Подумать только

      Все началось со смерти бабушки. Мама позвонила мне в пять утра, вырвав меня из царства снов, и сухо сообщила мне эту новость.       Начнем с того, что мама и бабушка никогда не ладили. Причины их разногласий я никогда не знала. Когда я была маленькой, мама то и дело повторяла лишь одну фразу «эта злобная старуха всех нас сживет со свету». Эти слова так четко въелись в мое детское сознание, что я априори начала испытывать к бедной старушке неприязнь. Мама строжайше запретила мне общаться с бабушкой, аргументируя это тем, что бабка выжила из ума и только и делает, что посылает всех нахуй. «Интересно» - подумалось мне, но я не стала перечить своей властной и почти тираничной матери.       Признаться, я думала, что войду в старую, затхлую, увешанную советскими коврами квартиру и первое, что увижу, это гроб, с покоящимся в нем телом источенной болезнью старушки. На деле все вышло несколько иначе.       Я сбежала с последней пары по философии и на всех парах полетела навстречу трупному запаху, оседающему на стенах квартиры, которую вот-вот начнут делить между собой мои мама и дядя. Когда я оказалась перед шикарным жилым комплексом в одном из престижных районов Москвы, я, признаться, чуточку офигела. Да, да, я даже не знала адреса бабушки до этого рокового дня. Лифт распахнул свои металлические двери и открыл моему взору большую черную дверь. Я сразу поняла, что именно за этой дверью меня ждет окоченевший труп матери моей матери.       Мой палец налегает на звонок, и уже спустя пару секунд я слышу щелчок. Дверь распахивается, и я вижу побледневшее лицо матери, которое не видела уже полгода, и не видела бы еще пару лет. - Проходи, - мрачно командует она, - Только, прошу, вытри ботинки, они выглядят так, словно ты только что сняла их с первого попавшегося бомжа.       Началось. Я закатываю глаза и, не говоря ни слова стоящей передо мной мегере, прохожу внутрь, нарочно топая ногами прямо по чистейшему паркету в паре сантиметров от коврика. Утрись, злыдня. - Она хочет с тобой поговорить, - сообщает мать. - Кто? – я устремляю на нее нахальный взгляд, говорящий о том, что я готова к очередной ссоре. - Бабушка, - коротко отвечает она, проворачивая кольцо с внушительным рубином на своем тощем морщинистом пальце. - Она же померла, - я делаю шаг вперед, чтобы разглядеть лицо матери, щедро накрашенное тонной макияжа. - Нет, она при смерти, дорогуша, - язвительно улыбнувшись, отвечает женщина, которая произвела меня на свет двадцать один год назад, - Но очень хочет поговорить с тобой. - Что блять? – я продолжаю сверлить ее взглядом, полным искреннего непонимания. - Не выражайся, - строго говорит мать. - Тебя забыла спросить, - фыркаю я. - Забыла, - не отстает она. - Хуила, - каждый капилляр, каждая венка наполняется ненавистью к этой безупречно выглядящей женщине, внутри которой, тем не менее, нет ни капли чувств. - Прекрати сейчас же, - я почти слышу в ее тоне злобное кошачье урчание, - Сними свои грязнющие ботинки и пройди к постели бабушки. - Чего? С чего бы вдруг? Ты все детство запрещала мне общаться с ней, а теперь просишь пойти к ней? - Да, прошу тебя, пройди, - настаивает мать.       