Часть 26
23 июня 2026 г., 12:34
Хоть время проведения ритуала было перенесено, подготовка всё равно продолжалась. И Итачи, проходя через внутренний двор, заметил, что кроме нужных для халди вещей — подушек, покрывал, благовоний — слуги принесли ещё и инструменты для нанесения мехенди. Тонкие деревянные палочки, баночки с пастой, маленькие шприцы без игл — всё было аккуратно разложено на подносе, покрытом бархатной салфеткой.
«Видимо, собираются рисовать на руке Саске новые узоры, если тот позволит, — подумал Итачи. — И… мне?» Он невольно посмотрел на свою руку. На сгибе ладони, там, где художники мехенди обычно наносят имена, появится имя Вальмонта? Та же вязь, те же символы, что и у брата? Или что-то иное — более подходящее для «связующего звена», как его назвал Орочимару? Вспомнились слова тех людей из квартала мастеров, когда он приходил туда работать над крышами. Итачи совершенно открыто называли «женихом первого принца». Или про них с братом говорили: «Ого, первый принц двоих женихов привёл». Сначала он отмахивался от этих слов, считал их простым невежеством, непониманием ситуации. Но теперь… теперь они обретали иной смысл.
«Жених, — повторил он про себя, и это слово отозвалось в груди странным, щемящим чувством. — Я никогда ранее не ассоциировал себя с этим. Со свадьбой, с подготовкой к духовным обрядам по традициям другого мира. Да и никогда не думал, что человек, выбранный Саске, отец его сына, станет настолько важен и для меня, Итачи. Настолько, что я буду готов стать частью их союза». Он вспомнил утро в беседке, разговор с Вальмонтом, его слёзы, его слова: «Я не хочу, чтобы ты думал, будто должен». И свой ответ: «Я здесь не потому, что должен. Я здесь, потому что хочу». И теперь, глядя на эти палочки и баночки, он понимал: «хочу» — это не просто слово. Это решение. Решение, которое меняет всё.
Распорядитель Эрик, заметив, что Итачи задержался взглядом на инструментах, подошёл к нему и с готовностью начал объяснять:
— Время проведения изменено, так что сейчас готовиться не обязательно. Будет время поесть и дождаться достопочтимого гостя-жениха. — Он говорил быстро, деловито, но с той ноткой удовольствия, которая появлялась у людей, занимающихся любимым делом. — Швеям уже известны ваши мерки, господин Итачи, так что одежду для обрядов вам подготовят быстро. Вам же самим предстоит за два часа до начала пройти медитацию, принять омовение, потом одеться в подготовленные вещи и прийти сюда, на задний двор. Как и остальным участникам. А дальше уже всё увидите сами — будет очень увлекательно.
Глаза Эрика довольно блестели. Он явно получал удовольствие от масштабной подготовки важных мероприятий, когда всё вокруг «на ушах», а он — руководит процессом. Итачи мог понять это чувство: сам он испытывал нечто похожее, когда планировал сложные операции в АНБУ. Только там ставки были другие — жизнь и смерть. А здесь — счастье. Или, по крайней мере, надежда на него.
— А сейчас позвольте откланяться, — Эрик поклонился. — Столько надо успеть!
— Распорядитель! Тут гирлянды принесли! — крикнули откуда-то слева.
— Распорядитель! Куда поставить кадки с растениями? — донеслось справа.
— Ох, идиоты! Нести аккуратнее, это же стекло! — рявкнул он, отбросив вежливый тон, которым пользовался при разговоре с гостями или хозяевами. Затем быстрым шагом удалился, на ходу отдавая распоряжения.
Итачи остался стоять, глядя ему вслед. Мысли его вернулись к другому — к тому, что могло омрачить этот праздник. «Не стоит забывать ещё Мию, — подумал он. — Она может что-то подмешать в субстанцию из глины. Или в напитки. Или в еду. Приворотные зелья, яды, наркотики — чего только не было в тех флаконах, которые перехватил Орочимару. И пусть он их подменил, но Мия об этом не знает. Она всё ещё думает, что её арсенал при ней. И если она попытается использовать его сегодня…» Он прервался. Просто мысленно перебрал варианты — как предотвратить, как нейтрализовать, как не допустить катастрофы. И тут его взгляд упал на Эллину. «Лисичка» бегала между слугами, отдавая распоряжения, что-то проверяла, поправляла. Итачи подошёл к ней.
— Эллина, — позвал он. — У меня к тебе вопрос. Очень важный.
Девушка обернулась, её зелёные глаза сверкнули любопытством.
— Что случилось? — спросила она, подходя ближе.
— Где смесь для халди? — спросил Итачи прямо. — Где её готовят и хранят?
Эллина мгновенно посерьёзнела. Она схватила его за рукав и, не говоря ни слова, потащила за собой, лавируя между сновавшими туда-сюда слугами.
— За этим мы следим! — прошептала она, почти выплюнув слова. — Прошлый раз такое было, не представляешь!
Они поднимались по лестнице на второй этаж, где находились личные комнаты императрицы и кабинеты. Эллина говорила быстро, тихо, оглядываясь по сторонам.
— Некто добавил в смесь афродизиак, — продолжала она, и в её голосе послышалась дрожь — не страха, а отвращения. — Ну, жениха после намазывания… как бы сказать… накрыло. Он начал орать что-то несуразное, потом срывал с себя штаны. Жуть полная! А у невесты была аллергия на тот компонент, что в афродизиаке. К ней вызывали лекарей.
Дальше свернули в коридор, где было тихо и безлюдно.
