Незатейливые истории

– Устал? – заботливо спрашивает Поручик, высунувший голову в прихожую стоило только захлопнуться входной двери, и Балу не может не заметить в его интонации едва уловимый и несколько неожиданный энтузиазм. – Ну, допустим? – подозрительно откликается он, стягивая кроссовки. Саша подходит ближе, встаёт почти вплотную и заключает Шурика в объятия. Щенячий взгляд он не отводит, но продолжает как-то будто бы смущённо: – А я тебе ванну приготовил. Шура не хочет больше ничего слышать, тело отзывается восторгом, а разума хватает только на благодарный стон: ванна! Полная горячей расслабляющей голубоватой воды, а, может, даже и с пенкой! И это после долгого, насыщенного дня всякой суеты и шебуршаний по разрым углам города под противным моросящим дождём! Шуру не приходится приглашать дважды, он нетерпеливо стягивает с себя куртку, футболку и штаны прямо на пути к заветной двери и замирает только на пороге, наслаждаясь умопомрачительным ароматом… Кажется, влажной хвои и чего-то ещё, что там Сашка намешал в воду. – Ты со мной? – всё-таки спрашивает Шура ради приличия, когда Поручик подталкивает его в спину. Балу не эгоист и всегда рад близости, но именно сейчас ему так хочется не тесниться, корячась, а полностью вытянуться в этой восхитительной чугунной купели. И Саша как будто угадывает и это желание: – Не, я тебе только помогу, – он действительно опускается на бортик, пока Шура, сбросив последние детали одежды, блаженно расправляет затёкшие плечи в горячей воде. – Голову тебе помою, – уточняет Поручик и начинает тщательно смазывать его волосы чем-то прохладным и густым, что привносит в общий банный дух приятный аромат персиков. – В честь чего такой праздник? – всё-таки интересуется Шура, едва ворочая языком от неги. Такая ласка для Поручика совершенно не характерна, он – яркий пример полной гармонии внешней формы и внутреннего содержания: сухой, жилистый и во всех смыслах прямой как палка, так что и “язык любви” у него совершенно другой. Приготовить ужин, починить смеситель, прибить очередную полку для бесконечных шуриных безделушек – да. Но наполнить ванную, добавив в неё что-то ароматическое? Не забыть взбить пену до плотных белоснежных пиков? Сидеть рядом, нежно массируя кожу головы и аккуратно пропуская пальцы через светлые пряди? Совсем не в его духе. – Соскучился просто, – улыбается уголком губ Саша. Шура ещё несколько секунд пытливо смотрит на него, но тому, видимо, больше нечего добавить. Соскучился… Неудивительно. С тех пор как они съехались за всяческой бытовой ерундой времени наедине у них, кажется, стало не больше, а только меньше. Балу снова закрывает глаза и теперь только блаженно мычит, когда Саша, слепив на его голове мыльный хвостик, начинает разминать плечи, задумчиво, едва касаясь кожи, водит пальцами по тонким линиям татуировки, мягкой мочалкой с каким-то оранжевым гелем намывает руки, ноги, спину, грудь, массирует ступни... Он несколько раз возвращается к голове, смывая из душа и снова нанося какие-то средства. Каждый раз горячие струи льются по волосам, приятно щекоча кожу у корней, и Шура почти растаивает, готовый расплыться лужицей и смешаться с этой водой. Заканчивают они, когда вода в ванне уже почти остывает. Поручик сооружает на голове Балу тюрбан из полотенца и ждёт, пока тот самостоятельно, хоть и с трудом, переберётся через бортик, чтобы закутать его в огромный махровый халат. Напитавшееся водой собственное тело кажется Шуре тяжёлым и неповоротливым, веки с каждым шагом всё больше смежаются, но в комнате Саша всё-таки усаживает его на табуретку, всё тем же халатом растирает до красноты кожу, а потом долго и аккуратно расчёсывает волосы. Даже дважды: сначала влажные, а потом, просушив феном, ещё раз, сухие. Движения его удивительно бережные, Шура ни разу не чувствует дискомфорта от случайно запутавшейся расчёски или слишком нетерпеливого движения рук. Впрочем, на самом деле Шура уже почти спит. Только оказавшись под прохладным тяжёлым одеялом он вспоминает, что неплохо бы, наверное, встать и почистить зубы, но эта мысль задерживается в голове разве что на пару секунд, а потом растворяется вместе с сознанием, которое проваливается в глубокий сон. Эту ночь Балу спит крепко, долго и безмятежно, до тех пор пока солнце, пробравшись сквозь занавески, не заполняет комнату целиком. Тогда он, чувствуя после вчерашнего приятную бодрость в мышцах, осторожно выскальзывает из-под одеяла и на цыпочках крадётся из комнаты. На самом деле Саша пробуждается одновременно с ним, но тут же прикрывает глаза, притворяясь спящим. Дышит ровно, чтобы подарить себе ещё немного спокойствия, ещё капельку уютного солнечного утра, ещё пару минут тишины, прежде чем услышать из ванной яростное, но такое ожидаемое: – Блядь! Сука! Ёб твою мать, ПОРУЧИК!!!

***

– Ну зачем ты так? – укоризненно и одновременно немного сочувственно спрашивает Яша, когда они вдвоём выходят покурить в перерыве репетиции. Сколько бы в группе ни юморили по поводу стремления гитариста к знаниям, сколько бы Князь с Горшоком ни обзывали то “институткой”, то “академиком”, Яша всё-таки действительно умный. Он не знает, что произошло, но ему достаточно увидеть темноволосого Шуру, приехавшего отдельно от Саши, и почувствовать грозовую атмосферу, которую эти двое притащили с собой на репточку, чтобы составить хотя бы общее представление о ситуации. – Да, блядь… – Саша пожимает плечами, пялится в закат и глубоко затягивается, – Соскучился я, понимаешь? Не, я всё понимаю: самовыражение, эксперименты… Но он, блядь, то синий, то рыжий, то, хуй знает, серо-буро-блядь-козявчатый в крапинку. А я соскучился. Вспомнил, как мы в школе были, он же мне тогда ещё вот таким, – Пор невнятно кивает головой за спину и добавляет тише, – понравился. Ну могу же я его хотя бы иногда таким видеть? Яков только качает головой. – Ты бы это всё ему самому сказал, – дружески советует он и хлопает Поручика по плечу, – Когда он тебя простит. – Да, простит, наверное, – несколько невпопад отвечает Саша. – Ях, пойди, там пацанам помочь надо, – раздаётся голос позади них. Поручик даже почти не вздрагивает, а вот Яша – да, и понятливо ускользает на лестницу, ведущую в маленькое логово группы “Король и Шут”. Шура же равняется с Поручиком и несколько секунд пристально разглядывает его. Голова Саши опущена, но раскаяния на лице нет и в помине, а на губах блуждает едва заметная мечтательная улыбка. Шура притягивает его боком к себе. – Уже простил, – со вздохом говорит он и прижимается крепче, трётся лбом о висок, а носом поддевает любимую серёжку, щекотно задевая мочку уха. – А ты за это, – продолжает Шура, наигравшись, и шепчет в самое-самое ухо такое, от чего даже на смугловатой сашиной коже проступает яркий румянец.