Вот это номер. Мне даже становится любопытно. Я снимаю шапку и в предвкушении гляжу на обомлевшую мамашу. - Бог ты мой, ты что натворила? – пищит она. - Побрила голову, а что? – я провожу по отросшей за месяц щетине и направляю на нее прицел своего злорадного взгляда. - На кой черт? – шипит она и жутко напоминает мне сейчас тощую, но ужасно грозную кобру. - Захотела, - я расплываюсь в довольной улыбке, питаясь застывшим в ее глазах шоком. - Ты и так изуродовала свое прекрасное личико вот этим, - ее костлявый палец указывает на кольцо в носу, а затем на покрытую татуировкой шею, - Уродина несчастная. - От уродины слышу, - спокойно заключаю я. - Девочки, - грозный голос дяди, широкоплечего мужика с дурацкой козлиной бородкой с проседью прерывает наш обмен любезностями, - Хватит ругаться. Не сейчас. - Витя, ты только глянь, - мать все никак не успокоится, - Во что она себя превратила. Чистый мужик. Фу. Да как так можно то? Все. Я не могу больше.       Ура. Мать сдает позиции и громко стуча каблуками растворяется в глубине огромной квартиры. Дядя Витя внимательно изучает, кажется, мой череп, но не решается вступить со мной в перепалку. Он печально вздыхает и одним лишь жестом руки указывает мне путь к спальне.       Я медленно приближаюсь к заветной двери и, еще не войдя внутрь, чувствую запах старого человека. В такой шикарной квартире. Да уж. Мама не говорила, что бабушка богата. Источником немалого дохода в нашей семье является папа, который батрачил всю свою жизнь, чтобы в итоге открыть довольно прибыльный бизнес – сеть ресторанов. Но бабушка. Я мало что о ней знаю, но, думаю, мать упомянула бы о ее зажиточности.       Прочь волнение. Я смело толкаю дверь и прохожу в темноту комнаты, окна которой занавешены плотными черными шторами. Громкое судорожное дыхание разносится по мрачному помещению, и это действительно, кроме шуток, вселяет в меня ужас. - Подойди, - слышу я скрипучий шепот, от которого кровь в жилах мгновенно замирает и буквально превращается в лед. - Ладно, - бормочу я себе под нос и пытаюсь на ощупь найти дорогу.       Глаза привыкают к мраку, и перед моим взором предстает огромная кровать с балдахином, посреди которой лежит тощее, высохшее тельце, накрытое теплым пуховым одеялом. Я продвигаюсь к кровати под шум тяжелого дыхания старушки. - Сядь, - командует она, не открывая глаз.       Я осматриваюсь, но не нахожу ни единого стула или кресла, поэтому решаюсь аккуратно приземлить свой зад на край кровати. Надеюсь, бабуля не сожрет меня с потрохами. Волнение накатывает, словно цунами, возрождая в памяти все байки матери, рассказанные мне в детстве, якобы, бабка – настоящая ведьма и все прочее. - Деточка, - ледяная ладонь ложится на мою руку, - Ты должна забрать его. Только так я уйду спокойно. - Забрать что? – я максимально напрягаю уши, чтобы услышать сухой шепот бабушки. - Ты моя наследница. Ты сможешь распорядиться им так, как следует, я это чувствую, - продолжает она, проигнорировав мой вопрос.       Шестеренки в моем мозгу принимаются за работу. Что она имеет в виду? Она завещает мне кучу бабок? Акции? Недвижку? О, да. Я распоряжусь твои наследством, как следует, бабуля. Вот это будет номер. Я уже представляю себе выражение лица матери, когда она поймет, что все имущество отойдет мне. Злорадная улыбка прорывается на мое лицо сквозь напускную сосредоточенность. - Я тебя не виню, - шепчет старушка, - Ты вольна так думать. В тебе нет ни капли чувств ко мне. Но это не твоя вина. Когда я уйду, ты сама все поймешь, Василиса.       Я морщусь. Ненавижу полную форму своего имени. Все мои друзья знают об этом, поэтому никогда не испытывают меня на прочность, ведь я могу нехило так вспылить. Для своих я Вася. И никак иначе. Удивительно, но сейчас я предпочитаю промолчать, хоть мне это и не свойственно. - Забери его. Дай мне уйти, - бабушка тянет ко мне дрожащую костлявую руку, больше похожую на паклю скелета, обтянутую кожей.       