Hell-bent

Под чёрной вуалью скрывалась вовсе не прекрасная невеста, а демон снов, укравший душу. Асмодей был проклят собственной любовью, пронзая сердце вопреки всем замыслам и традициям, лишаясь сна и покоя, подчинённый воле собственного страха. Их встреча была спасением из мира боли, пучины тьмы, падения в бездну. В притоне, который он мог назвать домом, была сумасшедшая, бегающая голышом с картонкой в руках, одна из тех, что предвещала смерть, атаку клонов и прочую чушь. Её жалкая попытка привлечь к себе внимание, к своим словам… Каждый день она вела монологи о страхе, о чудовищах под маской ложных идолов, о падении в бездну, где души будут вечны лишь между раем и адом, где не познают собственной погибели, а их поглотит чистилище. Он никогда не придавал особого значения её словам. Что может выдать воспалённый от болезней и наркотиков мозг, кроме сумбурного бреда и галлюцинаций? Но среди бессвязной чуши чужих слов в его кошмарах был чарующий змей, с гладкой, но острой чешуёй, мерцающей в лучах Солнца и Луны, обвивающий своим мощным телом руки и ноги, без конца травмирующий кожу. Чудовище никогда не показывало свою морду, лишь бросало блики из-под толщи воды, в которой топило его каждую ночь. Он ждал развязки и пробуждения, но в момент полного погружения всё никак не мог рассмотреть ничего в непроглядной тьме и слое пузырей, выносящих его на поверхность из глубины кошмара. Он провонял рыбьими кишками и тиной; его тело плохо переносило ровную поверхность асфальта, привыкшее к бесконечной качке, а с пальцев слазила кожа от тяжёлой кропотливой работы. Эмигрантам никогда не везло: они убегали из своей страны в надежде на лучшую жизнь, но оказывались в месте ещё более устрашающем и относившемся к ним хуже, чем к мусору. Жалких грошей не хватало даже на приличную ночлежку, не говоря о еде или одежде. Благо другие доходяги обучили его языку, но ужасающий акцент никак не желал покидать говор. Американцы в своей жизни были жалкими и оттого жестокими; им претила мысль, что кто-то мог быть лучше их самих, в стране, в которой они родились. Насколько Асмодей мог судить, их девиз был «мы рождены здесь, страна должна нам», что приводило его к приступу коликов от бесконтрольного смеха. Кроме того, они на дух не переносили тех, кто от них отличается: цветом кожи, разрезом глаз, звучанием языка… Но совокупность факторов меркла на фоне цвета его бездонных золотых глаз. Они пытались изжить его с лица земли, мучили, избивали, даже пытались утопить, сбросив с лодки, на которой он работал. Им нравилась подобная игра и чужое сопротивление, жалкая попытка выжить. Им нравилось отнимать надежду, как заработанные тяжёлым трудом деньги. И в какой-то момент он практически сдался. Лёжа в той же ночлежке, укрывшись дырявым, затхлым одеялом, под очередную пропагандирующую лекцию старой сумасшедшей, его бил озноб от лихорадки, тело скручивалось в спазмах кашля, и в тот момент он действительно хотел умереть. Но перед глазами стали появляться сверкающие образы гладкой чешуи; высокая температура и обилие дыма из бака, служившего обогревом среди ледяного холода ночи, создавали величественный и устрашающий образ, а продолжающийся рассказ придавал ему форму. Левиафан Я читала легенды стран на древнейшем из языков. Про чудовище – Левиафан, что живет на краю миров. Среди черной большой воды, он изогнут горбами вниз; раздобыть мне б его следы, я о нём всю мечтала жизнь. Разгадать лишь осталось мне, почему редки встречи с ним, Он боится одну меня, иль к другим также нелюдим? Его видели пару раз, на обратном краю воды, Отголоски рычаний, фраз, только рябь и круги — все его следы. Буду ждать, сколько хватит сил, без усталости и без сна, на охоте за ним следить, мне поможет в ночи луна. И, о, чудо, о, колдовство, Этот водный огромный змей, показал свое мастерство, почему так пугал людей. От десятка его горбов отбивалась волна-вода, он стремительно был готов нападать, для него я была еда. Мою лодку качало так, что боялась я и вздохнуть. Но я волю взяла в кулак, и молилась, чтоб не потонуть. Слава богу, меня спасли, рыбаки соседних деревень, в дар чудовищу преподнесли улов рыбы за целый день. В безопасности, на берегу, поняла, как была близка, я поклясться теперь могу: смерть ждала меня у волоска. Я сожгла все заметки враз, я боялась, его найдут… На полуслове прерву рассказ, но знаю: через года меня поймут. Асмодей слушал бесконечную череду стихов, ощутив холод, охвативший его тело, остужающий и приносящий покой, а после — давление на грудь, боль, словно он барахтался под водой. Перед глазами была полная Луна, тонула в бесконечном потоке воды, выливаемой ему