Об уличных драках

То, что он плохо сражается или не мастерски владеет мечом, не значит, что он не умеет драться. Более того, это даже не значит, что он не любит драки. Именно драка, потасовка, уличная перепалка — называйте, как вам угодно — а не сражения или, упасите его боги, дуэли. Он не благородный человек, ни тогда, ни сейчас, вне зависимости от того, какая это жизнь. Просто некоторые вещи остаются неизменными. Ровно, как он не нужен ни одним своим родителям (даже шизуню), как его руки помнят готовку, даже если он десятилетиями не прикасался к кухонному ножу (он никогда не сможет забыть жестокость обучения своей бабушки), как его страхи прошли путь с ним, а сигарет нет под рукой, чтобы унять дрожь и просто уснуть, ровно также он влипает в драки. Конечно, он прячется за кем-то более сильным; где он и где демоны? Где он и где монстроподобные сознания? Он — слаб, жалок и его сдует особо сильным прорывом ветра, что тогда, что сейчас. Но драки с людьми? Драки с разумными демонами? Особенно, если он знает, что не получит никакого выговора от Системы? Самолёт не может удержаться от этого, особенно, когда его провоцируют какие-то говнюки младше него на два десятилетия, даже если те не знают об этом. Он низкий и слабый, если он хочет больше шансов — он бьёт первым. Он бьёт подло и гадко, стремительно и безжалостно, по голове, глазам, в живот или пах, он бьёт одним быстрым ударом сбоку под коленями, чтобы заставить урода упасть, хватает за волосы и бьёт острым тощим коленом в лицо. Быстро и эффективно. Никогда не показывая той агрессии, которую проявляет. Всегда с преимуществом неожиданности на его стороне; лучший союзник, что у него был и будет. Чем быстрее, тем лучше. Если их двое, трое, четверо, пятеро — не жди. Простое правило любой уличной драки; универсальное для любой страны, и, как он выяснил в быту ученичества культиватора, для любой эпохи — не жди, пока тебя ударят в ответ. Не думай и не планируй, просто помни куда лучше всего бить, куда больнее, и не колебайся. Он смеётся, когда сопляк Бай Чжаня разбивает ему нос, кровь течёт мгновенно, окрашивая его дыхание медью и пачкая его подбородок — в ответ он тянет ублюдка за волосы с силой, которой у него никогда не было в первой жизни. Не бойся крови и не бойся жестокости, как для себя, так и от себя. Он кусает, царапает и бьёт с достаточной силой, чтобы его костяшки знакомо разбились и покраснели, а дыхание спёрло; чёрт, давно с ним такого не было. Он думает, что это приятно. Конечно, он не выигрывает. И ему достаётся больше, чем им. Но даже дети Бай Чжаня более благородные в избиении, чем он когда-либо был с ними. Кажется, он откусил одному из них кусок уха. Они смотрят на него, как на дикого зверя, как на сумасшедшего, когда он чувствует, что усмехается им, даже если у него костей сломано больше, чем у этих пятерых вместе взятых. Шан Цинхуа чувствует себя живым.