По закону актерского сердца

Как бы сильно Гун Цзюнь ни хотел остаться в роли Вэнь Кэсина навсегда, но и с этой маской в итоге ему пришлось расстаться. Последняя сцена была снята, последний раз хлопнул нумератор, а дальше – цветы, поздравления, общие фото. И надо бы радоваться, что съемки успешно закончились, что они справились, но почему-то никто не радовался. Весь каст и даже съемочная группа выглядели немного потерянными. Гун Цзюнь – не исключение. Он стоял с букетом в руках и никак не мог поверить, что это конец. Пытаясь справиться со своими эмоциями, он, будто одержимый, говорил без умолку, стараясь привлечь внимание Чжан Чжэханя, который стоял рядом растерянный и печальный и слабо улыбался на попытки Гун Цзюня его разговорить. Всегда очень разговорчивый сейчас он был необычайно молчалив, его руки сжимали основание букета с такой силой, что побелели костяшки, а в глазах застыли слезы. Его состояние взволновало Гун Цзюня не на шутку. Чжан Чжэхань, несмотря на очевидную жесткость своего характера, был на удивление чувствительным. Он мог, сцепив зубы, преодолевать любые трудности, но расплакаться из-за трогательного видео. Гун Цзюнь никогда не считал это чем-то неуместным, но именно сейчас он не хотел, чтобы кто-то видел Чжан Чжэханя таким уязвимым. Потому что это было тем, что принадлежало только ему, и Гун Цзюнь эгоистично желал быть единственным, кому позволено видеть эту его ранимую сторону. К счастью, эта пытка не продлилась слишком долго. После, казалось, полмиллиона фото и рукопожатий, их, наконец, отпустили в гримерную, чтобы снять костюмы и смыть грим. Чжан Чжэхань, будто все это время только и ждал разрешения уйти, выхватил из рук Гун Цзюня цветы, пихнул оба букета своему менеджеру и, отмахнувшись от стаффа, схватил Гун Цзюня за руку и потащил в свой трейлер. Вслед им что-то кричали, костюмеры бросились вдогонку, пытаясь убедить хотя бы снять верхние одежды, но Чжэхань упрямо игнорировал их всех. И только когда они оказались наедине в тишине трейлера он, наконец, выпустил руку Гун Цзюня и позволил своим эмоциям вылиться наружу. Схватив Гун Цзюня за ворот ханьфу, Чжэхань подтянул его к себе и крепко обнял. Гун Цзюнь чувствовал его дыхание на своей шее, а еще обжигающие капли, которые стекали по коже и терялись где-то под складками одежд. Чжан Чжэхань ничего не говорил. Гун Цзюнь тоже – только обнял в ответ и, чуть повернув голову, коснулся губами его виска. Чжэхань усилил объятие, и Гун Цзюнь крепко зажмурил глаза, пытаясь сдержать подступающие слезы. Чжан Чжэханю не нужно было объяснять причины своего поступка, Гун Цзюнь понимал его без слов, и надеялся, что тот тоже его поймет, потому что он больше не мог и не хотел себя сдерживать. Чуть отстранив Чжэханя, он наклонился и поцеловал его. Сейчас это казалось Гун Цзюню единственным доступным способом выразить все то, на что у него никогда не хватит слов. Чжэхань ответил сразу же, и Гун Цзюнь позволил себе потеряться в этих ощущениях, мысленно пообещав, что это в самый последний раз. Отчего-то у него было чувство, что все, что происходило между ними на съемках этой дорамы, навсегда здесь и останется. Грудь теснило тоской, но что он мог поделать? Они с самого начала договорились, что все это только игра, и то, что Гун Цзюнь сошел с дистанции – исключительно его проблема. Чжэхань отстранился первым: разомкнул объятия, отошел на несколько шагов назад и посмотрел на Гун Цзюня так решительно, что у того на мгновение перехватило дыхание. На какую-то секунду ему даже показалось, что вот сейчас Чжэхань заговорит и, наконец, внесет ясность в их странные взаимоотношения. Одна часть Гун Цзюня неистово этого желала, другая же – отчаянно боялась. Неопределенность была удобной. В ней жила надежда, правда, он не до конца понимал, на что именно, и не был готов разбираться с этим прямо сейчас. К счастью, Чжан Чжэхань