Я тупо пялюсь на ее заходящуюся крупной дрожью ладонь и машинально касаюсь ее ледяной кожи пальцами, увешанными кольцами. Бабушка цепко хватается за мою руку, а я поражаюсь, как в таком немощном теле теплится столько силы, ведь я почти вскрикиваю от боли. - Птичка…, - сипит она, повергая меня в шок.       На боковой стороне указательного пальца у меня есть татуировка – простой геометрический силуэт птицы. Но как она это поняла? Ее глаза закрыты, да и заранее знать об этой детали она не могла. Я продолжаю погружаться в оцепенение и не могу вымолвить и слова. - Ты такая же, как я, - на потрескавшихся губах старушки появляется легкая улыбка, - Я не ошиблась. Забирай. Используй его с умом. Происходит нечто странное. Ледяная рука бабушки вдруг наполняется теплом, а спустя пару мгновений и вовсе становится настолько горячей, что во мне рождается желание поскорее вырвать руку из этого капкана. - Бабуш…, - пищу я, не узнавая свой собственный голос, который всегда был довольно низким и грубым, - Ка…       Мои глаза расширяются и норовят полезть на лоб, когда я понимаю, что из костлявой груди старушки вырывается последний пронзительный выдох. Цепи ужаса сковывают меня, и я не могу пошевелиться, лишь полными страха глазами гляжу на уходящую в лучшее место женщину. Тощее тело замирает. Прищурившись, я гляжу на грудь старухи, пытаясь понять, конец ли это. И четко осознаю – все.       Ее рука выпускает мою и безвольно падает на кровать. Мой рассудок возвращается к жизни, запуская импульсы в мое тело. Я прижимаю ладонь к груди, все еще ощущая обжигающий жар морщинистой руки.       Дверь за моей спиной распахивается, и я слышу четкий стук каблуков, разрывающий мрачную тишину комнаты. Худой силуэт, облаченный в элегантное темно-красное платье, выплывает из темноты и останавливается рядом со мной. - Она умерла, - тихо произношу я, переводя растерянный взгляд на ничего не выражающее лицо матери. - Хорошо, - отвечает она, ввергая меня в шок, - Отмучалась.       Она даже не попыталась притвориться, изобразить скорбь, пустить слезу, на худой конец. Чертова стерва. Я вскакиваю, одариваю ее злобным взглядом и вихрем уношусь прочь из комнаты, чтобы не положить начало новому скандалу. Я подбегаю к массивной стеклянной двери, ведущей в лоджию, распахиваю ее, делаю шаг вперед и с грохотом захлопываю ее за собой. Мысли путаются, а руки блуждают по карманам в поисках пачки сигарет. Заветную коробочку я нахожу во внутреннем кармане куртки и искренне удивляюсь – какого хрена я решила ее так запрятать. Я открываю пачку и издаю приглушенный злобный рык. Одна сигарета. Последняя. Плевать. Я закидываю заветную помощницу в борьбе со стрессом в рот и несколько раз чиркаю зажигалкой, пока та наконец не поддается и не подпаливает конец сигареты. Я глубоко затягиваюсь и спустя несколько секунд выпускаю клубы дыма, которые принимаются лениво плыть по обширному пространству лоджии, создавая эффект густого тумана.       Я напрягаюсь всем телом, когда слышу, как кто-то тихонько пробирается в лоджию. Сука. Ну неужели было непонятно, что я хотела бы, чтобы меня никто нахрен не трогал? - Привет, - рядом со мной возникает хрупкая фигурка кареглазой платиновой блондинки, которая тут же одаряет меня взмахом густых, больше похожих на двух мохнатых гусениц, наращенных ресниц. - Угу, - мычу я, делая очередную затяжку. - Значит, все кончилось? – не блещущие интеллектом глазки производят наигранные слезы. - Угу, - вторю я своему собственному, данному ранее ответу. - Боже, как же жаль, - кукла