хлеб, а теперь его нет в наличии, что, по твоему мнению, с ними произойдёт? — Но нам нужен был «Целестис». Он наша единственная надежда на спасение системы. Нам всем приходится приносить жертвы. — Её убеждения могли бы быть более правдоподобными, если бы я только что не содрал кучу драгоценностей с её проклятого платья. — Ага? А ты, принцесса? На какие жертвы ты пошла? Ты когда-нибудь голодала? — Я голодна. — Это не то же самое — ты же знаешь, мы решим эту проблему, как только найдём место, где можно купить еду. Но что, если бы это была твоя повседневная жизнь? — Я не жду ответа. — Только представь, что у нас не было кармана, полного блестящих драгоценных камней, которыми ты украшала своё платье. Представь, что тебе придётся жить здесь, в Рангаре, вечно, не имея другого выхода, кроме смерти. А потом подумай, что всего лишь одна твоя блестящая пуговица могла бы прокормить семью на год. Она прищуривает на меня глаза. — Итак, ты собираешься их продать и отдать деньги? Она меня зацепила. — Нет. Но, по крайней мере, я не притворяюсь, что помогаю кому-то, кроме как себе. — И Максу с Миллой, хотя об этом я не говорю. — Я не притворяюсь, что облагаю налогом простых людей на голодную смерть ради их же блага, в то время как сижу в своём позолоченном дворце и смотрю на них всех свысока. — Он не золотой. И я не смотрю на них свысока. — Она покусывает нижнюю губу, как делает, когда нервничает или глубоко о чём-то задумывается. — Мне их жаль. Я хмыкаю. — Это почти то же самое, не так ли? Она долго не отвечает. Затем, когда мы свернули на особенно унылую улицу, она шепчет: — Ты действительно ненавидишь правящие семьи, да? Да, но говорить ей об этом прямо сейчас — всё равно, что бить её, пока она лежит. — Не принимай это на свой счёт. Я ненавижу многих людей. — Как и любого, кто пытается указывать мне, что делать. — У меня всегда были проблемы с авторитетными людьми. — Но кто-то должен быть ответственным; в противном случае был бы хаос и анархия. — Да, но им не обязательно становиться сверхбогатыми за счёт всех остальных — это отвратительно. И они должны быть избраны народом. — Я говорю последнее, просто чтобы её завести. Я имею в виду, я вроде как так думаю, но у меня никогда не было настоящего интереса к политике. Вы заботитесь о себе, и все остальные — если у них есть хоть немного здравого смысла — делают то же самое. Я останавливаюсь, понимая, что оставил её позади. Она остановилась посреди улицы и смотрит на меня с устрашающе пустым лицом. — Это… — Она, очевидно, не может придумать ни слова достаточно плохого. — Подстрекательство? — предлагаю. — Ты будешь удивлена, узнав, сколько людей думают также. — Ты преступник? — спрашивает она, и в её голосе звучит искренний ужас. — Конечно нет. Я просто пытаюсь зарабатывать на жизнь любым доступным мне способом. Её плечи опускаются. — Но ты ненавидишь всех, и ты не ненавидишь повстанцев, хотя они злые. — Не-а. Твоя мать злая. Доктор Верагелен — зло. Повстанцы просто пытаются освободить крестьян от ига угнетения и всего этого дерьма. — Они убили моего отца. Я этого не знал и слышу отголоски боли в её голосе, но многие люди умирают. Мою мать убили прямо на моих глазах, когда мне было одиннадцать, — и это было ещё не самое худшее, что случилось со мной в том году. Или несколько лет назад. — А что я? — спрашивает она после того, как мы молча проходим пару кварталов. — Ты думаешь, я злая? — Пока что нет. Но я думаю, что ты умышленно невежественна, и отсюда следует скользкий путь в пропасть. — Ого, — она отшатывается. — Рада, что твоё мнение обо мне такое высокое. Возможно, мне не следовало так с ней разговаривать, но жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на ложь. Особенно, когда она буквально в состоянии что-то сделать со всеми этими вещами, которые, кажется, так её ужасают. — Давай, принцесса. Ты должна быть наследницей всего этого, а ты ничего не знаешь о том, как живут «ваши люди». Могу поспорить, что ты никогда не подвергаешь сомнению свою мать или решения, которые она принимает. — Я её спрашиваю, но это не имеет значения. Она должна поступать правильно для всех, и иногда это трудные решения. Я не осознавала, насколько это тяжело. Я смеюсь, но в этом нет никакого юмора. — И ты задаëшься вопросом, почему существуют повстанцы. — Это несправедливо. — Она прищуривает на меня глаза. — Срочные новости, принцесса: жизнь несправедлива. Но если ты хочешь, чтобы что-то изменилось, тебе просто нужно это изменить. — По крайней мере, я так прожил свою жизнь, как и Макс, и Милла. — Всё, что тебе нужно сделать, это сказать: эй, мама, как ты думаешь, нам следует что-то сделать с ужасающей детской смертностью на Кридакусе? Или лучше купить мне другое платье или, может быть, какую-нибудь новую мантию, чтобы я могла выглядеть чëртовой дурой, когда пойду проведать крестьян? Она смотрит на меня, как на дурака. Затем моргает. — Уровень детской смертности на Кридакусе ужасен? — У меня было две младшие сестры. Они оба умерли, не дожив до трёх лет. Чëрт. Не могу поверить, что сказал ей это. Я никогда не говорю об Амелии и Фарре. Я чертовски не хочу говорить о них с принцессой, поэтому она думает, что я ищу сочувствия или чего-то в этом роде. Я так долго не позволял себе думать о них, но теперь, когда я начал, я не могу остановиться. Амелия с маленьким красным бантом, который она любила больше всего на свете. Маленькая Фарра, которая умоляла меня поиграть с ней в камни. Я был юный, когда они умерли, и иногда даже не могу вспомнить, насколько они выглядели лучше, чем все остальные больные дети на Кридакусе. Высокий уровень солнечной радиации может ослабить иммунную систему, если вы восприимчивы к ней. Это означает, что если вы заболеете, вы не выживете. Многие из них становятся молодыми — около пятидесяти процентов. — Мне очень жаль, — говорит она, и кажется, что она говорит это серьёзно. — Но, по крайней мере, ты и Макс справились. Это охрененный ответ, и она даже недостаточно знает о мире, чтобы понять это. Она также понятия не имеет, о чëм говорит, когда дело касается нас с Максом, но это неудивительно. Мы ни с кем не обсуждаем мои отношения с ним и Милой. Никогда. Скорее всего, если бы мы попытались, нам бы никто не поверил. — Однажды, когда я стану Императрицей, я смогу что-то изменить. Она говорит искренне, но как долго это продлится, когда она вернётся в свой блестящий дворец? — Приятно слышать, принцесса. Но, эй, в любом случае есть хороший шанс, что мы все сгорим в не столь отдаленном будущем, так зачем беспокоиться о том, что несколько маленьких детей умрут? — Йен. — Она протягивает руку и обхватывает ею моё запястье, заставляя нас обоих остановиться. Я смотрю на неё с удивлением, а затем хочу ударить себя, когда понимаю, что её нижняя губа дрожит, а блестящие серебряные глаза стали тусклыми и мутно-серыми. Чëрт. Я сказал слишком много. Но дипломатия никогда не была моей сильной стороной, да и она спрашивала. «Может и так, но неужели тебе действительно нужно было сделать это так резко?», — Голос Макса снова в моей голове. Возможно нет. Я вздыхаю и провожу рукой по лицу, пытаясь придумать, что сказать, чтобы улучшить ситуацию. Кроме того, мне жаль, чего я не могу заставить себя сказать — не тогда, когда нас окружают люди, которым больно гораздо больше. Более