— Ну представь картинку, — Эллина даже зажмурилась на секунду, видимо, воспоминания об этом были ещё свежи. — Он орёт, детина под два метра, накаченный, её уносят на носилках. Меня вскоре увела мама, потому что в конце жених таки сорвал с себя штаны, представ перед всеми, ну ты понял, в чем именно, вернее, без чего. — Она вздохнула, открыла дверь, ведущую в ещё один коридор. — Вот мама велела готовую смесь для халди хранить в своём кабинете, как в самом безопасном месте. Но я всё равно поглядываю. Мало ли.
Она остановилась перед массивной деревянной дверью с бронзовыми петлями и резной ручкой. Вытащила из кармана связку ключей — тяжёлую, со множеством разных ключей — и, повозившись, открыла замок. Кабинет императрицы был просторным, светлым, с высокими окнами, выходившими на сад. В воздухе пахло цветами и старыми книгами. У стены, на специальном столике, обитом бархатом, стояла красивая глиняная чаша. Не та, о которой говорил лорд Арно — ту украли и ещё не вернули — а другая. Матовая, тёмно-зелёная, с выдавленным на боках орнаментом из листьев и цветов.
— Вот она, — сказала Эллина, подходя к столику. — Смесь для халди. Куркума, розовая вода, сандаловое масло — всё, что нужно. Я проверяла состав сама. Никаких добавок. — Она повернулась к Итачи. — Будешь охранять?
Итачи подошёл ближе, посмотрел на чашу. Смесь была густой, ярко-жёлтой, пахла пряностями и розами. На поверхности виднелись маленькие пузырьки воздуха — её перемешивали совсем недавно. «В прошлый раз добавили афродизиак, — подумал он. — В этот раз может быть что-то похуже. Яд, паралитик, то, что вызовет аллергию у кого-то из нас. Если Мия захочет действовать, она попытается добраться до этой чаши. Или до другой, которую принесут позже».
— Буду, — ответил он коротко. — Но не один. Ты и Шенби тоже должны знать, где она хранится и кто имеет к ней доступ.
Эллина кивнула.
— Я уже предупредила сестру. И маму. И Ориона — но он уехал, так что… — Она вздохнула. — В общем, мы начеку. А ты, если увидишь что-то подозрительное — сразу говори. Не геройствуй в одиночку.
Итачи чуть усмехнулся — уголками губ, почти незаметно.
— Не буду, — сказал он. — Обещаю.
Они вышли из кабинета, Эллина заперла дверь и спрятала ключи обратно в карман.
— Пойдём, — сказала она. — Нам ещё нужно переодеться и подготовиться. До халди осталось несколько часов. Саске, надеюсь, успеет.
— Успеет, — уверенно сказал Итачи. — Он всегда успевает. Когда это действительно важно.
Они спустились вниз, и Итачи, глядя на суету слуг, на украшенные платформы, на цветы и гирлянды, почувствовал, как внутри него просыпается что-то новое — не тревога, не страх, а странное, почти праздничное ожидание. Скоро начнётся халди. Скоро они станут чем-то большим, чем просто люди, собравшиеся вместе. Скоро их связь — странная, неправильная, ни на чью не похожая — получит благословение тех сил, что правят этим миром. Или не получит. Но они попробуют. Потому что это единственный способ стать семьёй. Настоящей. Навсегда.
***
Саске мчался назад, перепрыгивая с камня на камень, с тропы на тропу. Ноги работали автоматически, выверенным годами тренировок ритмом, но мысли были далеко — в шкатулке, прижатой к боку под плащом. Пешком он бежал недолго — слишком долго, слишком медленно. Времени оставалось в обрез, а полдень неумолимо приближался.
Он остановился на вершине холма, огляделся. Внизу расстилалась равнина, за ней — знакомые скалы, за которыми начинались земли Северного берега. До дворца оставалось ещё порядочно, если бежать — не успеть. Если лететь — не на чем. И тогда Саске вспомнил. Техники призыва отлично работали и в этом мире, видимо, также связанном с местом обитания призываемых животных. Он сложил печати, сосредоточился, и с громким хлопком, разметавшим траву и мелкие камни, перед ним появилась большая темно-красная змея. Её чешуя блестела на солнце, глаза горели знакомым, холодным умом. Змея не была его основным призывным животным, но подходила для скоростных перемещений — скользила по земле быстрее любой лошади, а на спине можно было сидеть, как в седле.
Саске запрыгнул на неё и змея рванула вперёд, и ветер засвистел в ушах, развевая плащ и волосы.Под мышкой, укрытой плащом, он держал шкатулку — тёплую, тяжёлую, словно наполненную не только вещами, но и временем. Его пальцы то и дело касались резьбы на крышке, и он мысленно сопоставлял вырезанный на ней символ с тем, который сам носил на спине футболки долгие годы. Веер для розжига. Круглый, с красной верхушкой и белым низом. Символ его клана. Символ его проклятия. Символ его семьи. И сейчас этот символ был на шкатулке — как материальное подтверждение всей полученной недавно информации об отце. Не просто слова, не просто слухи, а вещь. Осязаемая, реальная, принадлежавшая Фугаку Учиха.
«Хотя, — подумал Саске, глядя на мелькающие внизу камни и деревья, — символ мог быть и не уникальным. Учиха не используют нечто такое, чего нельзя придумать заново. Веер для розжига — в этом мире мог обозначать какую-нибудь организацию или местный клан с другим названием. Просто совпадение?» Но было нечто ещё, что вынуждало его прижимать шкатулку к себе и нестись вперёд, мысленно поторапливая змею. Когда он только коснулся предмета, то ощутил слабый отклик. Знакомой чакры. Чакры отца. Слабый, явно старый, едва заметный — как следы, что остаются в узких щелях пола после мытья. Как грязь, что темнеет в углах комнаты и под плинтусами. Следы, не затёртые другими прикосновениями даже за столько лет. Возможно, потому что шкатулки не касались другие шиноби с выраженной чакрой — только те, кто не оставлял следа. Только он, отец. И теперь — Саске.