закусывает накачанную до отказа гиалуронкой губу, - Бабушка была хорошим человеком. Ох, ну как так… Какое горе…       Собственно, это моя двоюродная сестра. Старшая дочь дяди Вити. Полина. Типичная тупоголовая девочка с картинки, твердо следующая за всеми трендами, меняющая богатеньких мужиков, как перчатки, снимающая по сто сторис в день, обожающая дорогие шмотки, уколы красоты и филлеры. В детстве мы были неразлучны. Всего два года разницы. Ей двадцать три. Мы играли в куклы, придумывали разные игры и увлекательные сценарии. Даже целовались однажды. Но мне не зашло. Как и ей, впрочем. Камон, нам было лет по восемь. Наши пути разошлись, когда ей стукнуло четырнадцать, и она решила, что мальчики - это центральная часть ее размышлений. Меня же мальчики не интересовали никогда. Когда у Полины случился первый секс, я умирала от любовных страданий по своей однокласснице, с которой меня посадили за одну парту. Даже подкинула ей записку с признанием – милый стишок, написанный собственноручно и кривоватый рисунок медвежонка. Что сказать? В девятом классе я была малолетней дурой, рисующей в своей башке радужные сценарии развития событий. Я представляла себе, как она растает и кинется в мои объятья. В реальности же все вышло несколько по-другому. Я выступила в роли Розы Сябитовой, сама того не подозревая. Даша подумала, что записку ей подкинул Олег, лакомый кусочек для всех девятиклассниц. Она буквально прыгнула ему на шею, а тупица Олег спокойно принял этот жест, как должное. Они начали встречаться. А я в тот день прорыдала за школой около двух часов, наглоталась соплей и пошла домой с болящей до ужаса башкой. - Уймись, - ворчу я, - Ты ее даже не знала. - Но она же была моей бабушкой! – всхлипывая, говорит Поля, стреляя в меня отчаянным взглядом. - И? – я встречаю ее эмоциональный выплеск гробовым спокойствием. - Это же такая потеря для семьи! – не унимается она. - Для семьи? Ты ебанулась? Для какой семьи? – я злобно усмехаюсь и возвращаюсь к поглощению никотина. - Ты бесчувственная, Вася, - дрожащим голоском выдает она, - То, что ты отдалилась, не значит, что семьи нет. - Я бы не отдалилась, если бы наша семья была нормальной. Но я не собираюсь принимать участие в этом цирке и параде лицемерия, поняла? – я дерзко вскидываю голову. - Это потому что ты лесбиянка, - заключает она, и я офигеваю от тупости ее заявления. - И что? Зато не эскортница, - парирую я. - Я не эскортница, - вспыхивает Полина, жалостное выражение лица которой сменяется капризным недовольством. - Да? С тем пузатым папиком на Лексусе вы просто друзья, да? Ты так добра. Как не посмотрю, ты всегда готова прийти пузатику на помощь. Сидите в машине, он что-то роняет, и ты тут же наклоняешься вниз и помогаешь ему найти потерянную вещь. Да еще так долго ищешь. Тщательно. Буквально вылизываешь все. Вау. Всегда знала, что ты ответственная девчонка. - Заткнись! – взвизгивает она, - Ты нихера не знаешь! - А что тут знать? Тут все видно и так. - Полина, Василиса, - мы обе переводим взгляды на внезапно появившегося в дверях дядю Витю, - Идемте в дом. Мы нашли завещание бабушки.       Мы замолкаем. Полина кидает на меня последний объятый огнем злости взгляд и следует за отцом. Я докуриваю сигарету, швыряю бычок в переполненную пепельницу, застываю на мгновение, любуюсь крупными хлопьями пушистого снега, медленно кружащими в воздухе, и захожу внутрь. - Опять накурилась, - шипит мать, когда я останавливаюсь около нее, - Постыдилась бы. - Ой, молчи уже, - огрызаюсь я, - Постыдилась бы наряжаться, как на вручение Оскара. Твоя мать умерла так-то. - Женщина в любой ситуации должна оставаться женщиной, - мать изящным жестом откидывает идеально уложенные локоны за спину. - Итак, - произносит дядя Витя, откашлявшись, и я замолкаю, хоть и была одержима желанием ужалить мать побольнее.       