того, ей нужно было это услышать. Но хватит. Я высвобождаю запястье из её смертной хватки и смотрю на улицу, в сторону от неё. Думаю, на сегодня я лопнул свою долю её блестящих пузырей. «Больше, чем просто свою долю», — криво говорит Макс. — Пошли, — рычу я, снова начиная идти. Я не оглядываюсь назад, но и не расслабляюсь, пока не слышу, как её босые ноги шлёпают по тротуару рядом со мной. Сейчас мы проходим через то, что считается деловым районом. Я точно знаю, где попробую в первую очередь. Здесь больше людей, и среди коричневого и серого цвета время от времени мелькают цветные вспышки — доказательство того, что это место действительно является городом преступников. Что-то приходит мне в голову, и я обращаюсь к Кали. — Надень капюшон. — Я не смогу видеть, если сделаю это. «Может и нет, но, что более важно, люди не смогут тебя видеть. — Я сомневаюсь, что кто-то посмотрит на босую девушку в грязной мантии и подумает, что она принцесса Калинда — опыт научил меня, что люди склонны видеть то, что ожидают увидеть, — но лучше быть осторожным. Даже в такой одежде, с растрёпанными тëмно-рыжими волосами, она прекрасна. Более того, она поразительна, и люди склонны помнить о красоте. Она хмурится, но больше не спорит и натягивает капюшон, закрывающий волосы и лицо. — Я правда ничего не вижу, — бормочет она, её голос приглушëн тяжелой тканью. Я ухмыляюсь и тянусь к её руке. Она выдëргивает еë. Я хватаю обратно, и мы начинаем идти. Последнее, что мне нужно, это чтобы она споткнулась и устроила сцену. — Они действительно убивают людей, если прикасаются к тебе? — спрашиваю я, пока мы идём. — Пока нет, но, возможно, для тебя сделают исключение. — Она делает паузу, затем добавляет: — Если я их вежливо попрошу. Это заставляет меня смеяться, и я понимаю, что делаю это с ней чаще, чем с кем-либо ещё, даже с Миллой и Максом. Я никогда не любил держаться за руку, но мне приятно гулять с ней вот так. Её рука очень хорошо лежит в моей, а кожа мягкая и тёплая. — Куда именно мы идём? — Сюда. — Я останавливаюсь перед таверной. — «Пьяный Дрокарай», — читает она с вывески, висящей над дверью. — Обожаю дрокараи! — Да ну? Разве они не едят людей? — Я не эксперт по дикой природе, но, если я правильно помню, это своего рода хищные четвероногие рабочие животные, обитающие в Асккандии. — Только плохих. — Она улыбается каким-то воспоминаниям, но затем улыбка исчезает. — Когда я была маленькой, я хотела себе такого питомца. Мой отец всегда любил показывать, а не рассказывать, поэтому вместо того, чтобы отговаривать меня, он отвёз меня на ферму и познакомил с малышом дрокараем. Он чуть не откусил мне нос. — Мило. Она закатывает глаза на мой сарказм. — После этого мы придумывали матерные слова с дрокараями. И всякий раз, когда я вела себя плохо, папа напоминал мне, что меня укусит дрокарай. Теперь она выглядит грустной. Мне это не нравится, я бы предпочёл, чтобы она на меня разозлилась. — Смотри, — говорю я ей. — Наверное, тебе лучше держать рот на замке, ладно? — Почему? — Она высвобождает свою руку из моей. — Думаешь, я попрошу о помощи? На самом деле, мне это даже не пришло в голову, но теперь, когда она упомянула об этом, я подумываю заткнуть ей рот. Она должна понять, о чëм я думаю, потому что я внезапно чувствую её взгляд, даже если на самом деле не вижу его, благодаря капюшону. — Даже не думай об этом, — рявкает она, но в этом нет никакой реальной остроты. — И да, я буду держать язык за зубами. Теперь, можем ли мы продолжить это дело? Я бы убила за сэндвич прямо сейчас. Я стараюсь не улыбаться, притягивая её к себе. Но потом это достаточно легко стереть, учитывая, куда мы заходим.