на лицо, грязная мокрая тряпка забивала рот и нос, чужое зловоние лишало жизни. Смерть была близка со своими ледяными объятиями, жестокими насмешками и гнилым вкусом. Но услышанное имя морского монстра из его кошмаров, манившего своей неизвестной красотой на дне глубин, вынудило изможденное тело из последних сил вырваться из удерживаемой хватки, неистово и со скоростью гадюки впиться неровными когтями в лица нападавших, уродуя кожу и причиняя ответную боль и унижение. Асмодей не раз пытался отомстить, но его собственных сил было недостаточно, и потому его раз за разом ставили на место. Пока однажды судьба не стала благосклонна, послав по его душу монстра. Левиафан — его великий страх, непознанное чудовище, мучившее и терзающее беспокойный сон. Существо, о встрече с которым он грезил и мечтал. Мальчишка с ледяным взглядом лиловых глаз, таких же уникальных, как его собственные. Он отличался спокойствием и невероятной силой; он с лёгкостью передвигался между мусорными баками грязной подворотни, в которой Асмодея любили брать в кольцо и избивать. Парень ловко уворачивался от кулаков, летящих металлических труб и строительных материалов, перехватывал чужие руки и разбивал лицо своим крепким лбом. Его не страшил вид крови от мажущего пореза на щеке; он подпускал к себе близко и, поймав, ломал запястье, загонял острие ножа в покрытые пылью брюки, пронзая плоть насквозь. Левиафан поистине напоминал змею своими непостижимыми изгибами тела, бледного и не покрытого солнечными лучами, мерцающего от пота и россыпи блёсток, перепачканного в мусоре от рядом находившегося стриптиз-бара. Он был идеальным воплощением собственного имени. Асмодей не мог отвести взгляда, всё ещё удивлённый, что остался жив после очередной неудачной попытки отобрать заработанные деньги. Мятые купюры были зажаты в толстом массивном кулаке главаря шайки, стоящего чуть поодаль и лихорадочно наблюдавшего, как его парни ловят нокаут за нокаутом от никому не известного мальчишки, появившегося словно из ниоткуда, до конца не осознавшего, в какой ситуации оказался, пока не подошёл его черёд. Левиафан зажал его к стене, лишая выхода, стоя обманчиво мелким телом, пробегаясь взглядом по поросячьему пятаку, крысиным глазам и рыбьим губам, приоткрытым в немой мольбе, сжав чужую шею, мысленно, не притронувшись и пальцем, наблюдая, как паника меняла человека за секунды. Хулиган не сдавался и судорожно указал парню его презренное место своими толстыми, как сосиски для хот-догов, пальцами. Тот не успел понять, как его тело накренилось в сторону от быстрого удара ногой, едва не сломавшей шейные позвонки, до хруста и боли, а руку со свертками бумаги вывернули под неестественным углом, жёстко фиксируя за побелевшее запястье. Леви не сводил взгляда с толстых пальцев, покрытых пылью и грязью, пахнущих не лучше помоев. Его нога не двигалась с места, продолжая прижимать распухшее от удара лицо нападавшего к грязному асфальту носком своего кроссовка. Живот парня предательски заурчал, выдавая голод и поток мельтешащих мыслей, и он решил не сдерживать накатившее желание, совершенно не смущённый грязью и микробами: голод был слишком силён. Асмодей потерял дар речи и самообладание, стоило пронзительному крику боли затопить переулок, пронзая чужие барабанные перепонки высокими нотами и протяжной мелодией. Зубы сомкнулись на чужих пальцах, перекусывая их пополам и отрывая, заливая все вокруг кровью. На вкус он был так же отвратителен, как и на вид, но выбирать не приходилось. Он не был смущён зрителем; его жертва пыталась выбраться из мертвой хватки, слегка позабавив подобными попытками. Ещё никому не удалось избежать заслуженного наказания. Парни, лежавшие в отключке, постепенно приходили в себя от беспомощных криков и мольбы, быстро разбегаясь по сторонам в ужасе от возможной перспективы. Асмодей не морщился от вида чужого перепачканного лица; ему хотелось слизать кровь с пухлых губ, завладевших его вниманием, и он пропустил момент, когда ему возвращали перепачканные деньги, продолжая долго разглядывать человека перед собой. Их взгляды пересеклись, и словно завеса тьмы и пузырьков пала ниц, открыв вид на омуты лиловых глаз, смотрящих прямо на него. Он видел его не вскользь, не насквозь — он видел именно его: побитого, чумазого, нищего, ничтожество. — Интересный взгляд… Поразительно, что ты всё ещё жив, — сказал парень, слизывая остатки крови с перепачканных губ, от которых невозможно было отвести взгляд. — Диковинная красота. Он был сражён наповал. Пропал. Безнадёжно утонул и жаждал спасения. Левиафан, о монстр глубин, повелитель кошмаров, должен был принадлежать лишь ему. Чужие