тоже не был настроен выяснять отношения. – Я буду скучать, – сказал он и улыбнулся той самой озорной улыбкой, которая появлялась на его лице всякий раз, когда он говорил что-то провокационное. Уязвимость из его взгляда испарилась, и на лице появилось привычное дерзкое выражение. – Я тоже, – отозвался Гун Цзюнь. Он попытался улыбнуться в ответ, но, видимо, получилось плохо, потому что Чжэхань протянул руку и сочувственно похлопал его по плечу. – Не грусти. Я буду тебе писать. Каждый день, – прозвучало скорее как угроза, чем обещание. – Ты-то уж, конечно, будешь, – усмехнулся Гун Цзюнь и легко пихнул Чжэханя в плечо. – Думаешь, я такой необязательный? Гун Цзюнь с улыбкой покачал головой. – Я видел, сколько у тебя непрочитанных сообщений. – Для тебя я сделаю исключение, – серьезно пообещал Чжан Чжэхань. Гун Цзюнь почувствовал, как от этих слов внутри него что-то сладко ёкнуло. Ну почему он такой? Как у него вообще получается говорить такие смущающие вещи с такой убийственной невозмутимостью? – Пойдем? – Чжэхань открыл дверь трейлера и вопросительно посмотрел на Гун Цзюня. – Там все, наверное, уже с ума сходят. Гун Цзюнь кивнул и вышел в след за Чжэханем. Когда они добрались до гримерных и сдались на милость костюмерам, Гун Цзюнь подумал, что они еще даже не расстались, но он уже чувствовал, что потерял его. На следующий день, попрощавшись, они разъехались каждый по своим жизням. Вернувшись домой, Гун Цзюнь долго не находил себе места. Сепарация проходила болезненно. Первое время, пока не началась очередная работа, он метался по пустой квартире, не зная, куда себя приткнуть. Возвращаться к привычному укладу жизни оказалось тяжелее, чем он себе представлял. Одиночество, которого раньше ему не хватало, теперь совсем не радовало и даже тяготило. Находиться в пустой квартире было невыносимо, и Гун Цзюнь попросил своего менеджера согласиться на все проекты, рекламы и фотосессии, которые ему предлагают, даже если это значит, что ему придется пахать с утра до ночи. Жизнь постепенно возвращалась в привычное русло. Дни сменялись неделями, недели месяцами. Гун Цзюнь, уйдя с головой в работу, потерял счет времени. Чжэхань, как и обещал, периодически писал ему: сначала часто, потом реже. Каждый из них был занят своими делами, и времени на общение оставалось не так уж и много. Из-за загруженного графика Гун Цзюнь так и не смог попасть на концерт Чжэханя, куда тот его настойчиво приглашал. Это была досадная накладка в расписании, но Гун Цзюнь надеялся, что Чжэхань простит ему этот промах. В конце концов, чем меньше они видятся, тем лучше. Прошедшее время и сумасшедший график немного притупили его чувства, и ему даже начало казаться, что его отпустило. Так Гун Цзюнь думал ровно до тех пор, пока они вновь не встретились на обсуждении промокампании дорамы, которая успешно выдержала все проверки и готовилась выйти в эфир. Увидев Чжан Чжэханя спустя столько времени, Гун Цзюнь ясно понял только одно – его не отпустило. Совсем. Он все так же бешено жаждал его внимания и все так же нуждался в его присутствии. Дорама возымела оглушительный успех, и они с Чжан Чжэханем оказались втянуты в водоворот бесконечных интервью, совместных фотоссесий и шоу. И вновь ему пришлось играть роль, на этот раз, возможно, самую сложную в его жизни – роль Гун Цзюня, не влюбленного в Чжан Чжэханя. Если он справится, это станет вершиной его актерской игры. Но проблема как раз была в том, что он отчаянно не справлялся. Просматривая записи совместных интервью и шоу, Гун Цзюнь с ужасом замечал, каким отвратительно влюбленным иногда он выглядел на экране и как порой зависает, когда смотрит на Чжэханя. Странно, что сам Чжэхань этого не видел: он только улыбался и хвалил за хорошую игру. Игра была отвратительной, и Гун Цзюнь в глубине души даже скучал по тем временам, когда испытывал сложности с любовными