Нежданный гость

Саске замер за камнем, сканируя пещеру и прикидывая варианты. Риннеган давал ему полную картину — двое у входа, один внутри, возится с тюками. Лошадь, усталая, с поникшей головой. И шкатулка — там, в глубине, на каменном выступе, ждущая своего часа. Первый вариант — погрузить всех в гендзюцу. Быстро, чисто, эффективно. Забрать шкатулку, уйти, оставив грабителей в сладком забытьи. Орион потом приедет, соберёт их, допросит. Но тогда Саске ничего не узнает о заказчике. Кто за всем стоит? Кто охотился за шкатулкой? Кто знал, что она в караване? Ответы останутся в тумане, а он вернётся с добычей, но без понимания — почему всё это произошло. Второй вариант — подойти открыто. Не прятаться, не скрывать силу. Просто выйти из-за камня, позволить своей ауре — той самой, от которой у нормальных людей кровь стынет в жилах — накрыть их, как волна цунами. Выудить сведения, забрать шкатулку, уйти. Они лишь кучка воров, осмелившихся напасть на торговый караван. Местные власти — тот же Орион — будут рады схватить виновников и вернуть награбленное. Такой вариант был быстрым и эффективным. Но тоже не давал полной картины. Кто заказчик? Кто заплатил? Кому понадобилось воровать именно эту шкатулку? Третий вариант — самый долгий. Дождаться. Или проследить. Эти двое ушли отдельно от основного отряда, взяли только одну лошадь — ту самую, с шкатулкой. Они налегке, они торопятся, но не к месту постоянного укрытия, а к месту встречи. Скорее всего, в этом укромном месте, в этой пещере, назначен рандеву с заказчиком. Придёт «мистер Х». Саске дождётся, послушает, о чём говорят, узнает имя и лицо того, кто стоит за кражей. А потом накроет всю шайку. Но третий вариант требовал времени. А халди уже сегодня. В пути они провели несколько часов. До полудня оставалось совсем немного. Саске мысленно прикинул — если он выберет третий вариант, придётся ждать неизвестно сколько. Заказчик мог появиться через час, а мог и через три. И тогда он опоздает на церемонию. А он не может опоздать. Не просто из-за нежелания огорчать Вальмонта — хотя это тоже было важно. Саске Учиха в принципе не опаздывал. Никогда. Это было вопросом чести, дисциплины, самоконтроля. Он посмотрел на свою чистую ладонь. Ту самую, на которой раньше красовалось имя Вальмонта, вплетённое в узоры мехенди. Он стёр его. Яростно, до красноты, до боли. Словно отрицал саму связь между ними. Словно пытался смыть с себя клеймо, которое делало его… чьим-то. «И с мехенди что-то решать надо», — вдруг подумал он с досадой. — «Смыл — и ладно. Но Вальмонт видел. Он видел, как я стираю его имя со своей руки. Что он тогда почувствовал? Боль? Обиду? Или понял, что это не против него, а против себя?» Он тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли. Сейчас не время для самокопания. Нужно выбирать. И в этот момент один из грабителей, тот, что курил у входа, выпрямился и громко сказал: — Он обещал прийти к полудню. Скоро уже. Надо подготовить встречу. — А если не придёт? — отозвался второй, тот, что возился с тюками. — Придёт, — уверенно ответил первый. — Он заказчик. Этот Саске из клана Учиха. Он сам нас нанял. Сказал, что шкатулка нужна ему больше жизни. Письмо прислал, деньги перевёл. Мы должны передать товар лично в руки. И получим остальное. Саске замер. Кровь застыла в жилах. «Что?» — Да ты что, — хмыкнул второй. — Этот Учиха, он же вроде как жених местного принца? И сам же нанял воров, чтобы украсть шкатулку из каравана, который вёз её на свадьбу? Странный тип. — Деньги не пахнут, — философски заметил первый. — А этот Саске, говорят, из другого мира. У них там свои порядки. Может, ему просто нужен был предлог, чтобы сорвать свадьбу. Или шкатулка для него важнее невесты. — Ты сам-то понял, что сказал? — фыркнул второй. — Невесты у него нет. Жених — принц Вальмонт. И ребёнок у них общий. Говорят, мальчик. — А мне какая разница? — отмахнулся первый. — Мы получили задаток. Сделаем дело — получим остальное. А этот Саске… может, хочет сбежать от свадьбы. Может, шкатулка поможет ему исчезнуть. Не наше дело. Саске слушал, и внутри него закипала ярость. Холодная, тягучая, опасная. Его имя. Кто-то использовал его имя. Нанял воров, заплатил деньги, прислал письмо — и теперь эти люди думают, что он, Саске Учиха, стоит за всем этим. Он хотел выйти немедленно, схватить их за горло и вытрясти правду. Но сдержался. Нужно было услышать больше. — А что за шкатулка-то? — спросил третий голос — тот, который возился с тюками внутри пещеры. Он вышел к выходу, вытирая руки о тряпку. — Такая ценная, что ради неё целый караван грабят? — Не знаю, — пожал плечами первый. — Заказчик сказал — внутри что-то, что принадлежало его отцу. Фугаку Учиха. Слышали о таком? Глава клана был. Убит собственным сыном, между прочим. Тем самым, который нас нанял. — Жестокая семейка, — покачал головой второй. — Ладно, наше дело маленькое. Получим шкатулку, передадим заказчику, получим деньги — и забудем. — Он сказал, что придёт сам, — напомнил первый. — Лично. Мы его не видели, но в письме была метка — символ веера. Тот самый, который у Учиха. Так что узнаем. Он высокий, черноволосый, с тёмными глазами. Говорят, одну руку потерял в бою. Не спутаем. Саске стиснул челюсть так, что зубы заскрипели. Его пальцы впились в камень, за которым он прятался, оставляя на нём глубокие царапины. Его имя. Его внешность. Его утраченная рука. Кто-то не просто использовал его имя — кто-то полностью воссоздал его образ. Кто-то, кто знал о нём достаточно, чтобы убедить этих людей в своей подлинности. И этот кто-то ждал шкатулку. Ту самую, с символом Учиха. Ту, которую вёз лорд Арно. Ту, ради которой всё это затевалось. «Кто ты? — мысленно спросил Саске, чувствуя, как внутри закипает чёрная, тяжёлая ярость. — И как ты посмел прикрыться моим именем?» Второй грабитель подошёл к входу в пещеру, всматриваясь в горную тропу. — Скоро полдень. Должен появиться. — Появится, — зевнул первый. — Куда он денется. Шкатулка здесь. Мы здесь. Дело за малым. Саске сделал выбор. И этот выбор был не из трёх вариантов. Он был четвёртым — и самым опасным. Он выпрямился за камнем, расправил плечи. Его чакра, до этого скрытая, словно рванулась наружу, ударив по окрестностям тяжёлой, давящей волной. Птицы в ближайших кустах замолчали. Лошадь у входа тревожно всхрапнула и попятилась. — Кто здесь? — крикнул первый грабитель, хватаясь за оружие. Саске вышел из-за камня. Не торопясь. Не прячась. Он шёл спокойно, уверенно, каждым своим шагом показывая, что они здесь никто. Его правая рука не сжимала оружия — в этом не было нужды. Его левый рукав плаща, пустой и завязанный узлом, свисал вдоль тела. Грабители уставились на него. На чёрные волосы. На тёмные глаза. На пустой рукав. — Это… это он! — выдохнул второй, пятясь назад. — Заказчик! — Пришёл, как и обещал, — сказал первый, и в его голосе зазвучало подобострастие. — Мы всё сделали, господин Саске. Шкатулка внутри. Ждёт вас. Можете забрать. А остаток платы… Он протянул руку, ожидая денег. Саске остановился в нескольких шагах от них. Его лицо было каменным, но в глазах горел огонь — чёрный, ледяной, смертоносный. — Кто, — спросил он тихо, и в этом тихом голосе была такая сила, что грабители попятились, — сказал вам, что я ваш заказчик? — Как — кто? — замялся первый, чувствуя неладное. — Вы сами. Письмо прислали. Деньги перевели. Сказали, что шкатулка ваша, что вы её ищете много лет. Что она принадлежала вашему отцу. Что вы хотите её получить, даже если для этого придётся… — Он сглотнул, не договорив. — Придётся что? — шаг вперёд. — Придётся нанять нас, — закончил за него второй. — Вы же сами… вы написали… мы не знаем, кто вы на самом деле, но письмо… — Покажите письмо, — потребовал Саске. Грабители переглянулись. Первый, дрожащей рукой, вытащил из внутреннего кармана потрёпанный лист бумаги и протянул его. Саске взял его. Развернул. Почерк был чужим — но тщательно скопированным. Его почерк. Тот, которым он писал редко, но который знали некоторые. Буквы были угловатыми, резкими, такими же, как у него. Внизу — подпись. «Саске Учиха». И печать — оттиск символа веера. Того самого, что был на шкатулке. Саске сжал письмо в кулак. Бумага жалобно захрустела. — Я не нанимал вас, — сказал он ледяным тоном. — Я не писал этого письма. Я не переводил денег. Кто-то использовал моё имя. Кто-то, кто знает о моём отце. О моём клане. О шкатулке. — Он поднял глаза на грабителей, и те вжались в скалу. — Где этот человек? Вы видели его? — Нет! — затараторил первый. — Мы никогда его не видели! Он связался с нами через посредника, прислал письмо и задаток. Сказал, что сам придёт за шкатулкой. Что мы узнаем его по… по описанию. По… — он запнулся, глядя на пустой рукав Саске. — По приметам. Мы думали, это вы. Честно! — Думали, — повторил Саске, и в его голосе не было ни капли сочувствия. — Вы ограбили караван, украли вещи, которые принадлежат не вам, и надеялись получить деньги за то, что доставите шкатулку человеку, который прикрылся моим именем. Вы даже не удосужились проверить, кто он. — А как мы могли? — взмолился второй. — У нас нет с вами связи. Мы получили задаток, выполнили работу. Вы… то есть он… должен был прийти и забрать. А вы — пришли. Откуда нам знать, что вы не тот, за кого себя выдаёте? Саске посмотрел на него. Долго. Тяжело. Грабитель не выдержал и отвернулся. — Настоящий заказчик, — сказал Саске медленно, как будто объяснял ребёнку прописные истины, — не стал бы доказывать, что он — это он. Он просто забрал бы шкатулку и ушёл. А я здесь. И я доказываю. Потому что я — это я. Он развернулся и вошёл в пещеру. Прошёл мимо вжавшегося в стену третьего грабителя, подошёл к каменному выступу, взял шкатулку. Тёмное дерево было тёплым на ощупь, металлические уголки — гладкими, холодными. Символ — веер — блестел золотом на крышке. Тот самый знак. Знак его клана. Знак его проклятия. Знак его семьи. Он вышел из пещеры, держа шкатулку в руке. Грабители стояли, не шевелясь, боясь даже дышать. — Передайте своему заказчику, — сказал Саске, — что он ошибся. Я не его марионетка. И если он хочет получить эту шкатулку — пусть придёт за ней сам. В Сирению. Или на Северный берег. Я буду ждать. И тогда посмотрим, кто из нас настоящий. Активировал Риннеган и в последний раз сканировал пещеру — нет ли там ещё чего-то важного. Ничего. Только тюки с украденным добром, которые могли подождать Ориона. — Полиция будет здесь через несколько часов, — добавил он холодно. — Советую вам не пытаться сбежать. И подумайте, стоит ли связываться с тем, кто играет чужими именами. И он ушёл. Быстро, бесшумно, как тень. Шкатулка была у него. Ответы — близко. Но вместо них появились новые вопросы. Кто украл его имя? Кто знал о нём достаточно, чтобы подделать письмо? Кто охотится за шкатулкой больше двадцати лет? И как он связан с Фугаку Учиха? Впереди было халди. Вальмонт ждал. Саске успеет. Он должен успеть. А потом — потом он найдёт того, кто посмел прикрыться его именем. И спросит. Лично. С использованием всех методов дознания, которые знал. А знал он много. *** Северный Берег, ранее По углам коридоров — там, куда редко заглядывает свет, в тёмных узких переходах, под лестницами, у окон, между колоннами — едва уловимо и слышимо витали шепотки. Воздух, казалось, сгущался от них, становясь тяжёлым, как перед грозой. Слуги видели уход Саске. Видели, как он срывается с места, едва дождавшись конца завтрака. Видели, как его чёрный силуэт растворяется в воротах. Видели, как старейшина Арно падает на колени перед первым принцем. Они слышали обрывки