проповеди обрели смысл: по улицам расхаживало чудовище, уже заработавшее себе имя деяниями, от которых кровь стыла в жилах. Парень не гнушался ни драками, ни убийством, размениваясь жизнями как игральными костями. На сколько Асмодей успел заметить, парню не было свойственно проявление эмоций. Он был холоден и пуст, руководствуясь разумом и инстинктами, а не сердцем. А азиат изнывал от настойчивого желания завладеть чужим сердцем, душой и телом. Он бредил литыми мышцами под алебастровой кожей, плавными изгибами, способными принимать поистине невероятные позы, чужой силой, лишающей жизни одним неудачным касанием. Его манило желание прикоснуться к ледяному спокойствию и пошатнуть его своей глубинной страстью. Леви не был против чужой компании; он наслаждался видом золотых глаз, следящих за каждым его действием. Они играли в кошки-мышки, привыкая и познавая друг друга, запоминая желания и привычки, совершенствуясь. Асмодей, способный ученик, легко запоминал увиденные приёмы, но ему катастрофически не хватало практики и физической силы. Он был слаб и бесполезен по меркам желанного человека. Он ненавидел себя и истязал часами, продолжая упорно работать за ломаные гроши. Он так уставал, что отключался на лодке посреди канала. Прохладные руки очерчивали острые контуры лица, уделяя особое внимание горбинке на носу, выступающим надбровным дугам с мелким жёстким волосом бровей и массивному лбу. Он не был стандартным представителем собственной расы, не нашедшим понимания нигде. Его глаза в упор смотрели на россыпь звёзд на небе, а до слуха доносился скрип досок, встречавших течение воды. Бесконечная качка убаюкивала, и он ошарашено осознал, что заботливо укутан в тёплый плед, а его голова покоилась на разгорячённых мощных бёдрах. Ему впервые за всё время было комфортно, и окутывало ощущение безопасности, погружающее в полную панику от подобного осознания. Чужие тонкие пальцы исследовали изъяны его внешности, нежно и мягко, словно запоминали образ. Снизу вверх Левиафан был особенно обворожителен и юн; его взгляд был изучающим, словно у антиквара перед древней реликвией, осторожный, аккуратный. Словно парень пользовался принципом «не навреди», продолжал ласкать кожу короткими коготками, невольно подстегивая и распаляя чужое желание. Он не мог сдержать себя и, приподнявшись на локтях, припал к желанным губам, ожидая боли от удара или пинка, даже ледяного купания в зловонных водах. Но ничего не происходило. Парень с любопытством следил взглядом за чужим выражением лица, погружённым в голодный поцелуй, не отвечая, но и не отталкивая. От него пахло рыбой, кровью и мёдом. Губы были сладкими от конфет, купленных на Кони-Айленде, где он любит сливаться с толпой и наблюдать за человеческим муравейником. Парень не проявлял инициативу, словно смирившись с тем, что его губы терзают, а тело безжалостно используют для получения удовольствия. Во взгляде порой появлялось подобие игривости, когда Асмодей пытался его приласкать, издавая разочарование и стоны от собственных неумелых действий, заглядывая в глаза напротив, как побитый щенок. Левиафан лишь слегка приоткрывал рот в полу-стоне, беззвучном, но таком сладком; его тело напрягалось под проливным золотым цветом, проникающим под кожу, до костей, ласкающим языками безумного пламени. Он порой испытывал возбуждение и поддавался первобытным инстинктам, запрокидывая шею, позволяя оставить на себе чужие метки. Ему было приятно от грубых быстрых движений, от скомканости ситуации, от понимания, с кем он имеет дело. Будь на месте Асмодей любой другой, давно бы кормил рыб на дне, но чудовище было благосклонно — оно выбрало его. Со временем стал понятен уровень чужой психопатии. Левиафан не понимал эмоций, он не был им обучен, как и простым правилам, потому не знал, как должен был отвечать. Ему потребовалось время, чтобы разобраться и стать актёром одного театра, отыгрывающим множество ролей в пьесе под названием жизнь. Он был слишком превосходен в чтении мыслей, понимая основы людских желаний, угадывая их с полуслова — поразительная способность для человека, у которого были проблемы с собственным эмоциональным спектром. Его тело поменялось, став более чувствительным и восприимчивым под натиском чужих бесконечных касаний, уклончивых поцелуев и грубых рук, показывающих точки их соприкосновения. Секс был лишь частью жизни; между ними было нечто большее, или он просто себя в этом убеждал. Асмодей желал контроля, его трясло, и накатывала тошнота каждый раз, когда рядом с его человеком рыскали другие люди, прикасались или не выдерживали нужной дистанции. Он срывался на крик и грубость, встречаясь с ледяным