сценами. Играть нелюбовь, когда ты сам так безнадежно влюблен, оказалось намного сложнее. Отдельным испытанием была близость Чжэханя, которая вдруг стала чудовищно волнительной. Раньше Гун Цзюнь не реагировал на него так остро. Теперь же он дергался от каждого прикосновения и был весь как оголенный нерв. За время разлуки его не только не отпустило, но все, кажется, стало намного хуже. Гун Цзюнь начал ловить себя на странных чувствах по отношению к Чжан Чжэханю, которых раньше никогда не испытывал. Точнее испытывал, эти чувства определенно были ему знакомы, но никогда прежде они не были направлены на мужчину. Гун Цзюнь честно пытался оправдать себя авитаминозом и усталостью, старался найти хоть какое-то разумное объяснение всему происходящему с ним. Потому что одно дело влюбиться в мужчину, хотеть прикасаться к нему, обнимать, целовать, в конце концов, и совсем другое – вожделеть. За прошедший год мировосприятие Гун Цзюня и без того серьезно пошатнулось, и он не был готов к новому потрясению. Иногда он задавался вопросом, а знает ли Чжан Чжэхань, как сильно он на него влияет? Имеет ли он представление, с какими внутренними противоречиями Гун Цзюню приходится иметь дело из-за него? Скорее всего, нет. Потому что Чжэхань вел себя как обычно: шутил, смеялся, прикасался, окружал своим вниманием и в целом выглядел вполне счастливым. Гун Цзюнь сразу решил для себя, что ни за что не хочет разрушать то, что между ними было. Какие бы сильные чувства он ни испытывал к нему, он не позволит им проявиться. Однако сказать было проще, чем сделать, тем более что сам Чжан Чжэхань совсем не собирался упрощать ему задачу. Он вновь оккупировал все его личное пространство, и даже когда встал вопрос о поиске преподавателя по вокалу для Гун Цзюня, чтобы тот мог сносно спеть на предстоящем концерте, Чжан Чжэхань, не раздумывая, предложил свою кандидатуру. Гун Цзюнь сначала отказывался, ссылаясь на занятость Чжэханя, но в конце концов сдался: он устал бороться со своими чувствами, устал от того, что в его жизни было слишком много нельзя, пусть по крайней мере здесь и сейчас будет хоть что-то можно. Правда в том, что он хотел проводить время с Чжан Чжэханем, и ради такой возможности готов был петь настолько фальшиво, насколько это вообще возможно. – Цзюнь-Цзюнь, не падай на ноты! – Чжан Чжэхань с раздражением ударил по клавишам, но тут же, спохватившись, нежно погладил инструмент. – Я не падаю, – отозвался Гун Цзюнь, устало облокачиваясь на рояль, за которым сидел Чжэхань. – Падаешь, – Чжэхань поправил на носу очки и постучал согнутым указательным пальцем по планшету с нотами и текстом песни. – Сильная доля только в начале такта. Гун Цзюнь чувствовал, что плывет. Чжан Чжэхань, примерив на себя роль преподавателя, превратился в невыносимого зануду и, казалось, говорил на каком-то инопланетном языке. – Давай еще раз. – Да, учитель, – послушно ответил Гун Цзюнь, и Чжэхань тут же расплылся в самодовольной улыбке. Чжэхань заиграл вступление, Гун Цзюнь, немного запоздав, запел. Он едва успел спеть первый куплет, как Чжэхань вновь остановился. – Ты не держишь паузу, – ответил он на вопросительный взгляд Гун Цзюня и потер переносицу. – Не надо тараторить. И не выплевывай слова с такой силой – это не военный марш. Пожалуйста, подстройся под ритм музыки. Легко сказать. Последнее, что сейчас хотел делать Гун Цзюнь – это петь. Они репетировали уже третий час, в голове была каша, а сосредоточенный вид Чжан Чжэханя за роялем заставлял мысли течь в направлении, далеком от музыки. Гун Цзюнь сел на банкетку рядом с Чжэханем и устало опустил голову ему на плечо. – Устал? – Немного. – Сделаем перерыв? – У нас нет времени, – Гун Цзюнь вздохнул. – Дай мне несколько минут, и продолжим. Чжэхань сидел смирно, уложив руки на клавиши и позволяя голове Гун Цзюня покоится на своем плече. Правда, надолго его не