разговоров, ловили намёки, додумывали детали. И теперь, пока императрица велела готовиться к халди, пока то место на заднем дворе — просторное, уединённое, с собранными под ритуалы платформами — постепенно преображалось под руками слуг, они работали быстро, эффективно, но губы их не умолкали. — Жених первого принца... сбежал? — прошептала одна из горничных, поправляя расшитое покрывало на платформе. — Да что ты, как бы он посмел? — отозвалась вторая, но в её голосе не было уверенности. — Хотя... надо наверное и правящей семье привыкать к отказам... — Ты о чём? — насторожилась третья, та, что расставляла глиняные чаши с благовониями. — Ну, помнишь ведь ту историю, что у наследной принцессы Шенби жених имел ранее другую возлюбленную. И был вынужден уйти от неё ради более выгодного союза с будущей правительницей Сирении? — Первая горничная понизила голос до едва слышного шёпота. — Кто бы ещё посмел отказать им? А вот заморский жених — другой. Он из другого мира, ему здешние законы не писаны. Собрался и ушёл. — Тише! — шикнула на неё вторая. — Не говори так, может, он вернётся. Он же не насовсем ушёл, говорят, с отрядом Ориона на поиски отправился. — Посмотрим, — с сомнением покачала головой третья. — Тем более, первый принц... сама знаешь его историю. Учёба в том, другом мире, потом неожиданное возвращение, период ожидания и рождение достопочтимого внука. А где был отец ребёнка всё это время? Саске, говорят, даже не знал, что у него есть сын. Первый принц сам привёз малыша и показал отцу. Может, на него надавили старшие семьи, иначе он не привёл бы Саске. — Да что ты! Правда? — глаза второй горничной расширились. — Но Итачи-сан... — А что Итачи-сан? — усмехнулась первая, поправляя цветочную композицию. — Наверняка первый принц вылечил его от той странной болезни и держал при себе, как запасной вариант. А что? Более спокойный, и обе руки на месте. Не то что этот колючий дикобраз, от которого неизвестно чего ждать. — Тише, услышат! — вторая оглянулась по сторонам, но в их углу дворца было пусто. — Мне просто интересно, — продолжила первая, не обращая внимания на предостережение, — что они будут делать, если жених Саске не явится на халди? Обряд мехенди он уже аннулировал — все видели, как он стирал знаки на руке. Если и халди так пройдёт, то как свадьба вообще состоится? Семи кругов вокруг священного огня недостаточно! Её величество столько натерпелась, если же первый принц создаст проблемы со своей же свадьбой, как клан будет смотреть в глаза людям? — Да уж, — вторая покачала головой, — будто бы одного мало... двух женихов держать при себе — он перестраховывается. — Умно, что и сказать! — подхватила третья, подливая масла в огонь. — Если одного брата заменят на ритуалах другим, это точно заткнёт людям рты. Итачи-сан — красивее, спокойнее, от него не ждёшь подвоха. И руки у него целы, не то что у того... — Тише! Шепотки стихли, когда мимо прошёл старший распорядитель с какими-то бумагами в руках. Слуги пригнули головы, делая вид, что полностью поглощены работой. Но их глаза всё равно стреляли в сторону, где под старым раскидистым деревом во внутреннем дворе стояла одинокая тёмная фигура. Итачи слышал каждое слово. Он стоял под деревом — достаточно далеко, чтобы не привлекать внимания, но достаточно близко, чтобы слух шиноби улавливал каждую интонацию, каждый ядовитый намёк. Его лицо оставалось бесстрастным, как маска, но внутри закипала холодная, контролируемая ярость. «Запасной вариант, — повторил он про себя, и эти слова отдались в груди тупой, тяжёлой болью. — Держал при себе. Если одного брата заменят другим». Он знал, что слуги сплетничают. Они всегда сплетничают. В любом дворце, в любом мире. Но знать и слышать — разные вещи. А слышать, как тебя и твоего брата превращают в объект пошлых домыслов, в материал для дешёвых пересудов — это было оскорблением. Не ему одному. Вальмонту. Саске. Сири. Всем им. «Итачи-сан — красивее, спокойнее, от него не ждёшь подвоха. И руки у него целы...» Он опустил взгляд на свою левую руку — здоровую, сильную, с длинными пальцами, которые держали катану. Цела. Да, она была цела. В отличие от руки Саске, которую тот потерял в бою. В той самой битве, которая должна была стать последней. «Они не знают, — подумал он. — Они ничего не знают. О боли, которую мы прошли. О том, как мы умирали и воскресали. О том, что связывает нас с Вальмонтом не расчёт, не выгода, не страх перед старшими семьями. А нечто большее. То, что они не поймут никогда». Но говорить вслух, объяснять, доказывать — было бесполезно. Даже унизительно. Люди верят в то, что хотят верить. А они хотят верить в скандал. В тайные заговоры. В то, что первый принц «держит двух женихов про запас». Это делало их жизнь интереснее, их серые будни — ярче. Итачи не двинулся с места, когда мимо прошёл распорядитель, разгоняя сплетниц. Он стоял, глядя куда-то вдаль, за стены дворца, туда, где ушёл Саске. В его голове крутились обрывки фраз, которые он слышал: «запасной вариант», «если одного брата заменят другим», «держал при себе». «Вальмонт, — подумал он, и имя это прозвучало в мыслях не как имя избранника его брата, не как отца Сири, а как-то иначе — теплее, острее, тревожнее. — Что ты скажешь, когда услышишь это? Или ты уже слышал? И молчишь, потому что знаешь — бесполезно?» Он вспомнил их разговор в покоях, когда Вальмонт улыбался, но в уголках глаз затаилась грусть. Когда он сказал: «Я не настолько расстроен, как могут подумать мои недоброжелатели». Тогда Итачи подумал, что речь идёт о Саске, о его внезапном уходе. Теперь он понял — речь шла о них. О слугах. О сплетнях. О том, что люди за спиной перешёптываются, перемывая косточки его семье. «Он знает, — понял Итачи с острой, почти физической болью. — Он всё знает. И молчит. Потому что говорить с этим — всё равно что биться головой о стену». — Итачи-кун, — раздался за спиной тихий, вкрадчивый голос, от которого у нормальных людей по спине бегут мурашки. Итачи не вздрогнул. Он почувствовал приближение Орочимару за несколько секунд до того, как тот заговорил. Змей не отсвечивал рядом, но появился уж слишком вовремя — возник за спиной, словно призрак, словно материализовался из самого воздуха. — Вижу, дворец гудит, — хмыкнул саннин, и в его голосе слышалась та самая, привычная смесь иронии и любопытства. — Все бегают и суетятся. — Он сделал паузу, давя на слова, давая им двойной смысл. — Кстати, а где Вал-кун? Старший Учиха стоял один. Даже без Сири — малыша он оставил с кем-то из доверенных лиц, пока сам вышел подышать свежим воздухом и собраться с мыслями. Итачи не обернулся, но его голос был спокоен, ровен, в нём не было ни тени волнения. — Вальмонт в храме, — ответил он. — Сири с ним. Готовятся к халди. — А ты? — Орочимару сделал шаг ближе, почти вплотную. — Ты не готовишься, Итачи-кун? Не помогаешь будущему родственнику? Не следишь, чтобы всё прошло гладко? Итачи наконец повернул голову. Его тёмные, бездонные глаза встретились с жёлтыми, горящими любопытством зрачками саннина. — Я готовлюсь, — ответил он спокойно. — Каждый по-своему. Вальмонту сейчас нужна не моя помощь в расстановке цветов. Ему нужна уверенность, что мы — его семья — рядом. И что Саске вернётся. — А если не вернётся? — спросил Орочимару, и в его голосе не было злорадства — только холодный, научный интерес. — Что тогда, Итачи-кун? Что ты будешь делать? Займёшь место брата у алтаря? Утешишь безутешного жениха? Или… — Орочимару, — прервал его Итачи, и в этом одном слове прозвучало предупреждение. — Саске вернётся. Он не из тех, кто бросает своих. И если ты пришел только для того, чтобы посеять сомнения — тебе это не удастся. Саннин усмехнулся, отступая на шаг. — Как скажешь, Итачи-кун. Как скажешь. — Он развернулся и бесшумно растворился в тени деревьев, оставив старшего Учиху одного. Итачи остался стоять под деревом, глядя на суету слуг, на украшенные платформы, на цветы и ленты, которые трепетали на ветру. В его голове крутились слова — и сплетниц, и Орочимару. Слова о том, что он — «запасной вариант». Что Вальмонт «держит двух женихов». Что его брат может не вернуться. «Он вернётся», — сказал он себе твёрдо. — «Он должен вернуться. Иначе... иначе не имеет смысла ничего из того, что мы делаем». Он подумал о Вальмонте, который сейчас в храме, один, с ребёнком на руках, готовится к обряду, на который может не явиться его жених. О том, каково ему — слышать эти шёпоты за спиной, знать, что о нём говорят, но не иметь сил это прекратить. О том, как он держится — спокойно, достойно, не показывая боли. «Я рядом, — мысленно сказал Итачи, глядя в сторону храма. — Ты не один. Даже если все отвернутся — я останусь. Не как запасной вариант. А как...» Он не закончил мысль. Не сейчас. Сначала — халди. Потом — возвращение Саске. А потом... потом будет видно. Но одно он знал точно: эти сплетни, эти ядовитые шепотки, эти дешёвые домыслы — они не сломают то, что строилось годами боли и надежды. Не сломают их. Никогда. Быстрые шаги и тихий, почти робкий голос Лео отвлекли Итачи от тяжёлых раздумий. — Мастер Итачи, — помощник звал его только так, с тех пор как они начали работать вместе над ремонтом крыш. — Тут прибежал посланник, искал вас. Сказал, принёс записку от вашего брата. Нашёл меня, короче… вот. Лео протянул ему сложенный аккуратно, почти торжественно, небольшой листок. Итачи взял его, и кончиками пальцев ощутил слабый, едва уловимый след чакры. Да, это была чакра Саске — такая же колючая, напряжённая, как и он сам. «Хорошо, — подумал Итачи с облегчением. — Это возможность отвлечься на действительно важные вещи. А слухи и сплетни… фон. Не более чем серый шум, не значащий ничего. Если только…» — Он оборвал мысль, не желая додумывать. Если только эти сплетни не ранят сердце близких людей. А они ранили. Он это видел. И слышал. И чувствовал каждой клеткой. Он кивнул Лео — коротко, благодарно. Помощник улыбнулся в ответ, явно польщённый тем, что смог помочь, и тут же убежал, видимо, помогая с организацией халди. Итачи остался один и развернул листок. Почерк брата был спокойным, но чуть неровным — видимо, Саске писал на ходу, где придётся, возможно, прислонив бумагу к камню или собственному колену. «Мы нашли следы на месте ограбления. Лошадей увели по закрытой сейчас тропе, потом грабители разделились. Я направляюсь за малой группой, что ушла с одной лошадью. Уверен — шкатулка там». Итачи перечитал записку дважды. Поиски шли полным ходом. Брат нашёл следы, идентифицировал направление, отделил главное от второстепенного. «Выходит, отряд грабителей разделился, — анализировал он. — Основная часть осталась перегонять лошадей с товаром — видимо, для отвода глаз, чтобы создать видимость, что кража была массовой. А эти, с одной лишь лошадью, убежали в другую сторону. Саске уверен, что шкатулка там». Он не сомневался в чутье брата. С его способностями, с его Риннеганом и многолетним опытом охотника, Саске быстро найдёт беглецов. Результат операции был уже близок. Был шанс, что он успеет на халди. Впрочем, в этом Итачи не сомневался. Он знал своего брата — перфекциониста, угрюмого «дикобраза», который ненавидел опаздывать сам и терпеть не мог опаздывающих. Привет Какаши-сенсею, который сделал опоздания своей визитной карточкой. Итачи сложил записку и убрал её во внутренний карман, туда же, где лежало письмо от Вальмонта. Теперь их было два. Два свидетельства того, что он не один. Что есть те, кто думает о нём, пишет ему, ищет его. Он направился к храму. Ему захотелось увидеть Вальмонта. «Нет, не то чтобы я соскучился, — мысленно