спокойствием и полной безэмоциональностью, отсутствием ответа на его чувства и желания, доводя всё до детской неконтролируемой истерики. Он был слишком уязвлён от собственной одержимости, слишком глуп, ослеплён влюблённостью. Потеря казалась сравнимой с лишением жизни; он не был готов к подобным жертвам, стараясь удержать подобие отношений любыми способами. Он жил подобной мыслью многие годы, пока сам не оказался источником собственных страданий. К желанию удержать любой ценой присоединилось ещё потребность в подтверждении собственной значимости и превосходства, доказательства власти и силы, зарабатываемых годами под пристальным надзором и руководством единственного любимого человека. Подобное эгоистическое желание сыграло с Асмодеем злую шутку и увенчалось трагедией и трауром, помимо потери контроля и всех привилегий, ради которых он вступил в проигранную игру. Его действия отразились на каждом члене их вынужденной семьи: разбитое сердце, потерянные надежды и горестный рев единственного ребёнка, которого он никогда не желал. Магнус Бейн — внебрачный сын, рождённый по глупости от безродной женщины и принятый в семью лишь по прихоти человека, исчезнувшего из их жизни без следа и возможности проститься. Мальчишка с золотыми глазами, как у его отца, успевший завладеть единолично любовью его жизни. Помеха. Обуза. Падаль. Асмодей ненавидел себя как никого прежде: всё, что когда-то попадало в его руки, безапелляционно погибало, оставляя за собой лишь горечь воспоминаний. Он давно примирился с подобным итогом, предпочитая быть грубым и безумным, чем хоть на мгновение погружаться в бездонную яму чувств, способную задавить под собственным весом не хуже, чем космическая чёрная дыра. Присланное приглашение на встречу было необычайно пестрым и сквозило напускной вежливостью с обилием цветов. «Розовая пантера» — приём в стиле венецианских балов-маскарадов с благотворительным аукционом в поддержку больных и обездоленных сирот, жертв войны и прочей чепухи, на которую он не стал бы тратить и крупицу собственного времени. Неожиданно интриговало и щекотало нервы, чего с ним не происходило долгие годы. Но мысль, что из их встречи, вероятно, кто-то решил устроить грандиозное шоу, будоражила и злила одновременно. Внимание камер и журналистов было нежелательным для темной стороны мира. Он хотел отказаться сразу, как только в руки попало приглашение с отдушкой чужого одеколона и смесью ароматических масел, вынуждая чувствительный нос раз за разом возвращаться к раздражающему жесту проявления чужого уважения к его персоне. Ещё в самом начале его сотрудничество с Валентином было обоюдно выгодным, пока Моргенштерн уже успел прославиться в их кругах как ненадёжный и опасный, заклеймённый «безумный предатель». И возможно, подобные ярлыки бы не стали волновать Бейна, не будь он наученный горьким опытом: доверяй, но проверяй. Мужчина обладал лицом праведника и гнилой натурой; после встречи с ним хотелось принять душ, но он открывал горизонты и подчищал поросшие сорняком поля, готовя их под вспахивание и посадку свежих семян. Не будь Амаранта подлой и вероломной тварью, он бы вполне нашёл с ней общий язык, но одно знание, что Моргенштерн работает на обе стороны, портило всякое к нему отношение, не говоря об отсутствии доверия. Асмодей не терял мужчину из виду, руководствуясь рассудком и здравым смыслом; всё же он был первым среди худших, не за красивые глаза. Проведение встречи было формальностью решения конфликтов и необходимостью разоблачения тех, кто пытался нажиться на его имени, услугах и нём самом, методично подстраивая неприятности и выставляя его не в лучшем свете, без его контроля и ведома. Верных людей, которым он мог доверять, было немного — единицы, а после последней проверки он вовсе остался ни с чем. Человеком, к которому он мог позволить поворот спиной, открывая собственную незащищённую часть, был, как ни странно, нежеланный отпрыск, остававшийся долгие годы рядом и следующий указаниям, несмотря ни на что. Но чем старше Магнус становился, тем больнее сжималось сердце от понимания потери, и тем жёстче становилось обращение, словно в отместку за боль и страдания, в которых ребёнок не был ни коим образом виновен. Магнус не заслуживал того холода, что сквозил во взгляде отца, не заслуживал боли от ударов и предательства, ведь родители должны любить и оберегать своих чад, а не обращаться с ними на манеру рабов. Судьба никогда не была к нему благосклонна, но он привык идти ей наперекор. Потому он принял приглашение, готовясь к фарсу, устроенному в угоду развлечений и формального решения вопросов и конфликтов, в которые он был втянут.