Вот это давало стопроцентное подтверждение принадлежности. Отец касался шкатулки не раз. И, видимо, он же придумал замок — спереди на крышке были вырезаны маленькие три языка пламени. Такие же Саске видел на закрытых выдвижных ящиках в кабинете отца, на старом сундуке в кладовой их дома. Открывались подобные замки просто — активацией чакры. И активировать их мог лишь член клана. Проверять эту теорию Саске не стал — время гнало его назад, полдень почти пробил. Содержимое шкатулки они проверят уже на месте, все вместе. Заодно, может, станет ясно, зачем отец приезжал сюда? В поисках неизвестных членов клана? Выгодных сделок? Или чего-то ещё? Заморской второй жены? «Последнее — бред, — отмёл он эту мысль почти сразу. — Но вот невест для нас с братом он мог искать. Кто знает — может, выгодный брак открыл бы ему больше возможностей? Переворот в Конохе — дорогое удовольствие. Нужны были союзники, деньги, влияние. А династические браки — самый верный способ их получить».
Он хмыкнул — мрачно, безрадостно, но внутри что-то кольнуло. «Невесты. Для меня и Итачи. Интересно, кого он нам присмотрел? Дочь какого-нибудь лорда? Принцессу из другого мира? И что бы мы сказали, узнав об этом?» Вопросы, вопросы без ответов. Шкатулка молчала, только чакра отца слабо пульсировала под пальцами, напоминая о том, что время неумолимо. Минуты пролетали слишком быстро. Время — вот что было самым ценным сейчас. И его катастрофически не хватало.
***
На Северном берегу, на башне главных ворот, Шенби стояла, опершись руками о каменный парапет, и вглядывалась в равнину. Ветер трепал её тёмные волосы, выбившиеся из косы, но она не обращала внимания. Её глаза — зоркие, привыкшие к дальним дистанциям — сканировали горизонт, ища малейшее движение.
Оттуда, с этого направления, на Северный берег попадали гости из материка. Отсюда же ушёл Саске несколько часов назад, и сюда же должен был вернуться. Если успеет. Если не случилось ничего, что задержало бы его в пути. Вскоре к ней присоединился Вальмонт. Он был уже переодет — в простую светлую тунику и широкие штаны, в которых, видимо, собирался участвовать в халди. На руках он держал Сири — малыша тоже переодели в нарядный костюмчик, расшитый маленькими цветочками. Малыш был бодр, весел и, казалось, чувствовал всеобщее оживление.
— Мы умылись, поели и готовы к этому дню, — сказал Вальмонт, подходя к Шенби. Он посмотрел на сына и улыбнулся — мягко, чуть тревожно. — Будем ждать папу тут, да?
— Ваа! — радостно отозвался Сири, хлопая ладошками по отцовской груди. Он явно не понимал, что происходит, но чувствовал — что-то важное. Что-то, что заставило всех взрослых собраться на башне и вглядываться в горизонт.
— Пока мало что видно, — отозвалась Шенби, не оборачиваясь. Она кивнула вперёд, туда, где среди холмов виднелось едва заметное облачко — то ли дымок от костра, то ли пыль, поднятая ветром. — Кроме вон того. Но это может быть что угодно.
Вальмонт прищурился, пытаясь разглядеть. Сири тоже вытянул шею, подражая отцу, и замер, глядя вдаль. Через некоторое время к ним присоединился Итачи. Он поднялся на башню бесшумно, как тень, и встал чуть позади Вальмонта, положив руку на перила. Его лицо было спокойным, но в глазах читалось напряжение — тот, кто умеет ждать, знает, как трудно даётся это ожидание. Чуть поодаль, в тени колонны, стоял Орочимару. Саннин не вмешивался, не задавал вопросов, просто наблюдал — за их лицами, за жестами, за тем, как они смотрят на дорогу. Его жёлтые глаза горели любопытством, но он молчал.
Время шло. Солнце поднималось всё выше, и тени становились короче. До полудня оставалось всего ничего.
— Успеет? — спросила Шенби, не оборачиваясь.
Вальмонт не ответил. Он смотрел на горизонт, где уже можно было различить быстро движущуюся точку — кого-то, кто мчался с огромной скоростью.
— Успеет, — сказал Итачи, и в его голосе была уверенность. — Он всегда успевает. Когда это действительно важно.
— Ваа! — снова сказал Сири, и в этот раз в его голосе послышалось что-то похожее на нетерпение.
Точка приближалась. Вот уже можно было разглядеть тёмную фигуру на спине огромной змеи. Вот уже можно было узнать в ней Саске — его плащ развевался на ветру, волосы летели назад, и весь он был похож на стрелу, выпущенную из лука.
— Он здесь, — выдохнул Вальмонт, и в его голосе прозвучало облегчение.
— Мы видели, — ответила Шенби, и на её губах появилась улыбка.
Саске, не дожидаясь, пока змея остановится полностью, спрыгнул с неё на землю в нескольких метрах от ворот. Змея, фыркнув, растворилась в облаке дыма, а он быстрым шагом направился к башне. Под мышкой, прижатая к боку, — шкатулка. Вальмонт сбежал вниз по лестнице, навстречу. Сири на его руках радостно заверещал, увидев отца. Итачи остался наверху, но его взгляд — тёплый, понимающий — встретился со взглядом брата.
— Я нашёл её, — сказал Саске, подходя к Вальмонту. — Шкатулку.
— Вижу, — ответил Вальмонт, и его глаза блестели — то ли от ветра, то ли от слёз. — Ты успел.
— Я всегда успеваю, — хмыкнул Саске. И в его хмыке не было бравады — только усталая, но твёрдая уверенность. - Он протянул руку и коснулся щеки Сири. Малыш тут же ухватился за его палец и засмеялся.
— Папа пришёл, — тихо сказал Вальмонт. — Папа вернулся.