хватило: спустя минуту он повернул голову и коснулся губами лба Гун Цзюня. На его лице тут же появилась шкодливая улыбка. Гун Цзюнь резко сел прямо и потянулся. – Все, я восстановился и готов работать дальше, – преувеличенно бодро сказал он, а сам подумал о том, что еще несколько таких репетиций, и сердечного приступа ему будет не избежать. Тогда Гун Цзюнь еще не знал, что это было едва ли не последним трогательным проявлением привязанности Чжан Чжэханя. Тот постепенно начал отдаляться. Сначала это было не особенно заметно, и Гун Цзюнь списывал его небольшое отчуждение на усталость, но потом стал замечать, что с каждой новой встречей Чжэхань становился все мрачнее. Он как будто бы и вел себя как обычно, но часто уходил в свои мысли и все сильнее хмурился. Один раз Гун Цзюнь попытался выяснить у него, что случилось, но в ответ получил только короткое: «Семейные проблемы», и на этом тема была исчерпана. Однако несмотря на то, что Чжэхань не стремился посвящать его в свои проблемы, Гун Цзюнь заметил, что тот не скрывал от него свое настроение, тогда как с другими людьми он старался выглядеть веселым и беззаботным. Это по-своему льстило: значит, Чжэхань доверял ему настолько, что не считал нужным скрывать от него свои настоящие эмоции. День концерта неумолимо приближался, а это значило, что работа над «Словом чести» будет официально окончена, и они с Чжэханем вновь разойдутся по своим жизням. События этой весны настолько сильно вскружили Гун Цзюню голову, что он почти забыл о том, что вне проекта они с Чжэханем практически не общаются. Мысль о скором расставании была неприятной, но в этот раз Гун Цзюнь не собирался оставлять все, как есть, и просто так отпускать Чжэханя. В этот раз он по крайней мере попытается с ним поговорить. Гун Цзюнь понимал, что начинает жадничать. Чем глубже он увязал в собственных чувствах, тем алчнее и безрассуднее он становился. Идея скрывать все до самого конца уже не казалась такой уж разумной и правильной. Неопределенность больше не устраивала, потому что не позволяла ему удержать Чжэханя при себе. Страх перед тем, что после окончания проекта они разойдутся каждый своей дорогой, оказался сильнее страха отвержения. По крайней мере, он заставит Чжэханя задуматься о том, что между ними вообще происходит. Гун Цзюнь не был идиотом, во всяком случае уже не таким, каким был прошлым летом, и прекрасно понимал, что чем бы там ни руководствовался Чжан Чжэхань, но и его поступки уже давно вышли за рамки придуманной им игры. Гун Цзюнь был полон решимости припереть Чжэханя к стенке и заставить его если не признаться, то хотя бы объясниться. После концерта Гун Цзюнь пригласил Чжан Чжэханя к себе в номер в отеле. Тот, на мгновение заколебавшись, приглашение принял. Пока они поднимались в лифте, Чжэхань был молчалив и задумчив, как будто что-то для себя решал, но Гун Цзюнь не стал заострять на этом свое внимание – сам он был поглощен мысленной репетицией предстоящего разговора. Однако старательно заготовленная речь ему так и не пригодилась: стоило только им переступить порог номера, а двери с тихим щелчком захлопнуться, как Чжан Чжэхань толкнул Гун Цзюня вглубь комнаты и, шагнув к нему, прижался всем своим телом, вовлекая в иступленный поцелуй. Гун Цзюнь хоть и удивился его порывистости, но предпочел не заморачиваться и мгновенно ответил на поцелуй, напрочь забыв о разговоре. В конце концов, это могло и подождать. Его руки совершенно естественно легли на талию Чжэханя, сжимая и притягивая ближе. Чжэхань теснее прижался к нему, толкнул вперед, заставляя сделать несколько шагов назад. Кровь застучала в голове Гун Цзюня, и все его нутро обдало жаром, который концентрировался где-то внизу. Поцелуи Чжэханя были страстными и немного отчаянными. Гун Цзюню одновременно очень хотелось знать, что вообще происходит в его голове, и в то же время это казалось