покачал он головой, хотя внутри что-то ёкнуло при этой мысли. — И не пытаюсь крутиться рядом в качестве замены, как шепчутся эти дуры. Просто… поделиться новостью. Заодно узнать, как идёт подготовка. Вальмонту сейчас нелегко. Может быть, моё присутствие… поддержит его». Он почти физически ощутил, как эти сплетни, эти ядовитые шепотки пытаются забраться в его голову, нарушить внутренний настрой. Но он не позволит. Он — Учиха. Он прошёл через такие испытания, что грязные языки слуг — просто пыль под ногами. Небольшой храм оказался пристройкой из светло-серого красивого мрамора, восьмиугольной формы, с резными колоннами и витражами, которые сейчас, в преддверии полудня, отбрасывали на землю разноцветные блики. К нему вела тропинка из сада, посыпанная белым гравием. Итачи уже знал направление — они проходили здесь с Эллиной во время вечерней экскурсии. Тихие голоса он услышал намного раньше, чем увидел говорящих. И невольно задержал шаг, прислушиваясь. — …да, я вижу серьёзные препятствия для заключения этого брака, — говорил мужчина с низким, размеренным голосом. — И это усложняет возможность найти благоприятный момент. Звёзды не благоволят, первый принц. Карты показывают напряжение. Воды океана тревожны. Итачи выглянул из-за угла. Мужчина, обращённый к Вальмонту, был лет пятидесяти, с короткими тёмными волосами, тронутыми сединой на висках. Одет в простые белые одежды — так ходили служители храмов. Итачи уже понял, кто это. Местный настоятель, явно из рода старейшины Кана. Брат лорда Кана, тот самый, который следил за датами и проводил обряды. Напротив, с Сири на руках, стоял Вальмонт. Лицо его было хмурым, губы поджаты. Он не сводил глаз с лица собеседника, и в его взгляде читалась плохо скрываемая усталость — не физическая, а та, от которой хочется просто развернуться и уйти, не слушая больше ни слова. — Сколько лет я уже живу здесь, а вы ещё не поняли? — голос Вальмонта был спокойным, но в этой спокойности чувствовалась сталь, отточенная годами борьбы за право быть собой. — Насколько мне глубоко наплевать на ваш поиск благоприятных знаков? Судьбу люди решают сами. А ещё — я заключу брак, когда я захочу, во сколько, с кем и когда. Это понятно? Настоятель склонил голову — жест смирения, но в нём не было искреннего раскаяния. Скорее, привычная покорность перед силой, которую нельзя победить, но можно обойти. — Я понимаю, первый принц, — произнёс он. — Я… — Ты лишь знаешь обо всём, что говорят здесь досужие сплетники? — перебил его Вальмонт, и в его голосе впервые прозвучала резкость. — Люди, которым нечем занять свои головы, кроме обсуждения чужой жизни? Может, тогда тебе стоит вспомнить, как тут выбирают даты свадеб? Словно я не знаю, какие подарки тебе заносят, а ты пишешь несколько вариантов на календаре на выбор! Я ведь не пришёл с пустыми руками. Свои дары ты получил. Итачи перевёл взгляд. Неподалёку от них стояла большая корзина со свежими цветами — яркими, душистыми, явно только что срезанными. И маленький кованый сундук, инкрустированный серебром. Небогато, но со вкусом. Со значением. «Он пришёл не с пустыми руками, — понял Итачи. — Он знал, что этот разговор будет трудным. И подготовился. Не подкупом, но… данью уважения. Просьбой. Но Кан упёрся. Почему?» — И дело даже не в золоте, — продолжил Вальмонт, и в его голосе зазвучала усталость. — Я знаю, что твоя внучка тяжело больна, мастер Кан. Настоятель поднял голову. В его глазах мелькнуло удивление — смешанное с надеждой и страхом. — Возможность посещения источника Сиамай… Элис писал мне, что… — начал он, но Вальмонт жестом остановил его. — Да. Писал вам, что источник пока недоступен. И вы полагаете, это из-за последнего исцеления? — Синеволосый усмехнулся — горько, безрадостно. — Затаили обиду, думая, что я истратил божественную силу на чужеземца? На дядю Сири? Итачи вздрогнул. «Из-за меня. Из-за моего исцеления. Этот человек считает, что Вальмонт потратил на меня что-то, что принадлежало всем. Что теперь его внучка…» Мысль оборвалась, не успев оформиться. Он почувствовал, как внутри закипает холодная, виноватая ярость. Не на Кана. На себя. — Это не так, — продолжал Вальмонт, и его голос стал твёрже. — После Итачи-сана к источнику водили уже пятерых. И не я определяю, кто туда попадёт, как бы сплетники ни старались сделать меня крайним. — Он вздохнул, и суровость на его лице спала, сменившись усталой, почти просящей интонацией. — Мастер Кан, просто скажите мне — что это за препятствия мешают нам с Саске заключить союз? Не звёзды, не карты, не воды. Что на самом деле? Тишина повисла в воздухе, густая, как мёд. Настоятель молчал, опустив глаза. Вальмонт ждал, прижимая к себе Сири, который, почувствовав напряжение взрослых, притих и только вертел головой, глядя на дядю Итачи, притаившегося за углом. Сам Итачи стоял не двигаясь. Внутри него бушевал шторм. Слова Вальмонта, его голос, его усталая решимость — всё это отзывалось в груди острой, почти физической болью. Он вдруг остро, как никогда, понял, какую ношу несёт этот человек. Какую битву ведёт — не с оружием в руках, не с чакрой и техниками, а с людской злобой, завистью, невежеством. И как он устал. Как ему нужна поддержка. Просто — кто-то рядом, кто скажет: «Я с тобой. Я верю. Я не оставлю». Итачи сделал шаг вперёд — из тени, на свет. Он вышел из-за угла, и его появление не было неожиданным для Вальмонта. Синеволосый поднял глаза и посмотрел на него — долгим, полным невысказанной благодарности взглядом. — Мастер Кан, — произнёс Итачи, и его голос, ровный и спокойный, разрезал тишину, как лезвие. — Могу я присоединиться к вашему разговору? Думаю, у нас есть, что обсудить. И, возможно, — он перевёл взгляд на настоятеля, — найти взаимопонимание, которое не зависит ни от звёзд, ни от карт. — Ваа! — первым дядю приветствовал Сири, тотчас потянувшись к нему. Маленькие ручки сжались и разжались в нетерпеливом жесте, тёмные глазки, похожие на две маленькие чёрные звёздочки, засияли узнаванием. Малыш явно чувствовал в Итачи островок стабильности — такой отличный от двух более эмоционально уязвимых родителей. Саске как вулкан, готовый извергнуться в любой момент, или мрачный колючка, иглы которого топорщатся при малейшем прикосновении. Вальмонт — со скрытой, вынужденно сдерживаемой внутренней силой, которая прорывалась наружу напряжением в плечах, усталостью в глазах, слишком ровным голосом. Дядя — хороший. Не потому, что родители плохие — нет, они любили, они заботились, они готовы были жизнь отдать за этого крошечного человечка. Но дядя был хороший иначе. Спокойный, как гладь озера в безветренный день. Надёжный, как скала, о которую разбиваются волны. И на его руках было спокойнее пережидать бурю — ту, что бушевала сейчас вокруг. Итачи шагнул к ним, встретившись взглядом с Вальмонтом. В этом взгляде был немой вопрос: «Можно?» — и синеволосый, чуть заметно кивнув, позволил себе расслабить руки, передавая сына. Сири перекочевал на знакомое, тёплое плечо дяди и тут же ухватился за прядь длинных чёрных волос, теребя её своими маленькими пальчиками. Настоятель приветствовал Итачи лёгким кивком — не подобострастным, как у слуг, а почти равного. В этом жесте чувствовалось уважение к статусу гостя, но не более того. Мастер Кан был из тех, кто не кланялся без нужды. — Дело не в моём упрямстве, первый принц, и вы, достопочтимый гость, — вздохнул он, и в его голосе впервые проскользнули нотки усталости. Не той, что от физического труда, а той, что от необходимости постоянно оправдываться, объяснять, доказывать. Итачи приблизился, и теперь мог без спешки рассмотреть настоятеля. Сходство с лордом Каном, старейшиной, оставшимся в Сирении, было несомненным — те же скулы, тот же разрез глаз, та же манера чуть склонять голову, когда говоришь о важном. Но этот был моложе, лет на десять-пятнадцать, и казался более активным, более вовлечённым в жизнь. Принципиальный, скорее приверженец традиций — таким его можно было описать. Не фанатик, нет, но человек, для которого ритуалы, знаки, предзнаменования имеют вес. Который верит, что звёзды влияют на судьбы. Или делает вид, что верит — потому что это даёт власть. «Право решать, когда люди женятся и могут ли жениться — это немалая власть, — понял Итачи. — И он ею пользуется. Неужели решил выгадать что-то сейчас, даже рискуя нарваться на немилость императрицы? Она и так на взводе из-за лорда Арно. Вальмонт тоже напряжён, но в его голосе чувствуется уважение к старшему — он не будет нападать. И мастер Кан, видимо, это понимает». Итачи не уловил от настоятеля какой-то фальши или желания «насолить из вредности». Он-то чувствовал людей — сказывался опыт прошлых операций со шпионажем, с выведыванием тайн, с чтением между строк. Кан не врал. Он действительно верил в то, что говорил. Но было нечто ещё, нечто третье, ставшее препятствием. То, о чём он не говорил прямо, но что витало в воздухе — как запах озона перед грозой. Видимо, Вальмонт это тоже понимал. Ему эти люди были знакомы много лет. — Вот такой у нас дурдом происходит каждый раз, когда начинаем организовывать свадьбы, — вздохнул сам Вальмонт, встретившись взглядом с Итачи. В его голосе звучала усталая ирония. — Настоятель говорит, халди сегодня проводить нельзя. Завтра тоже. — Он провёл рукой по лицу, словно прогоняя усталость. — У тебя же время ограничено, а тётя Диана хотела присутствовать на халди. Помолвка ведь в Сирении прошла, мы так курсировать будем между островом и Северным берегом, чтобы никого не обидеть. А тут вон что. Кивнув ему, Итачи перевёл взгляд на мастера Кана. Его голос был ровным, спокойным — таким, каким он говорил на переговорах, когда нужно было склонить чашу весов в свою сторону. — Думаю, выход найдётся, если мы выслушаем настоятеля. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — По-настоящему выслушаем. Не как стороны, спорящие о датах, а как люди, которые хотят одного — чтобы всё получилось. Настоятель вздохнул. Долго, тяжело, как человек, который наконец решается сказать правду — ту, которую скрывал за туманными формулировками и намёками. — Связать узами брака людей из разных миров… сложнее, — начал он, и в его голосе зазвучала не назидательность, а скорее, озабоченность профессионала, который сталкивался с подобным не раз. — Здесь требуется тщательное выполнение всех обрядов. Без пропусков, без отступлений. Каждый ритуал — как кирпичик в стене. Если один выпадает — стена рушится. Если один сделан кое-как — она становится хрупкой. Он перевёл взгляд на Вальмонта. — Если помолвка прошла гладко — мне об этом написал брат, он был свидетелем, — то мехенди… сами знаете, первый принц. Ваш жених стёр знаки. Своей рукой. Сознательно. Не случайно, не по неосторожности. Он их уничтожил. — Можно нарисовать их заново! — возразил Вальмонт, и в его голосе прозвучала почти детская надежда. — Если он захочет, — тихо сказал настоятель. — А заставлять в таком деле нельзя. Это ведь свадьба, первый принц. Не сделка. Не принуждение. Это союз двух душ, двух воль, двух судеб. Если одна из сторон делает что-то против своей воли — ритуал теряет силу. Звёзды это видят. Воды это чувствуют. Даже камни, даже ветер — всё знает. «Ага, слуги уже вовсю обсуждают бегство брата из-под алтаря, — подумал Итачи, и внутри него всё сжалось от горечи. — Но они не знают главного. Не знают, что Саске не сбежал. Что он вернётся. Что он сделает всё, что нужно. Просто… ему нужно время. И вера». Он посмотрел на Вальмонта. Синеволосый стоял, опустив плечи, и в его глазах читалась та самая усталость, от которой хочется просто лечь и закрыть глаза. Не потому, что он проигрывал битву. А потому, что битва эта была бесконечной. Каждый день — новый бой. За право быть. За право любить. За право на счастье, которое другие получают просто так, без борьбы. Итачи перевёл взгляд на Сири. Малыш перестал теребить его волосы и смотрел на отца — серьёзно, внимательно, словно понимал что-то такое, что взрослым было не дано. Эмпат. Чувствует. Даже в таком возрасте. Даже не понимая слов. — Мастер Кан, — произнёс Итачи, и в его голосе не было просьбы — было спокойное, уверенное утверждение. — Мехенди можно восстановить. И Саске восстановит — когда вернётся. Он вернётся сегодня. До халди. Я знаю своего брата. Он не умеет проигрывать. И не умеет сдаваться. Он сделал шаг вперёд, ближе к настоятелю. — Что ещё? Вы сказали — есть препятствия. Какие? Назовите их. Прямо. Без обиняков. Мы — взрослые люди. Мы сможем их обсудить. И, возможно, найти решение, которое устроит всех. Настоятель посмотрел на него. Долго. Внимательно. Словно видел впервые — не «достопочтимого гостя», не «дядю жениха», а человека. Того, кто тоже нёс свою ношу. Того, кто тоже терял. Того, кто тоже выжил. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я скажу. Но вы должны понять: я говорю это не как враг. Не как тот, кто хочет вам навредить. А как тот, кто видит то, что скрыто от глаз обычных людей. Он перевёл взгляд на Вальмонта, затем снова на Итачи. — Препятствие — в нём самом, — он указал на Вальмонта. — И в вас. — В нас? — Вальмонт нахмурился. — В вашей связи, — пояснил настоятель. — В том, как вы смотрите друг на друга. В том, как вы дышите, когда находитесь рядом. В том, как ваши чакры переплетаются — даже когда вы не прикасаетесь. — Он сделал паузу. — Первый принц, вы связаны с Итачи-саном сильнее, чем со своим женихом. Сильнее, чем с отцом своего ребёнка. И эта связь — она влияет на всё. На ритуалы. На обряды. На саму возможность заключить брак с другим человеком. Тишина стала такой густой, что её можно было резать ножом. Вальмонт побледнел. Итачи почувствовал, как внутри него что-то оборвалось — и в то же время встало на место. Слова Кана не были неожиданностью. Они были тем, что он подозревал. Тем, о чём шептали сплетницы. Тем, что предсказывала Аглая. Тем, что он сам чувствовал — но отказывался себе признать. — Это… не так, — выдавил Вальмонт, но в его голосе не было уверенности. — Так, — твёрдо сказал настоятель. — Вы можете отрицать. Можете убегать. Можете делать вид, что ничего не происходит. Но звёзды не обманешь. И воды не обманешь. И своё сердце — тоже. Итачи стоял, прижимая к себе Сири, и чувствовал, как малыш, словно ощутив его состояние, крепче ухватился за его волосы. Маленький, тёплый комочек жизни — единственное, что сейчас удерживало его на земле. «Связаны, — подумал он, глядя на Вальмонта. — Связаны сильнее, чем он с Саске. Неужели это правда? И если так — что нам с этим делать? Как жить дальше? Как смотреть в глаза брату?» Но он не отступил. Не опустил взгляд. Не сделал вид, что ничего не слышал. — Хорошо, — сказал он, и его голос был ровным, как сталь. — Допустим, это так. Но это не отменяет свадьбы. Это не отменяет любви Вальмонта к Саске. И Саске — к нему. Это лишь… добавляет сложности. Но мы справлялись и с более сложными задачами. Он посмотрел на настоятеля. — Скажите, мастер Кан, — есть способ? Способ провести обряды, несмотря на эту… связь? Чтобы всё получилось? Чтобы брак состоялся? Настоятель молчал несколько долгих секунд. Затем медленно кивнул. — Есть. Но он потребует от вас троих — от вас, Итачи-сан, от первого принца и от его жениха — полной честности. И полного принятия. Не только того, что вы чувствуете друг к другу, но и того, что чувствуете к нему, — он указал на Итачи. — Если вы попытаетесь скрыть, обмануть, сделать вид — ритуал провалится. И тогда… — он развёл руками, — тогда я не смогу помочь. Никто не сможет. Итачи кивнул. — Мы поняли. — Он перевёл взгляд на Вальмонта. — Вальмонт? Ты как? Синеволосый поднял голову. В его глазах — синих, глубоких, как океан — читалась буря. Но он кивнул. — Я согласен. — Голос его был тихим, но твёрдым. — Мы всё сделаем правильно. Все. Трое. Слова повисли в воздухе — и в них было обещание. Обещание, которое, возможно, изменит всё. Или, возможно, просто подтвердит то, что они уже знали — но боялись сказать вслух. Если Итачи думал о близкой, личной связи в том самом смысле, отражённом в словах старейшины Кана на острове — о связи, которая могла бы привести к появлению второго ребёнка, о связи, которую нашептывали ему сплетницы за спиной, о связи, о которой Аглая говорила загадками, — то следующие же слова Вальмонта показали иную сторону. — Вы же насчёт духовной связи между нами? — спросил синеволосый, и в его голосе не было смущения или неловкости — только спокойное, почти профессиональное уточнение. — За те полтора года, которые он провёл без сознания? В моём ментальном пространстве, затем погружение в источник? Мастер Кан кивнул — медленно, весомо, как человек, который наконец услышал то, что хотел услышать. И старший Учиха понял: тот изначально именно это и имел в виду. Не влечение троих вместо двоих. Не возможность сблизиться для рождения общего ребёнка. Не те пошлые сплетни, которыми обменивались слуги в коридорах. Не то, о чём шушукались за его спиной. «Храм — это всегда о духовном, — сказал себе Итачи, и внутри него странным образом отпустило напряжение, которое он и не замечал, пока оно не спало. — О том, что не видно глазами. О том, что чувствуется сердцем. О нитях, которые связывают души, а не тела». — Верно, — подтвердил настоятель, указывая рукой на Итачи. — Он провёл на Северном берегу и на острове полтора года. Был рядом, пусть и находясь без сознания, в трудные времена. Делил с вами кров, первый принц. Первым взял на руки наследника после его рождения. Эти узы не родились из ниоткуда. Они росли, множились и крепли. Я не умаляю вашей любви с избранником — это видно и чувствуется. Но именно времени, проведённого здесь, пережитого вместе — вот этого недостаточно. Не для меня. Для ритуала. Для звёзд. Для тех сил, что скрепляют брак. Вальмонт слушал, и его лицо постепенно темнело — не от гнева, а от понимания. От того, что слова Кана попадали в цель, в ту самую точку, которую он, возможно, и сам чувствовал, но не хотел себе признавать. — Я понимаю, — пробормотал он, и его взгляд скользнул к Итачи — виноватый, растерянный, ищущий опоры. — Верно. Мы же с Саске в шестнадцать… это не было связью лишь двоих. Постоянные бои, вмешательство третьих лиц, его собственная ненависть с желанием отомстить, потом война. И мой уход. Я был далеко от него полтора года — это не сотрёшь. Появление Сири… да, связало нас, но сейчас это кажется чем-то вынужденным. И знаки мехенди он стёр… скорее бессознательно, чем специально. Не против меня. Против… себя. Против того, что нас связали. — Он вздохнул, провёл рукой по лицу. — А ты… ты был рядом. Пусть и лежал в коме. Ты был там. В моём доме. В моей жизни. Ты слушал мои молитвы, даже если не слышал. Ты держал моего сына. Ты… — он запнулся, подбирая слова, — ты стал частью меня. Не как возлюбленный. Как… как своё. Как родной, которого я выбирал не кровью, а сердцем. Ещё — я принёс Сири к тебе в капсулу вскоре после его рождения. Думал, это поможет разбудить. Не думал, что это всё настолько важно! — В заключении союза всё имеет значение, первый принц, — поднял палец вверх настоятель. — Каждый взгляд, каждое прикосновение, каждая мысль. Даже те, которые вы не решаетесь произнести вслух. Даже те, которые прячете глубоко внутри. Звёзды видят всё. Воды помнят всё. Нельзя обмануть то, что было. Вальмонт скрестил руки на груди, словно пытаясь защититься от следующего удара. — А ещё… — начал было мастер Кан, но синеволосый перебил его, и в его голосе зазвучала горечь. — А ещё ваш брат лорд Кан вам передал те слова о возможном появлении второго наследника от другого отца, да? — Вальмонт мрачнел с каждым словом, его пальцы впились в собственные предплечья. — Моя сила растёт. Вы думали, появление Сири стабилизирует меня — так и вышло. Однако считаете этого недостаточно. Словно кто-то может диктовать, сколько детей я произведу на свет. — Его голос повысился, и в нём впервые за этот разговор прорвалась настоящая, неподдельная ярость. — Ну, это уже ни в какие ворота! — Первый принц, мой брат сделал такое заявление, имея в виду… — Ему не стоило смущать Итачи-сана подобными вещами! — Вальмонт буквально выплюнул эти слова. — Это наглая манипуляция! И вы это знаете. И я это знаю. И он, — синеволосый кивнул в сторону Итачи, — он не обязан быть пешкой в чьих-то играх. Ни в ваших. Ни в чьих-либо ещё. Итачи стоял, прижимая к себе Сири, и слушал. Малыш, чувствуя напряжение, перестал теребить его волосы и затих, только изредка поглядывая на отца большими, серьёзными глазами. Мысли старшего Учихи текли ровно, спокойно — как вода в горной реке. Он вдруг остро, почти физически ощутил разницу между тем, что говорили слуги, и тем, что говорил настоятель. Слуги видели грязь. Кан видел суть. Не плотскую, а духовную. Ту, что не измерить деньгами или статусом, ту, что не разглядеть в пошлых намёках. «Он говорит о связи душ, а не тел, — понял Итачи. — О том, что мы с Вальмонтом прошли через испытание, которое не прошёл Саске. О том, что время, проведённое вместе — даже в коме, даже в ментальном пространстве, даже в молчании — создаёт узы, которые не слабее кровных. И эти узы мешают ритуалу. Не потому, что мы что-то делаем неправильно. А потому, что мы… уже связаны. И эта связь — её нужно либо разорвать, либо признать. Иначе брак будет неполным». Он перевёл взгляд на Вальмонта. Тот стоял, сжав кулаки, и в его глазах горел огонь — не тот, что сжигает, а тот, что защищает. Он защищал Итачи. От намёков. От манипуляций. От попытки сделать его частью чужой игры. «Он не хочет, чтобы меня использовали, — подумал Итачи, и внутри разлилось странное, тёплое чувство. — Он видит во мне не «запасной вариант», не «инструмент для продолжения рода», а человека. Со своим достоинством. Со своим правом выбирать. Даже сейчас. Даже когда под угрозой его собственная свадьба». — Кажется, с халди возникли проблемы, — раздался с порога храма тягучий, знакомый голос. Орочимару. Он поднимался по ступенькам неспешно, с видом человека, который не торопится, потому что уверен: от него ничего не уйдёт. Его жёлтые глаза скользили по лицам присутствующих — по побледневшему Вальмонту, по сосредоточенному настоятелю, по Итачи с ребёнком на руках. И в них горел тот самый, знакомый огонь — огонь любопытства, смешанный с предвкушением. — Какие проблемы, Орочимару-сама? — спросил Вальмонт, и в его голосе прозвучала усталость. Ещё один собеседник. Ещё один голос. Ещё одно мнение. — О, я не хочу вмешиваться, — саннин поднял руки в примирительном жесте, но его улыбка говорила об обратном. — Просто слышал оживлённую беседу. И решил… предложить свою скромную помощь. У меня есть некоторый опыт в вопросах, где сталкиваются магия, физиология и… психология. Если, конечно, вы готовы меня выслушать. Он остановился на верхней ступеньке, прислонившись плечом к колонне, и сложил руки на груди. Вся его поза говорила: «Я здесь. Я жду. Я могу быть полезен — или могу просто понаблюдать. Решать вам». Итачи посмотрел на него, затем на Вальмонта, затем на настоятеля. Четверо взрослых и один ребёнок в тишине храма, где эхо разносило каждое слово, делая его весомее. — Мы слушаем, — сказал Итачи, и в его голосе не было ни страха, ни надежды — только спокойная готовность. — Но помните, Орочимару: мы здесь не для экспериментов. И не для удовлетворения вашего любопытства. Мы здесь для того, чтобы найти выход. Чтобы всё получилось. Для всех. — Он перевёл взгляд на Вальмонта. — Для него. Для Саске. Для Сири. Для нас. Саннин улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у нормальных людей мурашки бегут по коже. — О, Итачи-кун, — прошипел он, — вы так плохо обо мне думаете. Я искренне желаю вашей семье счастья. Просто… я знаю, что счастье иногда приходит в неожиданных формах. И требует неожиданных решений. - Он отлепился от колонны и шагнул внутрь храма. — Итак, господа, давайте обсудим вашу… деликатную ситуацию. Без лишних эмоций. Только факты. Только возможности. Только то, что действительно может сработать. — Он посмотрел на мастера Кана. — Вы не против, настоятель? Я обещаю быть… тактичным. Кан кивнул — неохотно, но соглашаясь. Понимая, что в этой сложной игре лишний советчик может оказаться не лишним. Даже если советчик — Змей. Саннин неспешно приблизился, и Вальмонт невольно сделал шаг в сторону, давая ему место, а сам теперь оказался ближе к Итачи — почти плечом к плечу. Синеволосый протянул руку и кончиками пальцев, осторожно, как будто боясь потревожить, погладил сына по макушке. Без слов. Просто жест. Просто поддержка. Итачи почувствовал это — не прикосновение, а сам жест. И внутри что-то дрогнуло. «Он рядом, — подумал Итачи. — Не потому, что должен. Не потому, что я «запасной вариант». А потому, что… мы. Вместе. И это не объяснить словами». Орочимару остановился напротив них, сложив руки в рукавах. Его жёлтые глаза скользили по лицам — по Вальмонту, по Итачи, по настоятелю — и в них горел тот самый, знакомый огонь. Не предвкушение катастрофы, нет. Скорее, предвкушение интересной задачи, которую нужно решить. Ему нравилось решать задачи. Особенно те, в которых переплетались магия, судьбы и человеческие слабости. Казалось, он раздумывает о чём-то перед тем, как заговорить. Выбирает слова. Взвешивает последствия. — Я немало наслышан о нюансах проведения таких мероприятий, — начал он наконец, и его голос был ровным, почти академическим. — Связать две жизни воедино сложно в принципе. А если один из союза — чужак, да ещё и… сирота, сложность возрастает многократно. Ведь молодым требуется прежде всего одобрение глав их семей. А здесь у Саске-куна — пробел. Итачи бросил на него острый, как лезвие, взгляд. Слово «сирота» резануло слух, напомнив о том, что он пытался забыть — о ночи, когда их клан пал, о родителях, которые смотрели на него из иллюзии, созданной им же самим. Орочимару, уловив этот взгляд, чуть склонил голову набок — жест полуизвинения, полупризнания своей бестактности. — Но вместо погибших родителей есть старший брат, — поправился он. — Кровный родственник, которого Саске-кун ценит и с которым он связан нерушимо. Не только узами крови, но и… тем, что они пережили вместе. Тем, что прошли через ад и вышли с другой стороны. Он сделал паузу, и его жёлтые глаза встретились с тёмными глазами Итачи. — Если понадобится благословение наставника… то я здесь, — добавил он, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучало что-то, похожее на искренность. — Саске-кун — мой… — он запнулся, подбирая слово, — самый талантливый ученик. Несмотря на всё, что было между нами. Несмотря на его ненависть. Несмотря на то, что он превзошёл меня и ушёл своим путём. Я горжусь им. И если моё слово что-то значит — я готов его дать. Настоятель, до этого молчавший, поднял брови. В его глазах мелькнуло удивление — смешанное с недоверием. — Это так? — спросил он, глядя на Орочимару. — Я чувствовал между вами напряжение. Вы говорите о нём с… уважением. Но я помню, как он смотрел на вас в день прибытия. Как зверь на охотника. — Верно, — кивнул саннин, и в его улыбке мелькнуло что-то похожее на грусть. — Он довольно колюч, как остальные уже заметили. Но я привык к этому. За колючей бронёй Вал-кун рассмотрел нежное сердце. А я… — он развёл руками, — я рассмотрел потенциал. И талант. И силу, которую можно направить не на разрушение, а на созидание. Саске-кун этого пока не понял. Но, возможно, когда-нибудь поймёт. Вальмонт, слушавший эту тираду с нарастающим нетерпением, вздохнул. — Орочимару-сама, — перебил он, и в его голосе прозвучала усталая просьба, — что там насчёт варианта? Варианта, как всё это… распутать. Не философствуйте. Не анализируйте наши характеры. Просто скажите — есть способ? И какой? Орочимару повернулся к нему, и его лицо стало серьёзным. Он посмотрел на Вальмонта, затем на Итачи, затем на мастера Кана. — Есть, — сказал он коротко. — Но он потребует от всех троих — от тебя, Вал-кун, от Саске-куна и от Итачи-куна — того, чего вы, возможно, не готовы дать. — Чего именно? — спросил Итачи, и его голос был ровным, но внутри напряглась каждая клеточка. — Признания, — ответил Орочимару. — Публичного признания. Не того, что вы любите друг друга — это и так все видят. А того, что вы… трое. Не двое. Что связь, которая существует между Вал-куном и Итачи-куном, — это не помеха браку. Это его часть. Неотъемлемая. И если вы попытаетесь её отрицать, прятать, делать вид, что её нет, — ритуал не сработает. Звёзды не примут фальши. Он сделал паузу, давая словам осесть. — А если вы примете её, — продолжил он, — включите в ритуал… то брак состоится. И будет крепче, чем если бы вы пытались строить его на песке притворства. Настоятель покачал головой, но не возразил. Он слушал. — Что значит «включить в ритуал»? — спросил Вальмонт, и в его голосе звучало напряжение. — Очень просто, — Орочимару развёл руками. — На халди, на сангите, на всех свадебных обрядах — Итачи-кун должен быть рядом. Не как свидетель, не как гость. А как… третий участник. Не жених, нет. Но и не посторонний. Как связующее звено. Как мост между вами и Саске-куном. Как тот, кто держит вас вместе — и кого вы держите. Итачи почувствовал, как внутри него что-то оборвалось — и в то же время встало на место. «Третий участник. Не жених. Но и не гость. Как связующее звено. Как мост. Как тот, кто держит их вместе». Он посмотрел на Вальмонта. Синеволосый стоял, опустив плечи, и в его глазах читалась буря. Он не ожидал такого предложения. Не готов был к нему. И в то же время… в то же время, казалось, он уже знал, что это единственный выход. — Это… слишком, — выдавил Вальмонт. — Саске… он не поймёт. Он решит, что я… что мы… — Что вы его предаёте? — закончил Орочимару. — Возможно. Но если он умён — а он умён, Вал-кун, ты это знаешь, — то поймёт. Поймёт, что это не предательство. А честность. Честность перед собой, перед вами, перед Итачи-куном. И перед звёздами, которые видят всё. Итачи молчал. Его мысли метались, как змеи в банке. Он вспомнил слова старейшины Кана: «В семье принца может быть второй ребёнок. От тебя». Вспомнил намёки Аглаи: «Семья может расти и иначе. Не только вширь, но и вглубь». Вспомнил сплетни слуг: «Держит двух женихов про запас». И теперь — слова Орочимару: «Ты должен быть рядом. Как связующее звено». «Они все говорят об одном, — понял он с внезапной, кристальной ясностью. — О том, что мы с Вальмонтом связаны. Что эта связь реальна. Что её нельзя игнорировать. Что она — часть нашей судьбы. И что если мы попытаемся её отрицать — мы потеряем всё. А если примем — обретём нечто большее, чем просто брак. Обретём семью. Настоящую. Такую, какой её никто не строил, но которая имеет право на существование». — Я согласен, — сказал он, и его голос прозвучал тихо, но твёрдо. Вальмонт резко повернулся к нему. — Если Саске согласится. Если Вальмонт согласится. Если это единственный способ провести халди и спасти свадьбу — я буду рядом. Не как жених. Как брат. Как друг. Как… как связующее звено. Как вы сказали. Он посмотрел на Орочимару. — Но вы должны дать слово, Змей, — добавил он, и в его голосе зазвучала сталь. — Вы не будете использовать эту ситуацию для своих экспериментов. Вы не будете вмешиваться. Вы будете только наблюдать — если вам так хочется. Но не трогать. Не влиять. Не подталкивать. Потому что это наша жизнь. Наша семья. И никто — даже вы — не имеет права ею манипулировать. Орочимару посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Затем медленно кивнул. — Даю слово, Итачи-кун, — сказал он, и в его голосе впервые за всё время не было иронии. — Клянусь своей жаждой знаний — я не буду вмешиваться. Только наблюдать. И, возможно, восхищаться. — Он усмехнулся уголками губ. — Редкие создания — вы. Все трое. Редкие и… прекрасные. Настоятель, слушавший всё это, тяжело вздохнул. — Если вы согласны — я не против, — сказал он. — Ритуал допускает присутствие третьего связующего. Главное — чтобы это не нарушало гармонии. Чтобы все трое были в согласии. Без лжи. Без притворства. Без внутреннего сопротивления. Вальмонт перевёл взгляд с настоятеля на Итачи, затем на Орочимару. — Я… — начал он и замолчал. В его глазах читалась борьба — между тем, что он хотел, и тем, что было возможно. Между его любовью к Саске и его связью с Итачи. Между страхом потерять и надеждой обрести. — Мне нужно подумать, — закончил он. — Мне нужно поговорить с Саске. Когда он вернётся. Он подошёл к Итачи, забрал у него Сири — осторожно, как самую драгоценную ношу. Малыш, почувствовав отца, прижался к нему, уткнувшись носом в шею. — Мы сейчас идём готовиться к халди, — сказал Вальмонт, глядя на настоятеля. — Перенесите на час, если нужно. Но мы будем. Все. Трое. Если Саске согласится. Он повернулся и, не оглядываясь, пошёл к выходу из храма. Сири на его руках обернулся и посмотрел на дядю — долгим, серьёзным взглядом, как будто хотел что-то сказать. Но промолчал. Только помахал ручкой. Итачи остался стоять на месте, глядя им вслед. Внутри него бушевал ураган — из надежды, страха, нежности и боли. Он не знал, согласится ли Саске. Не знал, сможет ли сам пройти через то, что предлагал Орочимару. Но знал одно: он не отступит. Потому что отступать было некуда. Потому что эти люди — этот колючий дикобраз и этот уставший, но не сломленный принц — стали его семьёй. И он будет защищать их. Даже от самих себя. Даже от собственных страхов. Даже от всего мира, который был против них. Потому что он — Итачи Учиха — больше не был один. У него было ради чего жить. И умирать — тоже. Но жить хотелось больше. Проводив взглядом Вальмонта — его прямую спину, бережно прижатого к груди Сири, который уже начинал клевать носом, утомлённый утренними событиями, — Итачи остался стоять на месте. Каменные плиты пола храма холодили ступни через тонкую подошву обуви, воздух пах ладаном и старым деревом. Где-то в углу тихо потрескивал священный огонь, отбрасывая на стены пляшущие тени. Орочимару не спешил уходить. Он повернулся к старшему Учихе, и его жёлтые глаза — в полумраке храма они казались почти золотыми — смотрели пристально, пронзительно, как будто пытались заглянуть в самую глубину души. — Ведь ты понимаешь, Итачи-кун, — произнёс саннин, и его голос стал тише, почти интимным, как будто он делился великой тайной, — что третий в союзе, признанный двоими, это не просто дядя ребёнка или брат жениха. Да? Итачи хотел обрубить его. Хотел прервать, сказать что-то резкое, холодное, что поставило бы Змея на место. Но слова застряли в горле. Потому что Орочимару говорил правду. Ту самую, которую Итачи гнал от себя все эти дни. Которую прятал в самый дальний угол сознания, заваливая логикой, долгом, самоотречением. — А дальше, — продолжал саннин, не дожидаясь ответа, — сам решишь, насколько близко подойдёшь. И любые действия уже не будут