— Да, — ответил Саске. — И я никуда не уйду.
Он поднял голову и посмотрел на Итачи, стоявшего на башне. Их взгляды встретились, и в этом взгляде было всё — обещание, вопрос, надежда. Итачи кивнул. «Я здесь, — сказал он без слов. — Я с тобой. Мы справимся». Саске кивнул в ответ и шагнул вперёд — в объятия Вальмонта, в тепло сына, в новый день, который только начинался.
Под радостный гомон стражников — они что-то кричали, хлопали друг друга по плечам, явно радуясь, что всё обошлось, что жених вернулся, что скандала не будет — и под хмыканье Орочимару, который наблюдал за происходящим с высоты своего роста, сложив руки на груди. Саннин заметил, каким образом бывший ученик прибыл — призвав змею, огромную, тёмно-красную, что растворилась в воздухе, едва Саске спрыгнул на землю. И успел. Абсолютный перфекционист — причём успел не к самому полудню, а чуть раньше, что отметили все. Даже солнце, казалось, замерло на небе, давая ему эти драгоценные лишние минуты.
Кто-то из стражи побежал докладывать императрице, заодно давая повод для новых слухов — но на этот раз не о бегстве, а о возвращении. «Вернулся», «нашёл шкатулку», «примчался на змее» — слова мелькали в воздухе, как искры от костра. Саске не обращал на них внимания. Его взгляд был устремлён вперёд, на Вальмонта, на Сири, на Итачи, стоявшего на башне. Им предстоял сложный разговор. О шкатулке, о чакре отца, о предложении Орочимару, о халди, о будущем — обо всём, что накопилось за эти дни. Времени на это было достаточно из-за переноса церемонии. Но перенос был не только их заслугой — настоятель Кан, кажется, тоже хотел, чтобы всё прошло правильно, без спешки, без нервов.
В полном молчании двинулись назад, к покоям Вальмонта. Шли быстро, но без суеты — Саске впереди, Вальмонт с Сири следом, Итачи замыкал процессию. Даже Сири притих, чувствуя напряжение взрослых, и только вертел головой, разглядывая коридоры, которые уже успел изучить вдоль и поперёк. Лишь там, закрывшись от чужих глаз и ушей, могли спокойно обсудить свои дела. Вальмонт отпер дверь, пропустил всех внутрь, и дверь захлопнулась за ними, отсекая шум дворца, любопытные взгляды и шепотки слуг.
— Торопиться некуда, — сказал Вальмонт. — Церемонию перенесли на вечер. Что на мне одежда — не официальная. — Он кивнул на свою светлую тунику и широкие штаны. — Хотя, раз ты пришёл раньше, могут начать через час, кто знает. Посмотрим, как решит тётя, да и…
Он не договорил «сложно сказать, как будет после разговора. Может, он вовсе пошлёт нас далеко и надолго».
— Перенесли из-за меня? — спросил Саске, переступая порог их покоев. Он сразу заметил на столе небольшую металлическую треногу, на которой стояла кастрюлька. Внизу — угли на подставке, видимо, подогревают. Рядом — ещё что-то укрытое тканью, от чего тянуло запахом свежего хлеба. — Это что?
— Наш обед, — ответил Вальмонт, и в его голосе прозвучала лёгкая виноватость. — Попросил сюда принести. Ты не завтракал толком, а сегодня будет долгий день. — Он аккуратно «отодрал» сына от своего плаща — Сири, поддавшись всеобщему ажиотажу, вцепился в ткань маленькими пальчиками и что-то угукал, явно протестуя. — Дай отцу умыться и переодеться, Сири.
— Ваа! — твёрдо сказал малыш, не разжимая пальцев.
— Ненадолго, — Вальмонт легонько пощекотал ему бок, отвлекая. Сири захихикал, отпустил плащ и переключил внимание на Итачи, который как раз подошёл ближе и протянул к нему руки. — Он успел, видишь, какой у тебя отец? Молодец, да?
Сири, уже перекочевавший на руки дяди, серьёзно посмотрел на отца, потом на Саске, и важно кивнул, как будто действительно всё понял. Саске ощутил перемену между ними. Что-то изменилось, пока его не было. Не катастрофически, не враждебно — но воздух в покоях стал другим. Теплее, что ли. Спокойнее. Вальмонт не выглядел растерянным, Итачи не казался чужим. Они стояли рядом — не близко, но и не на расстоянии вытянутой руки, и в их позах читалась та самая, неуловимая согласованность, которая бывает у людей, переживших вместе нечто важное. «Что случилось? — подумал Саске, но спрашивать не стал. — Минимум час до церемонии — достаточно времени, чтобы во всём разобраться».
— Я достал шкатулку, — сказал он, оставляя её на столе — рядом с кастрюлькой, на видном месте. — Правда, отцовская.
Он не добавил больше ничего — ни про чакру, ни про замок, ни про свои догадки. Сначала — душ. Переодеться. Прийти в себя после погони. А потом — разговор. С этими словами он скрылся в спальне. Быстро скинул плащ, стянул пропотевшую футболку, встал под душ. Вода была тёплой — Вальмонт, видимо, позаботился и об этом. Мысль была неожиданно трогательной, и Саске позволил себе на секунду закрыть глаза, чувствуя, как вода смывает не только грязь и усталость, но и напряжение последних часов. Запахи еды из гостиной будили аппетит. В кастрюльке явно было что-то мясное — тушёное, с пряностями, пахнущее так, как умел готовить только Вальмонт. Саске почувствовал, как желудок согласно урчит. Он вытерся, натянул чистое — простые чёрные штаны, мягкую тёмную футболку. Волосы ещё были мокрыми, но это не страшно — к вечеру высохнут. Выйдя из спальни, он посмотрел сначала на шкатулку (лежит, ждёт), потом на кастрюльку (пахнет, манит), потом на Вальмонта и Итачи (сидят на диване, Сири ползает между ними с кубиком в руке).
