Dandelion and grief

С приоткрытого окна в небольшой, уютной комнате слышится смех местной малышни, резвящейся на площадке. Кто-то играет в жмурки, кто-то в стуки-стуки-я, наворачивая круги, спотыкаясь и сдирая кожу на коленях. Одна из девочек кричит про подорожник. Какие-то ребята убегают дальше двора, переговариваясь о том, чтобы взобраться на гаражи. А чья-то матушка яростно пытается докричаться до своего сына, зазывая домой, что естественно слышит весь двор. Парень, сидящий у окна, чуть улыбается, вдыхая предзакатный воздух. Копна светлых волос немного спуталась, но было на это совершенно все равно. Под пальцами, слово за словом, стелятся многочисленные строки. Медовый взгляд бегает за последующим напечатанным предложением. А нос охотно поглощает родной аромат шероховатых пожелтевших страниц, которые изредка издавали шелест. Массивная кружка с уже давно остывшим чаем стоит рядом на тумбочке. Ажурные шторы плавно вздымаются, пропуская через себя тёплые лучи. Трезвон. Брови удивленно поднимаются, а очки чуть съезжают с переносицы. Фантазия обрывается и легкая улыбка исчезает с лица. Мысли переносятся в реальность, глаза вскользь проходятся по комнате, останавливаясь на телефоне. Вздох. Изящная рука тянется, поднимая трубку и прикладывая её к уху. – Алло? – глубокий голос чуть хрипит после молчания, поэтому парень мимолетно прочищает горло. – Приветствую, одуванчик! – по интонации на другой стороне можно различить улыбку. – Как дела? – Крис, – поправляет очки, чуть усмехаясь. – Весьма сносно, спасибо... – слышится непринужденный смех, и плечи, что были напряжены под гнётом фантазии, расслабляются от внезапно начавшегося разговора. – Сильно отвлекаю? – шорох, стук и голоса на фоне. – Я читал. Ты не дома? – книга откладывается в сторону, а ладонь прихватывает остальную часть телефона и укладывает его на колени. – Не-а... – Кристофер прислоняется к телефонной будке. – Собирались на репетиции. Только что закончили. И я кстати близко. Феликс задумчиво накручивает резинку, прикусывая нижнюю губу, недолго молчит, ведь на счету секунды. – У тебя десять минут. – Я мигом. Телефонная трубка возвращается на свое законное место. Парень снимает очки, убирая их в футляр, и поднимается с насиженного места. Потягивается, протяжно мыча, а после выходит из своей комнаты, направляясь на небольшую кухню. Несколько движений руки, включается конфорка, на которую приземляется наполненной водой поживший чайник. Помимо работающего газа слышатся настенные часы, что висят в прихожей. Пара небольших шагов и молодой парень оказывается у деревянного окна, покрытого свежей белой краской. Впереди еще одна тёплая летняя ночь.