противоестественным нарушением брачных клятв. Я прав, настоятель? Итачи дёрнулся, готовый прервать эту опасную, скользкую тему, но мастер Кан, не открывая глаз, сидевший на подушке у священного огня, ответил: — Верно. — Он перебирал чётки, пальцы его двигались размеренно, ритмично, бормотал что-то на древнем наречии, явно погружаясь в медитацию. — А теперь позвольте продолжу. Я буду ждать всех участников здесь. Когда они будут готовы. С этими словами он замолчал, отгородившись от них невидимой стеной — стеной веры, ритуала, многовековой традиции. Его лицо стало безмятежным, как у статуи Будды, только губы продолжали шевелиться, творя молитву. Орочимару, получив подтверждение, удовлетворённо кивнул и снова повернулся к Итачи. К тому времени Вальмонт уже давно скрылся из виду — ушёл с ребёнком на руках, чтобы ждать Саске, чтобы думать. Готовиться к разговору, который мог изменить всё. «Видимо, он тоже понимает, — подумал Итачи, глядя на пустой дверной проём, где ещё секунду назад виднелась синяя голова Вальмонта. — Понимает, насколько расширится наш союз. Что «третий» — это не формальность. Не титул. Не роль. Это… жизнь. Наша общая жизнь, которую теперь нужно строить заново, с учётом всех». — Любые действия, — Орочимару намеренно растягивал слова, смакуя каждую букву, — уже не будут противоестественным нарушением. Вы слышали, Итачи-кун. Настоятель подтвердил. Я, разумеется, говорю о плотской связи. О том, что вы и Вал-кун… — он сделал паузу, наслаждаясь напряжением, — можете быть близки. Без чувства вины. Без оглядки на брата. Без страха, что это разрушит брак. Потому что брак, если всё получится, будет включать в себя эту связь. Как часть целого. Не как измену, а как… дополнение. Итачи молчал. Внутри него бушевал ураган — из ярости, стыда, желания ударить, убежать, спрятаться. Но внешне он оставался спокоен, как гладь озера в безветренный день. Только пальцы чуть сжались в кулаки, и на скулах заиграли желваки. «Плотская связь, — повторил он про себя, и эти слова отозвались в груди острой, почти физической болью. — Он говорит об этом так легко, как о погоде. Как о покупке в лавке. Выбрать — взять — получить удовольствие. Не понимает. Не может понять, что для нас… для меня… это не про удовольствие. Это про нечто большее. Про то, что я даже себе боялся признать». Он вспомнил их разговор на веранде, когда Вальмонт смотрел на него, и в его глазах была такая усталость и такая надежда, что Итачи захотелось обнять его, прижать к себе, сказать: «Всё будет хорошо, я рядом». Но он не сделал этого. Потому что боялся. Боялся своих чувств. Боялся, что они разрушат то, что уже с таким трудом построено. Боялся, что Саске не поймёт. А теперь Орочимару говорит: «Это не будет изменой. Это будет частью союза. Узаконенной, благословлённой свыше частью». — Ты думаешь, это так просто? — наконец выговорил Итачи, и его голос был глухим, сдавленным, как будто каждое слово приходилось выдавливать через силу. — Взять и… признать. Принять. И жить дальше, как ни в чём не бывало. Орочимару покачал головой. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание — или, по крайней мере, на уважение. — Я не думаю, что это просто, Итачи-кун, — ответил он. — Я вообще редко думаю о том, что просто. Меня интересует сложное. Запутанное. То, что требует напряжения всех сил. Вы — именно такой случай. И Вал-кун — такой. И Саске-кун — такой. — Он сделал шаг назад, давая Итачи пространство. — Но у вас есть то, чего нет у многих. Шанс. Шанс построить нечто новое. Небывалое. То, что не впишется ни в какие рамки. Но будет вашим. Он развернулся и направился к выходу, но на пороге остановился и обернулся. — Я не буду торопить вас, Итачи-кун, — сказал он тихо. — И не буду давить. Но запомните: время — это ресурс, который нельзя восполнить. Если вы упустите этот момент — потом можете жалеть всю жизнь. А я не хочу видеть, как талантливейшие люди тратят свои жизни на сожаления. Он вышел, и его шаги быстро затихли в коридоре. Итачи остался один в храме. Только он, священный огонь и мастер Кан, который продолжал бормотать молитвы, не обращая на него внимания. «Любые действия не будут нарушением, — мысленно повторил Итачи, глядя на пламя. — Значит, то, что я чувствую, когда Вальмонт рядом… когда он смотрит на меня… когда он кладёт руку мне на плечо… это не грех. Это не предательство Саске. Это… часть нас. Троих». Он вспомнил то мгновение в пещере у источника, когда Вальмонт упал, а он подхватил его, прижал к себе, чувствуя, как бьётся его сердце. Мог ли он тогда представить, что это приведёт к чему-то большему? Что этот момент станет началом чего-то, что изменит их всех? «Саске, — подумал он о брате. — Что ты скажешь, когда узнаешь? Когда поймёшь, что мы с Вальмонтом… связаны. Не так, как вы. Иначе. Но не менее сильно. Простишь ли ты? Примешь ли? Или отвернёшься, как от отвергнутого?» Он не знал ответов. Знал только, что должен быть честным. С собой. С Вальмонтом. С Саске. Иначе всё, что они строили, рассыплется в прах. Он повернулся к настоятелю, который сидел неподвижно, словно изваяние. — Мастер Кан, — сказал Итачи. — Когда начнётся халди — я буду там. Рядом с Вальмонтом. И с братом, если он успеет. Как связующее звено. Как вы сказали. Кан открыл глаза и посмотрел на него. В его взгляде не было осуждения — только спокойное, буддийское принятие. — Да будет так, — ответил он. — Пусть звёзды укажут вам путь. Итачи кивнул и вышел из храма. Навстречу свету. Навстречу новому дню. Навстречу своей судьбе — какой бы она ни была. Искать Вальмонта долго не пришлось. Казалось, внутреннее чутьё — или просто логическое мышление, подсказавшее, куда мог направиться синеволосый, чтобы собраться с мыслями, — привело Итачи обратно во дворец. Но не внутрь, а по тенистой тропинке, петляющей между старыми деревьями, к стоящей в глубине сада мраморной беседке. Она была восьмиугольной формы, меньшего диаметра, чем храм, но по архитектуре неуловимо напоминала его — те же пропорции, та же лёгкая устремлённость вверх, те же резные колонны, поддерживающие лёгкую крышу. Внутри беседки стояли удобные деревянные скамейки по краям, можно было просто сидеть или стоять, укрываясь от дождя или солнца. Сейчас утреннее солнце ещё не поднялось высоко, и прохладный воздух сада был напоён запахом цветов и влажной земли. И вновь Вальмонт был не один. Перед ним стояли сестры — Шенби, скрестившая руки на груди и хмурившаяся с видом человека, который привык решать проблемы, а не обсуждать их, и Эллина, вздыхавшая с выражением «ну вот опять» на лице. Итачи остановился у входа в беседку, не решаясь войти — не потому, что его не пускали, а потому, что разговор был семейным. Но Вальмонт, заметив его, лишь чуть приподнял бровь и кивнул — мол, заходи, ты не чужой. Итачи сделал шаг вперёд, остановился у колонны, прислонившись плечом к прохладному мрамору, и приготовился слушать. — Опять дядя упёрся, — вздохнула Эллина, поправляя выбившуюся из причёски прядь. — Может, поговорить с ним? — А смысл? — хмыкнула Шенби, и в её голосе прозвучала усталая, почти обречённая решимость. — Мы не можем ни уговорить, ни приказать ему. Только игнорировать, что, впрочем, тоже возможно. — Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Ведь ты женишься на представителе другого мира. И по нашим обычаям, совершаешь переход. Мы можем провести свадьбу не по нашим, а по тем обычаям, что в Конохе. И там всё намного проще! Двое идут к алтарю, их женят, Каге благословляет союз. Конечно, наши старейшины могут поспорить за право проведения церемонии, но тут всё просто: глава семьи — тётя Диана. Она с готовностью всё сделает. Без длинных обрядов с многоступенчатой подготовкой. Итачи, слушая, отметил про себя, что Шенби — прирождённый стратег. Она не просто предлагала решение, она просчитывала последствия, взвешивала риски, искала пути обхода препятствий. Будущая правительница Сирении действительно будет достойна своего титула. — Это, конечно, неплохая идея, — отозвался Вальмонт, и в его голосе звучала усталость. Он держал Сири на руках, малыш уже почти спал, только иногда приоткрывал глаза, чтобы убедиться, что мир никуда не делся. — Но старейшины могут не принять союз. А мне бы не хотелось начинать семейную жизнь с войны с ними. — Какая разница? — Шенби повела плечом — жест, полный пренебрежения. — Когда нам их мнение было важно? Они явно воспринимают терпимость тёти за слабость, вот и наглеют потихоньку. Стоит напомнить о силе главной семьи! — В её глазах мелькнул опасный огонёк. — Вдобавок, ты не останешься же на Северном берегу после свадьбы. Уедешь на остров, или в мир шиноби, или ещё куда. Их власть над тобой — иллюзия. Вальмонт покачал головой. В его жесте не было несогласия — скорее, понимание того, что Шенби права, но правота эта не решает главной проблемы. — Мне, конечно, на мнение старейшин может и наплевать, — сказал он тихо. — Вдобавок, я никогда не стану в их глазах достойным или… безопасным. Сама помнишь то предсказание? — Он вздохнул. — Дело в другом. Какую основу я оставлю для Сираннона? Пройдёт время, сын вырастет. И мне не хочется оставлять за спиной сожжённые мосты, чтобы ему потом было некуда вернуться. «Он думает о будущем, — понял Итачи. — Не о себе. Не о нас. О сыне. О том, какой мир мы оставим ему. О том, будет ли у него дом — настоящий, безопасный, где его примут, а не будут терпеть. Вот что движет Вальмонтом сейчас. Не упрямство старейшин. Не сплетни слуг. Даже не наши с Саске тайны. А этот маленький тёплый комочек на его руках». Сестры переглянулись. В их взглядах мелькнуло что-то — понимание, уважение, может быть, грусть. Затем Шенби заговорила первой. Голос её был мягче, чем раньше, но в нём чувствовалась сталь. — Даже если все старейшины острова и берега будут против тебя, эти два места всё равно останутся твоим домом, — сказала она. — Придёт время — мне хочется, чтобы оно пришло как можно позже, — но когда-нибудь я стану правительницей Сирении. А Орион — главным здесь. И поверь мне — никто из нас не будет выгонять тебя и не посмотрит косо. — Она сделала паузу, и её глаза сузились. — Вдобавок, если кто из них посмеет что-то лишнее сказать или подумать, столкнётся с моим гневом. — Ого! — ахнула Эллина, её глаза округлились от восхищения. — Казнишь недовольных? Девушка явно представила сестру во всём царственном величии — с короной на голове, с мечом в руке, с выражением «я сказала» на лице. Шенби усмехнулась — не зло, а скорее, с лёгким сожалением. — Ну, казни на острове запрещены законом, — улыбнулась она. — Но изгнать можно. Остров большой. Места всем хватит. А тем, кто не может держать язык за зубами, лучше жить подальше от дворца. - Она перевела взгляд на Вальмонта. — Почему мы не проведём простую свадьбу? По-коноховски? Никто же не спросил, как хочет сам жених Саске жениться? Ему-то никуда не упали наши обычаи! Вот почему он стирает мехенди и, скорее всего, большой кунай положил на халди. «Она права, — подумал Итачи. — Мы действительно не спрашивали Саске. Не спросили, хочет ли он всех этих ритуалов. Не спросили, что для него значит свадьба. Мы просто… включили его в свою игру. И удивились, когда он начал играть по своим правилам». Он посмотрел на Вальмонта. Синеволосый стоял, опустив плечи, и в его глазах читалась борьба. Он признавал правоту Шенби. Он понимал, что его брак, его семья, его будущее — всё это требует пересмотра правил. Но он был слишком привязан к традициям, к земле, к людям, чтобы просто взять и отбросить всё это. «Это да, — признал про себя Вальмонт, и Итачи словно