— Пирог съел, — сказал Саске, и в его голосе прозвучала странная смесь благодарности и смущения. — Тот, который ты сунул в карман.
Вальмонт улыбнулся — мягко, без слов.
— Садись, — сказал он, пододвигая стул. — Поешь. А потом поговорим.
Саске сел. Взял ложку, наложил себе тушёного мяса с рисом. Ел быстро, но без жадности — как человек, который знает цену еде и времени. «Сначала — желудок, — подумал он. — Потом — разговор. Потом — халди. Потом — всё остальное». Он украдкой бросил взгляд на Итачи. Брат сидел на диване, поглаживая Сири по голове, и смотрел куда-то в сторону — задумчиво, спокойно. В его лице не было той отчуждённости, которая была в первые дни. Он выглядел… своим. Не гостем, не чужим, не «запасным вариантом», как шептались слуги. А тем, кто имеет право быть здесь. Рядом.
Саске не знал, что произошло в его отсутствие. Но чувствовал — что-то важное. Что-то, что изменило баланс между ними. И сейчас, глотая горячее мясо и запивая его травяным чаем, он готовился услышать это. «Время есть, — повторил он про себя. — Минимум час. Успеем. Всё успеем». Вскоре к нему присоединились и остальные двое — оказывается, они не обедали ещё, ждали, пока он вернётся. Саске почувствовал укол совести: он мчался по холмам, глотал ветер, едва не опоздал, а они сидели здесь, перед остывающей едой, и ждали. Ждали его. Как всегда.
За столом царила несколько напряжённая атмосфера. Участники невольно переняли странный, но понятный обычай — «ничего важного за едой не обсуждать». Ели почти в тишине, обмениваясь лишь дежурными просьбами передать соль или согласием на предложение положить ещё. Даже Сири, устроившийся на коленях у Итачи, тихо жевал свою кашу, изредка поглядывая на взрослых.
Вальмонт терялся в догадках, с чего начинать разговор. Со шкатулки? Со слов настоятеля? Как отреагирует Саске? Взрывной характер «дикобраза» предполагал множество вариантов — от мрачного молчания до гневной отповеди. Среди них был и разрыв отношений с последующим желанием вернуться в Коноху. Вальмонт видел этот вариант, как чёрную тень на светлой стене, и старался не смотреть в ту сторону. «Однако и скрывать от него сказанное не вижу смысла, — думал он, размешивая ложечкой сахар в чае. — Это всё равно будет озвучено. Кем-нибудь. Когда-нибудь. Лучше сейчас, от меня, чем потом, от Орочимару или от слуг, которые обязательно пронюхают». Вспомнил слова настоятеля: «Связь между вами сильнее, чем с женихом». И внутри всё сжалось. «Может, мы просто пытаемся испечь хлеб из ещё не подошедшего теста? Жениться, толком не пожив вместе?»
Он задумался, глядя в чашку. «Да и зачем торопиться? Это я гоню события или потакаю дяде Симону? Ведь он изначально озвучил идею со свадьбой. Мол, Сири уже есть, надо всё разрешить, пока ребёнок маленький. Или он просто подловить хотел Саске, пока тот не уйдёт куда-нибудь в долгосрочную миссию?» Изначально та история со свадьбой началась вообще-то со свадьбы Наруто и Хинаты! Вальмонт получил приглашение, обрадовался возможности показать сына отцу, а потом… потом Саске неожиданно появился, вмешался, и теперь в Конохе наверняка готовятся поженить Хинату с Кибой, а Наруто радуется обретённой свободе. «Ему то ли Сай нравится, то ли Сакура, там уже дело десятое…» — вздохнул он про себя и осекся, встретившись глазами с Саске.
«Дикобраз» смотрел на него в упор. В его чёрных глазах — бездонных, колючих — читалось нетерпение. Казалось, он о чём-то догадывается и лишь ждёт, когда это будет озвучено. Вальмонт поёжился. После их ссоры, тех бешеных разборок, которые Итачи ещё не застал, ему очень не хотелось вновь «тыкать палкой в дикобраза», как он выражался про себя. Однако и молчание не лучший вариант. Саске ненавидел недомолвки и ложь. Он предпочитал правду — даже если она причиняла боль, даже если после неё хотелось крушить всё вокруг.
— Так, — неожиданно нарушил молчание сам младший Учиха, первым отложив палочки. Он отодвинул тарелку, обвёл всех взглядом — Вальмонта, Итачи, даже Сири, который жевал свою кашу с невозмутимым видом. — Шкатулка подождёт. Рассказывайте.
«Была не была!» — подумал Вальмонт, делая глубокий вдох. — «Я его всё равно очень люблю, и с этим никто и ничто не может поспорить».
Он глотнул чая — горького, почти остывшего — и начал рассказывать. Пересказал жениху весь разговор с настоятелем. Сначала — то, что было до прихода Итачи: слова мастера Кана о сложности брака между людьми из разных миров, о важности каждого обряда, о том, что мехенди стёрт, а без этого ритуал теряет силу. Потом — о том, что сказал Кан позже, когда Итачи уже был рядом: о духовной связи, которая возникла между ним и старшим Учихой за полтора года, о том, что Вальмонт и Саске не прошли через испытания вместе, не были рядом в трудные времена, а Итачи — был. Был в ментальном пространстве, был в доме, был у капсулы, держал Сири первым.
— Он сказал, — голос Вальмонта дрогнул, но он продолжил, — что между мной и Итачи… связь сильнее, чем между мной и тобой. Не потому, что я не люблю тебя. А потому, что мы с тобой… мы были порознь. Полтора года. И эти полтора года он был здесь. Не как возлюбленный. Как… часть. Как родной, которого я выбрал.