*****

Темноволосый парень петляет меж людей. За спиной увесистый чехол с гитарой. Пару раз свернуть направо, перепрыгнуть небольшое ограждение, пробежать несколько домов и, извиняясь, успеть проскользнуть в уже знакомый подъезд вместе со старушкой. Чан перепрыгивает ступеньки через одну, а иногда и две. У него нет возможности не спеша в сотый раз рассматривать антураж пролетов, заставленные разными растениями или разрисованные стены, на одной из которых до сих пор красуется их заветная надпись. Рекордные семь минут отдаются неприятным покалыванием в лёгких, а нужная дверь двоится перед глазами. Сделав глубокий вдох, Чан огрубевшими пальцами нажимает на звонок, и спустя минуту ему открывают. Феликс предстает перед ним в чуть помятой домашней рубашке, шортах и с босыми ногами. Кристофер не может сдержать своей улыбки с фирменными ямочками и протягивает сорванные пухлянки . – Для тебя, одуванчик. Светловолосый чуть посмеивается, принимая небольшой букет: – Проходи уже, горе... – младший пропускает Бана внутрь и переводит взгляд с пестрых цветков на брюнета, вскользь осматривая его с ног до головы. Старший по привычке вытирает кеды о ковер перед квартирой, прошмыгнув внутрь, захлопывает за собой дверь и стягивает кепку. Из-за жары и влажности тёмные локоны привычно кудрявятся, придавая тому милый вид (и Феликс за такие думы, мысленно стукает себя по голове). Младший не спеша возвращается на кухню, доставая небольшую ажурную хрустальную вазу. В прихожей слышится копошение и звук застежки – гитара. Уголки губ чуть приподнимаются, пока ладони сами делают своё, заваривая чай в две кружки, а все внимание было сосредоточено на уже начавшейся мелодии струн. Чан медленно идёт, останавливаясь в проходе на кухню. Стоит полубоком, переводит взгляд с инструмента на светловолосое счастье, которое хочется назвать своим. Не глядя подбирает аккорды, снова выдумывая незамысловатый мотив, который сразу же растворится в этих стенах. А Феликс выдыхает, разворачивается, забыв про только что заваренный чай. Вдыхает, будто впервые, смотря ответно в темные глаза. Молчание для них никогда не казалось чем-то удушающим. Игра на гитаре прерывается, но только лишь для того, чтобы переместиться в спальню. Усаживаются друг напротив друга. Близко-близко. Чтобы согнутые колени касались чужих. Феликс снова своими аккуратными руками берет книгу. А Чан, подперев собственную голову рукой, слушает, то прикрывая глаза, то любуясь россыпью веснушек. От небольшого букета одуванчиков, стоящего на тумбочке рядом, ветерок доносит легкий запах, что оба жадно и незаметно вдыхают. Жилистая рука тянется, ложась на чужое бедро и Феликс фыркает, чувствуя касание. Продолжает читать вслух. Ему не нужно догадываться какие на ощупь чужие ладони, но он явно был от них без ума. Младший останавливается, когда дочитывает главу, поднимает нежный взгляд из-под очков и у Бана всё внутри кубарем катится, накапливая снежный ком чувств. Молодые парни не сговариваясь придвигаются ближе. – Сыграешь мне ещё раз во время этого заката? – Феликс боковым зрением снова примечает руку, а после чувствует как мозолистые пальцы с аккуратностью и с большой нежностью заправляют светлый локон, убирая его за ухо. Глаза Кристофера сужаются в полумесяцы от улыбки. Носом он утыкается в чужой и трётся, мило морщась. Младший хихикает, собственные ладони устраивает на груди напротив. Проводит пару раз, поглаживая, а после ощущает на своих губах прерывистый выдох. – Конечно, одуванчик. – Ту, что ты играл на кухне сегодня. Хочу её... – под пальцами ощущается бешеное сердце. – И текст сочинить? – Чан внутри в сотый раз с ума сходит, кусая свои губы. – Ага. – Про тебя? – Да. Феликс замолкает и действует первым, как и всегда, когда дело доходит до глупостей, которые они совершали со средних классов. Накрывает пухлые губы своими, решительно целуя. Чан лишь поддаётся, шумно выдыхает через нос, а вскоре и вовсе оказывается сидящим на чужих коленях, прижимаясь. Ближе. Ёще ближе. Звонкие поцелуи уже давно перестали смущать. Такое обычно распаляет их только сильнее. Феликс проводит ладонями по торсу, ловя тихий скулеж, но решает остановиться, немного отстраняясь. Обводит Криса голодным взглядом, улыбаясь притворно невинно. Слегка откидывается назад, упираясь на свои руки и любуясь, как старший пытается свести на нет своё смущение. И Чан, больше не сдерживаясь, плавно двигает бедрами, потираясь. – Чёрт, одуванчик, ты... – прерывается, чувствуя ответное движение, почти задыхается, мыча после. Мозолистые ладони обхватывают небольшие плечи, слегка сжимая. – Что такое, Крис? – светловолосому очень нравилось дразниться и следить за последущей реакцией старшего. А того от пристального взгляда потряхивает, заставляя поджаться. – Разве твои родители не на работе? – бедра сильнее сжимают Феликса, словно боясь, что тот через несколько секунд сбежит. – На даче, – парень убирает ладонь с постели. Крис не замечает насколько быстро та оказывается у него под футболкой. Кончики пальцев щекочуще касаются его пресса и он громко сглатывает. – Ты забеспокоился, что они могут вернутся? А рука продолжает нежно, но настойчиво исследовать. Ладонь сжимает грудь, массирует сосок, выбивая тихий стон. – Тогда придется снова помучить твоих соседей моей игрой на гитаре. – Останешься? – Феликс второй рукой зарывается в кудрявые локоны, предвкушающе улыбаясь. – Да... Снова поцелуй, крепкие объятия. Слезы текут по щекам Кристофера. Обещания, проговорённые шёпотом, которые растворяются в комнате. И только оба знают правду. Феликс трогает их снизу, оставляя на теле сумбурные поцелуи. А слова любви слетают с покрасневших губ. И где-то на стене между пролетами, последний луч заката падает на надпись. «Одуванчик и горе»