услышал его мысли. — Я не спрашивал, какую именно свадьбу бы он хотел. Однако все эти церемонии не только ради нас. Они ради будущего сына. И слова мастера Кана открывают нечто иное в нашем союзе. Что всё равно потом всплывёт, неважно, какую свадьбу мы проведём». Итачи понимал это лучше других. Ритуалы — это не просто формальности. Это мосты между мирами, между прошлым и будущим, между людьми и теми силами, что правят их судьбами. Их нельзя отбросить, не разрушив что-то важное. Но и слепо следовать им, когда они идут вразрез с жизнью, с чувствами, с правдой — тоже нельзя. Шенби, видимо, устав от затянувшегося молчания, хмыкнула. — В любом случае, это не конец, — сказала она. — Дождёмся возвращения дикобраз-куна и узнаем, насколько острые у него иглы. Может, он сам захочет простой свадьбы. А может, предпочтёт наши обряды — но тогда пусть перестанет их саботировать. — Он не саботирует, — тихо сказал Вальмонт. — Он… не понимает. Для него эти ритуалы — чужие. Он не вырос с ними. Он не знает, что они значат. И вместо того, чтобы объяснить, мы просто… требуем. И обижаемся, когда он не подчиняется. Эллина вздохнула и, подойдя к брату, потрепала его по плечу. — Всё наладится, — сказала она с той уверенностью, которая бывает только у тех, кто верит в хэппи енд. — Вот увидишь. Саске вернётся. Мы проведём халди. А потом — свадьбу. Какую-нибудь. И всем будет хорошо. Особенно если мы перестанем нервничать и дадим всему идти своим чередом. Вальмонт посмотрел на неё — долгим, полным нежности и грусти взглядом. — Ты всегда была оптимисткой, — сказал он. — Даже когда всё шло не так. — А что мне оставалось? — фыркнула Эллина. — Плакать? Нет уж. Лучше сделать вид, что всё хорошо, и тогда, возможно, оно действительно станет хорошо. Итачи, слушавший этот разговор, почувствовал, как внутри него отпускает последнее напряжение. «Они справятся, — подумал он. — Несмотря на всё — на сплетни, на старейшин, на сомнения, на тайны — они справятся. Потому что они — семья. И они вместе». Он отлепился от колонны и шагнул в беседку. — Вальмонт, — сказал он тихо, и все повернулись к нему. — Мне нужно с тобой поговорить. Наедине. — Он перевёл взгляд на сестёр. — Если вы не против. Шенби и Эллина переглянулись. В глазах старшей мелькнуло понимание, в глазах младшей — любопытство. Но они кивнули и, не задавая лишних вопросов, вышли из беседки, оставив их вдвоём. Принц подошёл к скамейке, осторожно усадил почти спящего Сири на мягкую подушку, придерживая его рукой. Малыш шмыгнул носом и перевернулся на бочок, продолжая спать. Сестры ушли вместе. Шенби, судя по направлению, направилась к воротам — видимо, решила забраться на стену или на башню, чтобы высматривать возвращение отряда, а может, просто хотела побыть одна, обдумывая услышанное. Эллина скрылась во дворце, её лёгкие шаги быстро затихли в глубине коридора. Остались только они вдвоём. Вернее, втроём — если считать Сири, который мирно посапывал на скамейке, укрытый от утренней прохлады краем отцовского плаща. В саду не было никого, даже вездесущие слуги куда-то исчезли — то ли готовились к халди, то ли просто чувствовали, что их присутствие здесь нежелательно. Подслушать разговор двух шиноби смог бы разве что третий шиноби. И то, если бы один из собеседников не был Учиха с его обострённым чутьём. Итачи некоторое время молчал, обдумывая, с чего начать. Но начинать не пришлось — Вальмонт заговорил первым. — Прости, — сказал он, и в его голосе звучала та самая усталость, которую Итачи замечал в нём последние дни. Не физическая — душевная. От необходимости постоянно оправдываться, объяснять, доказывать. — Когда ты проснулся и те наши… безмятежные первые дни в доме на берегу… кажется, это было самым идеальным моментом восстановления для тебя после долгого сна. Даже тот ремонт домов — ты сам говорил, что не против работать руками и использовать возможность тоже как часть выздоровления. Люди из квартала мастеров лишь оценивают твои умения, твой характер и желание помочь. Заслужить их уважение просто, и тебе это быстро удалось — в чём я не сомневался никогда. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Сири на скамейке чуть пошевелился, но не проснулся — только перевернулся на другой бок и засопел тише. — Единственное, чего мне не хотелось, — продолжил Вальмонт тише, — это впутывать тебя в интриги. Как я уже говорил, на острове и здесь, на берегу, мало чего происходит значимого. И люди годами варятся в однообразной жизни — для них каждый гость это целый мир с его историей. А уж гость от меня — тем более. Итачи слушал, не перебивая. Он стоял, прислонившись плечом к колонне беседки, и смотрел на Вальмонта — на его лицо, освещённое утренним солнцем, на его руки, лежащие на коленях. Каждое слово синеволосого отзывалось в груди чем-то тёплым и одновременно болезненным — как прикосновение к старой ране, которая уже затянулась, но ещё помнит боль. — Ведь я с трёх своих лет примерно являюсь для остальных источником проблем, спасителем или тем, на кого поглядывают с опаской, — продолжал Вальмонт, и его голос стал глуше, будто он рассказывал историю, которую давно носил в себе, но редко кому доверял. — Дело в том, что Аглая… лет пятнадцать назад, когда меня привезли с острова сюда после того инцидента… увидела меня по прибытию. И сказала: «Этот мальчик потопит остров». Итачи почувтил, как внутри него всё сжалось. «Потопит остров. Ребёнку, который только что потерял мать, который был напуган и одинок, — такое говорят. И запоминают. И помнят годами». — Потом она говорила многое другое обо мне, — продолжил Вальмонт, и в его голосе появилась горькая усмешка. — О силе голоса, которую я унаследовал от матери. О стихии хаоса, живущей внутри меня. О том, что я стану ветром перемен для этих мест, несу в себе боль и обиду от потери матери, но также — желание любить. Однако люди, как бывает, лучше всего запоминают лишь первую часть. И с тех пор строят разные догадки — начиная от того, что я своими песнями однажды не успокою океанские воды, а наоборот, вызову цунами, и волна смоет остров. И до самых диких теорий, которые даже повторять вслух не хочется. Он вздохнул, провёл рукой по лицу. — Конечно, это утихало со временем, потом снова разговоры продолжались. Когда я подрос и действительно показал силу голоса, меня отправили в Коноху учиться. Старшие превратили это в пользу, говоря о том, что среди сирен издревле рождаются люди, способные управлять стихией голосом, управлять мыслями других, даже возвращать жизнь умершим. Я не знаю, унаследует ли это Сири. Мне лишь хочется, чтобы у сына были близкие люди и тот дом, который я сам ищу. Кто знает, о чём я буду думать к своим двадцати? Ведь мама умерла в этом возрасте. «Мать умерла в двадцать, — повторил про себя Итачи, и его сердце сжалось от тоски. — Он растёт с этой тенью над головой. С мыслью, что его время может быть ограничено. Что он может не успеть. Не успеть вырастить сына. Не успеть построить дом. Не успеть… полюбить. Вот почему он так торопится. Вот почему он так хочет закрепить всё ритуалами, печатями, клятвами. Он боится, что завтра его не станет». — И ты поэтому взял с нас с братом обещание позаботиться о Сири? — спросил Итачи, и его голос был мягче обычного. — Помнишь тот день, на кухне? Вальмонт кивнул, не поднимая глаз. — Ага. — Он помолчал, потом продолжил: — Сам понимаешь, жизнь непредсказуема. Сегодня ты жив, завтра — нет. Большая семья, разветвлённые узы — это поддержка, уверенность, что своего не бросят. Тётя воспитала меня как родного — потому что очень любит мою умершую мать. И меня. Тётя и дядя с острова — также относятся ко мне. Это многих из окружения раздражает, ведь я с дядей Лайсергом из другой ветви, можно сказать. Мы не Зилоты, если так посудить. Он замолчал, будто сомневаясь, стоит ли продолжать. Но потом всё же заговорил снова. — Мать дяди Лайсерга — моя бабка, была двоюродной сестрой императоров-близнецов и императрицы Дианы. Дядя носит фамилию своего отца — Чампира. Я вообще Валерон — по фамилии своей мамы. Потому что дети у неё были от разных отцов. — Он улыбнулся — грустно, уголками губ. — Не запутался ещё? — Не запутался, — тихо ответил Итачи. Он понимал, куда клонит Вальмонт. Всё это — о корнях. О том, что значит быть «чужим среди своих». О том, что такое — не знать своего отца. — Это ещё я не знаю, кто мой собственный отец, — подтвердил Вальмонт, будто прочитав его мысли. — И такой судьбы я для Сири не хочу. Поэтому и думал провести традиционную свадьбу — чтобы закрепить статус моего сына как рождённого пусть не в союзе, но потом присоединённого к нему. Чтобы завтра те же сплетники, которых ты, наверное, уже слышал, не мололи чушь про сына. Они могут всё что угодно говорить обо мне — мне всё равно. Но не о Сири. — Он помолчал, потом добавил: — Ну и… кто знает, может, у нас получится создать семью. Пусть не обычную. Ведь брак двух мужчин в Конохе не примут официально. — Не примут, — согласился Итачи. — Однако все точно будут знать, с кем живёт Саске и кто его пара. К выбору спутника жизни шиноби относится серьёзно — тут ошибиться нельзя. И… — Мне совсем не хотелось, чтобы лорд Кан на острове и мастер Кан, его брат здесь, вливали тебе в уши разную высокодуховную чушь, — перебил его Вальмонт, и в его голосе прозвучало сожаление. — За это прости. Я не хочу, чтобы ты думал, будто должен на что-то пойти, связать свою жизнь со мной или нечто похожее. Я ведь спасал тебя не ради соединения с собой. Он повернулся к Итачи, и в его синих глазах — таких глубоких, таких беспокойных — читалась мольба о понимании. — Понимаю, между нами появились эти духовные узы. Я не отрицаю их. И мне, если признаться, стало спокойнее как-то. Словно ты… уравновешиваешь? Не было срывов давно. Даже тепло внутри. И то письмо… твоё письмо. — Он смутился, опустил глаза. — В нём прозвучало нечто большее? Итачи не ответил сразу. Он смотрел на Вальмонта — на его опущенные ресницы, на его сжатые губы, на то, как его пальцы нервно перебирают край плаща, укрывающего Сири. «Нечто большее, — повторил он про себя. — Да. Нечто, чего я сам до конца не понимаю. Нечто, что пугает меня и притягивает одновременно. Нечто, что я не могу выразить словами — только в письмах, только в тишине, только во взгляде, который дольше, чем нужно». — Дядя Симон предупреждал меня не проводить с тобой много времени, — продолжал Вальмонт, не дождавшись ответа. — Мол, я тебя так соблазняю. Но это ведь не так! А теперь… вон оно как повернулось. — Он вздохнул. — Мне совсем не хотелось не оставлять тебе выбора. Словно ты после пробуждения обязан быть со мной, с нами, без права построить собственную жизнь. Даже если решишь жить где-нибудь далеко в горах отшельником после всего пережитого. Итачи слушал, и каждое слово Вальмонта было как удар — не больно, но чувствительно. «Не оставлять выбора. Обязан. Словно ты должен». Он понимал этот страх. Понимал, потому что сам боялся того же — что его присутствие, его связь с Вальмонтом, его чувства — всё это будет воспринято как принуждение. Как долг, который он должен выплатить за своё спасение. — Вальмонт, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Ты не заставлял меня. Никогда. Ты дал мне кров, когда я был без сознания. Ты дал мне время, когда я очнулся. Ты не требовал благодарности, не ждал отдачи. Ты просто… был рядом. — Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. — И то, что между нами возникло — это не твоя вина. И не моя. Это просто… случилось. Как Сири. Как возвращение Саске. Как всё, что мы пережили. Он помолчал, подбирая слова. — Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, согласится ли Саске. Не знаю, смогу ли я сам принять то, что предлагает Орочимару. Но я знаю одно: я не чувствую себя обязанным. Я здесь — не потому, что должен. Я здесь — потому что хочу. — Он посмотрел Вальмонту прямо в глаза. — Хочу быть рядом. С тобой. С Саске. С Сири. Не как должник. Как… свой. Вальмонт поднял голову. В его глазах блестели слёзы — не от слабости, а от облегчения. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что сказал это. Я… я боялся, что ты… — Что я уйду? — закончил за него Итачи. — Нет. Не уйду. Я уже уходил однажды — и пожалел. Второго раза не будет. Он протянул руку и коснулся плеча Вальмонта — так же, как тот касался его в храме. Просто. Тепло. Без намёка на что-то большее. — Дождёмся Саске, — сказал он. — А потом… решим всё вместе. Как семья. Вальмонт кивнул, и на его губах появилась слабая, но настоящая улыбка. — Вместе, — повторил он. — Как семья. Сири на скамейке вздохнул во сне и улыбнулся — чему-то своему, малышовому, такому далёкому от взрослых проблем, но такому важному. И в этом вздохе, в этой улыбке была надежда. Надежда на то, что всё получится. Что они справятся. Вздохнув глубоко, с явным облегчением, Вальмонт поднялся со скамьи, решительно подхватывая задремавшего ребёнка. Сири пробормотал что-то недовольно — тоненько, по-детски, — но, открыв глаза и увидев дядю, стоящего рядом, отозвался своим обычным: — Ваа. — Да, золотой, — мягко ответил синеволосый, поправляя одеяльце. — Узнаем мнение главы семьи. Наверняка ей уже доложили о проволочках. Так втроём и отправились к императрице. Проходивший мимо Эрик с готовностью доложил, что её величество пьёт чай в малой гостиной у окна — там, где любила сидеть по утрам, глядя на сад. С ней была Эллина. — Кузина, видимо, передала уже своей матери новости, — заметил Вальмонт, шагая по коридору. — Правда, она не знает того, что слышали мы. Только общую канву. Итачи шёл рядом, держась чуть позади, и слушал. Внутри него после разговора в беседке было странное, непривычное спокойствие. Не то чтобы все вопросы разрешились — нет, они только множились. Но главное — он перестал бояться. Перестал бояться своих чувств, перестал бояться того, что скажут другие, перестал бояться будущего. «Что бы ни случилось, — подумал он, — мы справимся. Потому что мы вместе». На пути им встретился лорд Арно. Старейшина шёл из бокового коридора, заметно прихрамывая — сказалась ли усталость после долгой дороги, или просто возраст давал о себе знать. Увидев Вальмонта, он остановился, выпрямился и поклонился. — Первый принц! — воскликнул он. — Есть ли новости? Мои лошади, мой товар… — Операция по спасению украденного идёт полным ходом, — спокойно ответил Вальмонт, придерживая Сири, который начал вертеть головой, разглядывая нового человека. — Первые новости уже получены. Отряд Ориона и Саске нашли следы грабителей и движутся к месту укрытия. — Ох, от сердца отлегло, — вздохнул старейшина, и его лицо на мгновение расслабилось. Но тут же его цепкий, торговый взгляд скользнул по Вальмонту и Итачи, остановился на них, оценивающий и чуть настороженный. — Я слышал, с ритуалом возникли… сложности? Вальмонт не дрогнул. Его лицо оставалось спокойным, даже приветливым, но в голосе зазвучала та самая сталь, которая появлялась, когда он чувствовал давление. — Да. Я попросил настоятеля перенести начало халди, — ответил он ровно. — Всё же неправильно проводить ритуал без жениха. Саске согласился помочь вашей беде, хотя обременять гостя внутренними проблемами нашего двора было… неправильно. Последние слова он произнёс чуть медленнее, давая им впитаться. Итачи заметил, как дёрнулся старейшина — то ли от неловкости, то ли от осознания, что его манипуляция не осталась незамеченной. «Вот надо было тебе поднимать ему уши? — подумал Итачи, глядя на лорда Арно. — Кто знает, насколько ты связан со всей этой историей? Приехал как раз вовремя, привёз шкатулку, нанял воров… Или не нанял, но создал условия. А теперь ходишь, вздыхаешь, изображаешь скорбь». Он мысленно отметил, что лорда Арно не было в момент прибытия пары на Северный берег. Тот не мог знать, когда они приплывут точно — или мог? Если был в сговоре с теми, кто следил за ними, кто подбросил записку и цветок… Впрочем, доказательств не было. Только холодное чутьё шиноби, которое редко обманывало, но и не было уликой. Старейшина, ощутив недовольство в свой адрес, поспешил поклониться. — Простите, первый принц, — забормотал он. — Я не хотел… я лишь… моё почтение и уважение… я не имел в виду… — Всё хорошо, лорд Арно, — прервал его Вальмонт, и в его голосе прозвучало усталое великодушие. — Ступайте. Мы сообщим вам, когда появятся новости о вашем грузе. Тот ещё раз поклонился и поспешно удалился, его фигура быстро скрылась за поворотом. — Хитрый лис, — тихо заметил Итачи. — Да, — кивнул Вальмонт, глядя ему вслед. — Они все такие. Иначе в мире рынка и интриг не выживешь. — Он помолчал, затем добавил с досадой: — Просто взбесила его наглость. Саске из-за этого не позавтракал. Сразу подорвался и ушёл. Даже пирог, который я сунул ему в карман, не факт, что заметил. — Он импульсивен, — сказал Итачи, и в его голосе прозвучала не критика, а констатация факта. «И братом в этом плане легко манипулировать, — добавил он про себя. — К сожалению. Мы будем работать над этим. Но сейчас — не время». Действительно, стоило помахать красной тряпкой — и дикобраз, навострив иглы, убегал решать дела. Впрочем, Саске был смертоносно эффективен, ничего не забывал и вряд ли лорд Арно мог рассчитывать на его лояльность в будущем. Выходка старейшины уже была отмечена. И запомнилась. Они подошли к малой гостиной. Дверь была приоткрыта, и Итачи увидел императрицу — она сидела в кресле у окна, держа в руках фарфоровую чашку. Эллина расположилась напротив, на низком пуфе, и что-то тихо говорила матери. Увидев вошедших, она умолкла. Диана подняла глаза. Её взгляд — спокойный, всё понимающий, чуть усталый — скользнул по Вальмонту, по Итачи, по спящему Сири. — Садитесь, — сказала она, указывая на свободные кресла. — Рассказывайте. Вальмонт опустился на стул, устраивая сына у себя на коленях. Итачи сел рядом, чуть позади — не как равный, но и не как слуга. Как тот, кто имеет право быть здесь. Они рассказали о разговоре с мастером Каном. О словах настоятеля про духовную связь, про недостаток времени, проведённого с Саске, про необходимость признания. О предложении Орочимару — сделать Итачи «связующим звеном». Об угрозе переноса халди или даже срыва свадьбы, если они не найдут выхода. Диана слушала молча, задумчиво помешивая ложечкой чай. Её лицо оставалось непроницаемым, но Итачи заметил: она не удивилась. Совсем. Будто уже знала — или, по крайней мере, догадывалась — о том, что скажет настоятель. — Вон оно что, — наконец произнесла она, отставляя чашку на блюдце. — Видимо, не высосанный из пальца повод. Эллина уже доложила мне о новой активности среди слуг — они распространяют сплетни о бегстве нашего дикобраза. — Тётя! — вздохнул Вальмонт, и в его голосе прозвучала та самая смесь усталости и раздражения, которая появлялась, когда речь заходила о прозвище его жениха. — Ну хватит его так называть. Ему это не нравится. — Почему? — Диана улыбнулась — мягко, чуть лукаво, с той теплотой, которая чувствовалась только в кругу семьи. — Дикобраз — и есть. Наш колючий жених. Острый, опасный, но такой уязвимый внутри. Я права? Вальмонт не ответил, только покачал головой, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на смирение — мол, спорить бесполезно, всё равно не переубедишь. — Что важнее, — продолжила императрица, возвращаясь к делу, — вы решили между собой? Выслушали друг друга? Приняли замечание настоятеля? Или будете делать вид, что ничего не происходит? Вальмонт бросил в сторону Итачи смущённый взгляд — быстрый, почти виноватый, но в нём чувствовалась благодарность. Затем кивнул. — Решили. — Он сделал паузу, подбирая слова. — И это не то, о чём говорят слуги. Не «вместо одного — двух женихов». Не гарем. Это… — он запнулся, — это нечто другое. Сложное. Но мы… мы приняли. По крайней мере, я принял. И Итачи-сан — тоже. Диана посмотрела на Итачи. В её взгляде не было осуждения — только спокойное, мудрое понимание. — Верно, — сказала она. — Хотя многие сравнивают тебя, Вальмонт, с императором Лианом, тоже обладавшим правом голоса. Вот и говорят: мол, ты, как и он, вправе завести гарем из прекрасных гурий вместо одного партнёра. — Она усмехнулась, и в её глазах мелькнул озорной огонёк. — Но мы-то знаем, что это не так. Итачи слушал, и внутри него всё переворачивалось. «Гарем. Прекрасные гурии. Вот как они это видят. Вот какие параллели проводят. Ничего не понимая. Ничего не чувствуя. Просто перемалывают чужие жизни в жерновах своих сплетен». Он посмотрел на Вальмонта. Синеволосый сидел, опустив голову, и пальцы его, лежащие на спинке Сири, чуть дрожали. Не от страха — от сдерживаемого гнева. От обиды, которую он не мог выплеснуть, потому что это значило бы — опуститься до уровня сплетников. — Ваше величество, — сказал Итачи, и его голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Мы не собираемся никому ничего доказывать. Мы не будем оправдываться. Мы просто… сделаем то, что должны. Проведём халди. Сыграем свадьбу. Будем жить. А сплетни… сплетни останутся сплетнями. Кому-то нужно говорить, кому-то — слушать. Наше дело — не обращать внимания. Диана посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Затем медленно кивнула. — Хорошо сказано, Итачи-сан, — произнесла она. — Жаль, что не все так умеют — не обращать внимания. Но вы правы. Сплетни — это просто шум. Шум, который стихает, когда появляется что-то более интересное. А ваша свадьба, надеюсь, будет именно таким событием — более интересным, чем пересуды слуг. Она откинулась на спинку кресла, сложила руки на коленях. — Что касается халди, — продолжила она, — я поговорю с мастером Каном. Перенесём на вечер, если Саске не успеет к полудню. Но он успеет. Я знаю этого мальчика. Он не из тех, кто бросает своих. Вальмонт поднял голову, и в его глазах мелькнула надежда. — Вы думаете? — Уверена, — твёрдо сказала Диана. — Он любит вас. Он любит сына. Он не оставит вас перед алтарём. Это не в его характере. Она перевела взгляд на Итачи. — А вы, Итачи-сан, — спросила она, — готовы ли вы к тому, что вам предстоит? Быть «третьим» в этом союзе? Принимать на себя взгляды, сплетни, возможно — осуждение? Итачи посмотрел на неё — на эту женщину в чёрном, которая потеряла мужа, вырастила детей, правила берегом и оставалась при этом мудрой, тёплой, человечной. — Готов, — сказал он. — Не потому, что должен. А потому, что хочу. Потому что эти люди — он, Саске, Сири — стали моей семьёй. И я не позволю сплетням или косым взглядам разрушить то, что мы построили. Диана улыбнулась — широко, искренне. — Тогда, — сказала она, — будем готовиться к халди. Все вместе. Как одна семья. Странная, неправильная, ни на чью не похожая — но наша. И это главное. Она поднялась, отставляя чашку. — Идите. Приводите себя в порядок. Скоро начнём. А я пока поговорю с настоятелем. Пусть готовит место для трёх. Вальмонт поднялся, прижимая к себе Сири. Итачи встал следом. Они вышли из гостиной, и в коридоре, оставшись на секунду одни, остановились. — Ты как? — спросил Вальмонт тихо. — Нормально, — ответил Итачи. — А ты? — Страшно, — честно сказал синеволосый. — Но… почему-то спокойно. Словно всё идёт так, как должно. Итачи кивнул. — Так и есть, — сказал он. — Так и есть.