Он замолчал, боясь поднять глаза. В комнате стало тихо — даже Сири перестал жевать и уставился на отца, чувствуя напряжение.
— И предложение Орочимару, — продолжил Вальмонт, — сделать Итачи частью ритуала. Связующим звеном. Третьим в союзе. Чтобы брак состоялся. Чтобы звёзды не мешали. Чтобы всё… получилось.
Он замолчал, наконец, и только тогда поднял глаза. Саске сидел неподвижно. Его лицо было каменным — но не от гнева, а от усилия понять, осознать, принять. В его глазах метались мысли — быстрые, острые, как кунаи. «Духовная связь, — повторил он про себя. — Сильнее, чем со мной. Потому что мы были порознь. Потому что он был здесь. Потому что они прошли через то, что не прошли мы».
Посмотрел на Итачи. Брат сидел на диване, держа Сири на коленях, и смотрел в ответ — спокойно, без вызова, но и без тени вины. В его взгляде было что-то новое — не отстранённость, не холод, а… принятие? Ожидание? «Ты знал, — понял Саске. — Ты знал об этом. И принял. Не сбежал, не спрятался, не отказался. Ты… согласился быть третьим. Ради нас. Ради Вальмонта. Ради Сири. Ради… семьи». Он перевёл взгляд на Вальмонта. Синеволосый сидел, опустив плечи, и в его глазах застыл вопрос — нет, не вопрос, мольба. О прощении. О понимании. О том, чтобы он не ушёл, не захлопнул дверь, не сказал: «Я так не играю».
— И что ты думаешь? — спросил Саске, и его голос прозвучал ровно — без гнева, без крика, без той ярости, которой все от него ожидали. — Ты согласен на это? На то, чтобы он был… третьим?
Вальмонт кивнул.
— Если ты согласишься, — тихо сказал он. — Если нет — найдём другой способ. Или не найдём. И свадьбы не будет. Потому что без твоего согласия, без твоего участия… это не имеет смысла.
Саске молчал. Долго. В комнате было слышно, как потрескивают угли в подставке под кастрюлькой, как Сири сопит, перебирая игрушки, как бьётся сердце — его, Вальмонта, Итачи — в унисон, в тревожном, сбивчивом ритме.
— Я не буду врать, — наконец сказал он. — Мне это не нравится. Мне не нравится, что кто-то — даже настоятель, даже звёзды — указывает мне, как жить. Мне не нравится, что я был не рядом, когда был нужен. Мне не нравится, что Итачи… оказался ближе, чем я.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями.
— Но я не могу отрицать факты. Мы с тобой были врозь. Он — был. Он держал Сири, когда я даже не знал, что он существует. Он был в твоём ментальном пространстве, когда я думал, что ты забыл меня. — Он вздохнул. — И если это — цена за то, чтобы быть с тобой, за то, чтобы Сири рос в полной семье, за то, чтобы все эти сплетни и интриги перестали иметь значение… то я согласен. - посмотрел на Итачи. — Но при одном условии, — добавил он. — Ты будешь не «третьим». Не «связующим звеном». Не «запасным вариантом». Ты будешь… нашим. Частью семьи. Полноправной. Равной. — Он усмехнулся — горько, но в этой горечи не было злости, только усталое принятие. — Как бы странно это ни звучало.
Итачи поднял голову. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то — тепло, облегчение, благодарность.
— Спасибо, — сказал он тихо. — Я не подведу.
— Знаю, — ответил Саске. — Ты никогда не подводил. Кроме того раза, когда… — он запнулся, не договорив. — Но это уже не важно.
Вальмонт выдохнул — с облегчением, со слезами на глазах. Он протянул руку и накрыл ладонь Саске.
— Я люблю тебя, — сказал он. — Обоих. По-разному, но сильно. И я сделаю всё, чтобы вы никогда не пожалели о своём выборе.
Сири, почувствовав, что напряжение спало, радостно загулил и потянулся к отцу. Вальмонт взял его на руки, прижал к себе.
— Ну что, маленький, — сказал он, — будем готовиться к халди? Папа согласился. Дядя согласился. Все вместе.
— Ваа! — подтвердил Сири, и в его голосе слышалась такая уверенность, что все трое невольно улыбнулись.
— Тогда, — сказал Итачи, поднимаясь с дивана, — нам нужно переодеться. И поговорить с настоятелем. И… открыть шкатулку. Но это — после. Сначала — халди.
Саске кивнул. Он поднялся, подошёл к шкатулке, лежащей на столе, и коснулся её пальцем.
— Она подождёт, — сказал он. — А теперь — идём. Нас ждут.
Дальше Вальмонт говорил спокойнее, с явным облегчением — словно гора с плеч, когда самые страшные слова уже сказаны, а ответ получен. Он подробно объяснил братьям, как подготовиться к ритуалу. Благо на столике у двери покоев уже лежала аккуратно сложенная одежда — для четверых, ведь Сири тоже участвовал по-своему, как полноправный член семьи.
— Сначала омовение, — начал он, перебирая в уме последовательность. — Каждый принимает душ отдельно, смывает с себя всё — не только грязь, но и тревоги, сомнения, всё, что мешает. Потом — медитация. Вместе. В гостиной, у камина. Мастер Кан сказал, что это важно — чтобы мы настроились на одну волну. Чтобы наши чакры, такие разные, начали дышать в унисон.
Он взял в руки стопку мягкой, светлой ткани и разложил на спинке дивана.
— После медитации — одежда. Здесь одежда на халди. Свободные хлопковые штаны упрощённого кроя, специально для вас, — он кивнул на Итачи и Саске. — Обычно используются немного другие, потом увидите. Просто… видимо, решили применить классический крой с двумя штанинами, только широкие, чтобы вам было комфортно. Ведь в этом смысл ритуала — не в красоте одежды, а в том, что под ней.