абсолютно неважным. Сильный толчок в грудь вынудил Гун Цзюня упасть на кровать и утянуть за собой Чжэханя. Тот тяжело повалился сверху и на мгновение застыл, смотря прямо в глаза. Взгляд Чжан Чжэханя был густым и горячим, как крепко заваренный пуэр, и заставлял сердце яростно стучать от резкого всплеска адреналина. Опьяненный этим ощущением, Гун Цзюнь не вполне отдавал себе отчет в том, что делал, когда одним резким движением опрокинул Чжэханя на спину и лег сверху, коленом раздвигая его ноги. Его вели инстинкты и желание. Он скользнул губами по скуле Чжэханя, спускаясь к шее. Руки знакомо прошлись по крепкому телу, поглаживая его сквозь хлопковую ткань рубашки, пробрались под нее и беспорядочно там блуждали. Чжэхань под ним судорожно цеплялся за его плечи, притягивая ближе. Гун Цзюнь подался вперед, соприкасаясь своими бедрами с бедрами Чжэханя, и в нерешительности замер, оглушенный новым для себя ощущением. Чжан Чжэхань дернулся как от удара током и ладонями уперся в плечи Гун Цзюня, останавливая. – Извини, – тяжело и рвано дыша, выдохнул он ему в губы. – Я не могу... Гун Цзюнь не стал спрашивать, что именно он не может, потому что не может тоже, и именно этим объяснялась его секундная заминка. В их взаимоотношениях все просто и одновременно очень сложно. Они многое себе позволяли, но есть границы, которые даже им, несмотря на все их приобретенное безумство, не под силу переступить. По крайней мере, сейчас. Чжэхань сильнее толкнул его, заставляя сесть, и сел сам. – Слушай, прости…это… – он взъерошил волосы и беспомощно замолчал. Гун Цзюнь ничего не говорил и просто ждал. Чжэхань неуверенно посмотрел на него и глубоко вздохнул. – Я думаю, мы чересчур заигрались. – Я не играю, – мгновенно отозвался Гун Цзюнь и удивился тому, насколько легко ему дались эти слова. – Что? – оторопело переспросил Чжэхань. – Я сказал, что не играю. Уже давно. – твердо повторил Гун Цзюнь. – И мне кажется, что ты тоже. Чжэхань смотрел на него внимательным немигающим взглядом. Гун Цзюнь практически слышал, как лихорадочно метались мысли в его голове. – Я… – хрипло начал Чжэхань и кашлянул, прочищая горло. – Я не думаю, что готов к этому разговору сейчас. – Мы не можем вечно притворяться, что между нами ничего не происходит, – возразил Гун Цзюнь. Решимость расставить все точки над «i» крепла с каждым сказанным им словом. – И не можем постоянно прикрываться игрой. На лицо Чжэханя набежала едва заметная тень. Во взгляде его что-то дрогнуло и резко переменилось. – Я не уверен, что для меня это не игра, – каким-то чужим и холодным голосом сказал он. Гун Цзюнь растерянно замер: вместо Чжан Чжэханя теперь на него смотрело красивое и равнодушное лицо Чжоу Цзышу. Чжэхань поднялся с кровати и встал спиной к Гун Цзюню. – Давай оставим все как есть, – предложил он. – Хотя бы на время. Я правда не готов обсуждать это сейчас. Гун Цзюнь хотел что-то ответить, но не находил слов. Он не понимал, с чем была связана такая перемена в настроении Чжэханя. Двойственность его поведения сбивала с толку. Чжэхань как будто бы боролся сам с собой, и Гун Цзюнь не понимал причин этой борьбы. Он знал его достаточно хорошо, чтобы понимать, что Чжан Чжэханя что-то тяготило, причем уже давно. Он то был порывисто-импульсивен, то холодно-сдержан. Его, будто маятник, качало из одного состояния в другое, и в этом не было никакой логики. Гун Цзюнь не понимал, что с ним творится, но очень хотел разобраться. Он тоже встал с кровати и, подойдя к Чжэханю, взял его за руку. – Что с тобой происходит? Чжан Чжэхань осторожно высвободил свою руку, повернулся к Гун Цзюню лицом и положил ему руки на плечи, слегка поглаживая. – Все хорошо, – он посмотрел ему прямо в глаза и улыбнулся одними губами. – Мне просто нужно разобраться с…Просто нужно привести мысли в порядок. Дай мне время, ладно? Гун Цзюнь безнадежно кивнул, понимая, что