И что я вообще тут делаю? Абсурдность ситуации давит на меня, словно железная плита весом в тонну. Дядя Витя берет в руки рыжий нотариальный бланк, заполненный мелким текстом. Он пробегается глазами по шапке и принимается зачитывать содержимое бумаги вслух. - Рысак Аделаида Ильинична, - произносит он, будто никто из нас никогда в жизни не слышал имени бабушки.       Затем он зачитывает и остальные ее данные – дату рождения, место рождения, адрес прописки, совпадающий с адресом этой квартиры. Мать, сам дядя Витя, Полина, Егор, младший брат Полины, мой ровесник, с женой и двухлетним сыном Арсением, Миша, второй брат Полины, восемнадцатилетний прыщавый неформал, тетя Лена, жена дяди Вити, полная женщина, выглядящая так, словно она не спала уже неделю – все они с нетерпением ждут главной части завещания, в которой говорится о том, что и кому достанется. Не хватает только моего отца – вечно злого пса с покрасневшими от недосыпа и стресса глазами и залысиной, старательно скрываемой остатками волос. - Все мое имущество, в чем бы они ни заключалось, и где бы ни находилось, - дядя Витя принимается зачитывать внушительный список этого самого имущества.       Три квартиры в Москве, включая эту, две тачки люксового класса, дом в Испании, на Канарах и банковские вклады и счета на общую сумму в сотню миллионов. Акции. Твою ж мать. Я и не думала, что у бабушки столько бабок. Мать это знала. По ее лицу я вижу, что она ни капли не удивлена. Но она ведь никогда не упоминала о том, что наша бабушка богата. Никогда. Ну, ладно. Начнем с того, что она вообще ничего о ней не рассказывала. На все мои вопросы я получала лишь очередной высер в стиле «старая ведьма». - Я завещаю внучке Рысак Василисе Дмитриевне, - заключает дядя Витя и начинает медленно бледнеть, когда осознает, что в завещании указано лишь одно имя – мое, а я – единственный наследник всего имущества.       Я обомлеваю. Что за нахрен? Мне? С какого перепуга? Бабушка не врала, когда говорила свои последние невнятные слова? Она реально отдала мне все, что заработала при жизни? Дядя Витя вертит в руках бумажку, словно пытаясь отыскать дополнительные листы, примечания, приписки, но, увы, завещание оказалось таким же коротким, как и наше с бабушкой знакомство.       Вместо того, чтобы обрадоваться свалившемуся на меня счастью, я задумываюсь о совершенно дурацком моменте моей жизни. А точнее, нашей жизни. Моей, маминой, папиной. Папа когда-то взял фамилию мамы. Да, да, и такое бывает. И я его не виню. До брака он был Дмитрием Козловым. А тут мама со звучной фамилией Рысак, которая, к тому же, наотрез отказалась быть Козловой. Я и ее не виню. Отец принял решение пойти неординарным путем и взять фамилию жены. Такая мелочь, а в результате мы с бабушкой, выходит, носим одну фамилию.       Мама устремляет на меня шокированный взгляд, а я, едва сдерживая восторг от того, что мне в коей то веке удалось утереть этой стерве нос, гляжу лишь на оранжевую бумажку в руке дяди Вити – документальное доказательство того, что я теперь богата. - Ну, - я подхожу к дяде Вите, вырываю из его рук завещание и обращаюсь ко всем присутствующим, - Вы его слышали. Война за наследство закончилась, даже не начавшись, мамочка. Вызывайте скорую, ментов и катафалк и валите отсюда нахрен.