— Мы будем лишь в этих штанах? — уточнил Итачи, беря в руки мягкую ткань.
— Ага, — кивнул Вальмонт. — С обнажённым торсом. — Он помолчал, затем добавил, обращаясь к Саске: — Для тебя тут ещё широкий белый халат с длинными рукавами. Чтобы на плечах лежал, открывая грудь, но прикрывая плечи. Обувь — кожаные сандалии. Сири тоже — штанишки белые и белая туника сверху. - Он взял маленький костюмчик и показал братьям. — Обычно белый здесь — цвет траура, — пояснил он, и его голос стал тише. — Но на церемонии это считается чистой основой, поверх которой будет добавлен новый цвет — цвет глины. Символ… начала. Чистого листа. Нового пути.
Вальмонт подошёл к Саске с его одеждой — халатом, штанами, сандалиями. В его глазах читалось смущение и какая-то виноватая надежда.
— Родной, — сказал он тихо. — Я понимаю твоё недовольство. Шенби говорила потом, что мы тебя и не спросили, как ты сам хочешь жениться. Предлагала отметить свадьбу по-коноховски. Мне такой вариант тоже импонирует. — Он запнулся, собираясь с мыслями. — Местные обычаи выбирал дядя Симон, у него и не было другого варианта, как у правителя. Однако… женимся-то мы. И жить нам — нашу собственную жизнь.
Он смутился, заправив синий локон за ухо — жест, который выдавал его волнение.
— По местной культуре свадьба ознаменует переход невесты в семью жениха. Можно сказать… я невеста. — Он усмехнулся — грустно, но без горечи. — Ну, сам понимаешь.
Саске слушал, не перебивая. В его чёрных глазах не было гнева — только внимательное, почти болезненное осознание. «Невеста, — подумал он. — Он готов назвать себя невестой. Ради меня. Ради того, чтобы подстроиться под наши традиции. Отказаться от своих, которые так важны для его статуса, для его семьи, для будущего сына».
— Однако одобрение старейшин поможет предотвратить разговоры о нашем союзе в будущем, — заметил Итачи, и его голос был спокоен, но в нём чувствовалась поддержка. — Ты ведь хочешь принятия. Не для себя — для Сири. Чтобы у него был дом, куда можно вернуться.
— Да, — кивнул Вальмонт, и в его глазах блеснула благодарность. — Но я понял, что не хочу этого ценой ущемления чувств отца Сири. — Он посмотрел на Саске — прямо, открыто, без тени лукавства. — Ведь я перехожу, можно сказать, в другую семью. А значит, можем больше внимания уделить именно вашим традициям, а не местным.
Саске молчал. Внутри него боролись два чувства — желание всё отменить, уйти, спрятаться от этой новой, незнакомой реальности, и понимание, что бежать уже поздно. Что он выбрал этот путь. Что он хочет этого пути — даже если он странный, даже если он требует жертв, даже если он делает его уязвимым. «Он готов быть невестой, — повторил он про себя. — Отказаться от своих традиций ради моих. Потому что любит. Потому что хочет, чтобы мне было комфортно. А я… я стирал мехенди, бесился, убегал на поиски шкатулки, едва не опоздал на халди. Я вёл себя как… как дикобраз. Колючий, злой, неблагодарный». Он взял из рук Вальмонта свою одежду — халат, мягкий, почти невесомый. Белый, как чистый лист. Как начало.
— Нет, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Не надо отказываться от своих традиций. Не надо называть себя невестой, если тебе это не нравится. — Он посмотрел Вальмонту в глаза. — Мы поженимся так, как принято здесь. Потому что это твой дом. Потому что твои старейшины должны принять наш союз. Потому что Сири должен знать, откуда он родом, и гордиться этим. — Он сделал паузу. — А я… я постараюсь быть более… сговорчивым. Не обещаю, что перестану быть колючкой. Но я не буду больше сбегать. И не буду стирать твоё имя с руки.
Вальмонт смотрел на него, и его губы дрожали — от облегчения, от неожиданной, острой благодарности.
— Правда? — спросил он. — Ты не против?
— Против, — честно ответил Саске. — Мне всё это не нравится. Но я люблю тебя. А когда любишь, иногда приходится делать то, что не нравится. — Он взял халат и положил его на спинку стула. — Так что давай уже готовиться. Пока я не передумал.
Итачи, стоявший у окна и державший на руках Сири, который уже начал клевать носом, тихо усмехнулся.
— Он прав, — сказал он. — Любовь — это не только радость. Это ещё и умение уступать. Идти на компромисс. Быть рядом, даже когда хочется убежать. — Он посмотрел на брата. — Ты делаешь успехи, Саске.
— Не начинай, — буркнул «дикобраз», но в его голосе не было злости. — Давайте уже собираться. Нас ждут.
Вальмонт улыбнулся — широко, счастливо, впервые за этот долгий, полный тревог день.
— Да, — сказал он. — Нас ждут.
Они разошлись по ванным комнатам — принимать омовение. Каждый в одиночестве, со своими мыслями. Саске стоял под душем, чувствуя, как вода смывает не только пыль дорог, но и остатки гнева, обиды, страха. Вальмонт в своей ванной медленно водил мочалкой по телу, успокаивая сердце, которое колотилось как птица в клетке. Итачи, закрыв глаза, слушал шум воды и думал о том, что они все вместе — странная, неправильная, ни на чью не похожая семья. И это было правильно.