проиграл. Как бы ему ни хотелось припереть Чжан Чжэханя к стенке и добиться от него хоть каких-то объяснений, у него это все равно не получится. Он просто опять, в который раз, сделает все, что тот ему скажет. В конце концов, это же был не отказ, верно? Правда, и не согласие тоже. О том, что Чжан Чжэхань вообще не дал ему никакого определенного ответа, Гун Цзюнь предпочитал не думать. Ответ, или ему казалось, что это был ответ, он получил намного позже, когда, отдыхая после тяжелого съемочного дня в проекте, где его раздражало абсолютно все: от неорганизованного рабочего процесса до бездарной партнерши по съемкам, смотрел трансляцию с мероприятия, на котором выступал Чжан Чжэхань. Тот, как всегда, блистал на сцене, и Гун Цзюнь неприкрыто любовался им через маленький экран смартфона. А потом Чжан Чжэхань сделал то, что заставило сердце Гун Цзюня взволнованно застучать: в конце своего выступления Чжэхань вскинул руку и показал жест, который интерпретировать как-то иначе, чем ответ на свой так и незаданный вопрос Гун Цзюнь не мог. Он не сомневался, что Чжэхань прекрасно осознавал, что делает, и делал это намеренно. Вид при этом у него был отчаянно-дерзкий, почти воинственный, как будто он бросал кому-то вызов. Возможно, всему миру. – Ненормальный, – пробормотал Гун Цзюнь, не в силах сдержать счастливую улыбку. Ему нестерпимо зудело прямо сейчас позвонить или написать Чжэханю, но не стал. В конце концов, он ведь обещал дать тому время. Так что Гун Цзюнь готов был ждать до тех, пока сам Чжэхань с ним не свяжется. Но Чжан Чжэхань с ним так и не связался, а потом и вовсе пропал. Все произошло настолько стремительно, что поначалу казалось, что ничего страшного и не случилось. Подумаешь, очередной скандал, мало ли их бывает в жизни артистов? Но ситуация ухудшалась с каждым днем, становясь все абсурднее, и когда Гун Цзюнь понял, что все это всерьез и так просто не закончится, было уже слишком поздно – Чжан Чжэхань исчез, и от него не осталось даже имени, ни одного жалкого иероглифа. «Кого бы вы взяли собой на необитаемый остров? – Чжан Чжэханя. – Почему? – Чтобы забрать кое-чью любовь», – слова, которые должны были прозвучать как шутка в угоду фансервису, обернулись дурным пророчеством. Тогда излишне эмоциональную реакцию Гун Цзюня списали на издержки роли, но ему действительно было интересно, почему всем есть дело до Чжан Чжэханя? Почему каждый так и норовит украсть его у Гун Цзюня? Но что еще интереснее, почему сам Гун Цзюнь ничего не сделал, чтобы не допустить этого? Почему вообще позволил кому-то издеваться над Чжэханем? Почему послушал свою пиар-команду и разрешил им заткнуть себе рот? Ради чего? Ради того, чтобы спустя два года сидеть в темноте в своей квартире и залипать в Тикток, упиваясь сожалениями о прошлом и собственной никчемностью? Гун Цзюнь добился всего, о чем когда-либо мечтал, и должен был быть счастлив. Но он не был. Он был каким угодно, но только не счастливым. Нельзя сказать, что он тогда вообще ничего не пытался сделать. Когда вся ситуация со скандалом начала выходить из-под контроля, он с маниакальным упорством терроризировал телефон Чжэханя постоянными дозвонами, пока тот, наконец, не ответил. – Не лезь в это, – прозвучал в трубке холодный и отстраненный голос Чжэханя. – Тебя это не касается. Ты просто бывший коллега, посторонний человек. Занимайся своими делами. – Он сбросил вызов, а потом и вовсе его заблокировал. Гун Цзюнь не помнил, что с ним тогда случилось. Помнил только, что в ярости швырнул телефон в стену; на звук прибежал кто-то из его команды, ему что-то говорили, в чем-то убеждали, возможно, даже угрожали. Но он ничего этого не слышал: впервые в жизни его сердце было разбито, и он совершенно не представлял, как с этим справиться. А потом потянулась череда серых беспросветных дней в мире, из которого Чжан Чжэхань так неожиданно исчез.