После омовения они собрались в гостиной. Собрались у камина, где тихо потрескивали дрова, отбрасывая тёплый свет на белые стены. Сири, уже в своей белой тунике, сидел на коленях у Вальмонта и с серьёзным видом смотрел на огонь. Медитировали молча — каждый по-своему, но вместе. Без слов. Только дыхание — медленное, глубокое, синхронное. Чакры, такие разные, начинали переплетаться, тянуться друг к другу, искать общий ритм. Когда медитация закончилась, они оделись. В белое. Чистое, светлое, как новый лист. Саске накинул халат на плечи, чувствуя непривычную лёгкость ткани. Итачи поправил штаны, проверяя, не стесняют ли движения — не стесняли. Вальмонт застегнул последнюю пуговицу на тунике Сири и поднял сына на руки.
— Ну что, маленький, — сказал он. — Готов?
— Ваа! — бодро ответил Сири, и в его голосе слышалась такая уверенность, что все трое невольно улыбнулись.
— Тогда идём, — сказал Саске. — Нас ждут.
Они вышли из покоев — трое мужчин в белом и маленький четвёртый, — и направились навстречу вечеру, навстречу ритуалу, навстречу новой жизни. Странной, непривычной, ни на чью не похожей. Но — их. Только их. И это было главное.
В коридоре к ним подбежала Эллина, тоже уже нарядная — не в белом, ведь она не прямой участник, скорее гостья. Длинное платье с разрезами, под которыми виднелись лосины, цветовая гамма с жёлтой основой. Как уже объяснял Вальмонт, гости на халди отдавали предпочтение жёлтому цвету в одежде — цвету куркумы, цвету солнца, цвету новой жизни.
— Итачи! — без предисловий начала она, подойдя ближе. Зелёные глаза «лисички» были встревожены, а голос звенел от напряжения. — Итачи… я совсем забыла про кабинет! Забегалась с подготовкой, Шенби там на воротах ещё, ждала Ориона, он вернулся вот только что, ушёл докладывать. И совсем забыла проверять миску. Ты тоже забыл, да? Что теперь? А если она…
Остальные переглянулись. Вальмонт нахмурился, прижимая к себе Сири, который с любопытством разглядывал нарядную кузину. Саске нахмурился — он терпеть не мог быть не в курсе темы обсуждения. Его чёрные глаза, привыкшие контролировать всё вокруг, метнулись от Эллины к Итачи, от Итачи к Вальмонту.
— Что такое? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая стальная нотка, которая не терпела возражений.
Эллина повернулась к нему и смущённо хихикнула — её не пугал колючий нрав будущего зятя, скорее девушка боролась с искушением каждый раз поддразнить Саске. Хоть и не осмеливалась звать его «дикобраз-куном» открыто, но внутри себя, наверное, уже давно так окрестила.
— Ну, — начала она, тараторя, — ранее я показала Итачи-сану место, где хранится миска с составом для халди. Мы же хотели предотвратить возможную попытку кого-либо подмешать туда… всякое. Мама велела поместить миску с содержимым в её кабинете, я послушалась. Но там в окно-то можно пролезть, если ты шиноби, вот что! Да и ключи есть не только у меня, вернее, отмычки никто не отменял, сами знаете. — Она перевела дыхание. — Так вот, я забегалась с подготовкой, там свечи с опозданием доставили, долго искали нужные, пока мы думали, где достать… в общем, часа два точно прошло. Вдруг там уже всё вынесли, а?!
Несмотря на её панику, Итачи оставался абсолютно спокойным. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и в его тёмных глазах не было ни тени тревоги — только лёгкое, едва заметное удовлетворение, как у человека, который предусмотрел всё заранее.
— Помнишь, я тебе обещал, что буду присматривать за кабинетом? — спросил он ровным голосом.
— Ну да, но тебя же не было, — вздохнула Эллина, разводя руками. — Ты сначала на башню пошёл, потом в покоях брата был, вот только вышел. Я и подумала — замотался, как и я!
— Чтобы присматривать, не обязательно быть постоянно рядом, — пояснил Итачи. На его губах появилась лёгкая, почти незаметная усмешка. — Достаточно оставить… стража.
Саске, слушавший этот разговор с нарастающим напряжением, шагнул вперёд. Его лицо было мрачным, но в глазах горело любопытство — и беспокойство. Перспектива того, что ему и Вальмонту будут намазывать на тело что-то, в чём кто-то мог заранее покопаться, его не радовала. «Дикобраз» и так терпеть не мог, когда чужие руки прикасались к нему во время ритуалов. А если в эту смесь добавили что-то — яд, афродизиак, паралитик, — то всё могло закончиться катастрофой.
— Что ты сделал? — спросил он прямо, глядя на брата. — Как ты защитил миску?
Итачи выпрямился, отлепившись от стены. В его движениях была та же плавная, хищная грация, что и всегда, но сейчас в ней чувствовалось что-то ещё — спокойная, абсолютная уверенность.
— Я наложил печать на дверь кабинета, — сказал он. — Невидимую, на чакре. Ту, что срабатывает на любое вторжение — даже если открыть дверь ключом, даже если пролезть через окно. Как только кто-то пересечёт порог, я почувствую. — Он коснулся пальцами виска. — У меня с кабинетом… ментальная связь. Непрерывная.
Эллина выдохнула — с облегчением, с восхищением.
— Ты гений! — воскликнула она. — А я-то переживала! Думала, всё пропало!
— Не пропало, — спокойно ответил Итачи. — За два часа, пока меня не было, печать не сработала. Никто не входил.
— А если бы входил? — спросил Саске, и в его голосе прозвучало мрачное любопытство.
— Я бы почувствовал и пришёл, — ответил Итачи. — Даже если бы был на башне. Даже если бы был в покоях. Даже если бы стоял у алтаря. — Он посмотрел на брата. — Я обещал защитить ритуал. Я защитил.
Вальмонт, молчавший до этого, подошёл ближе и положил свободную руку на плечо Итачи.
— Спасибо, — сказал он тихо. — За заботу. За предусмотрительность. За то, что ты… с нами.
— Я часть семьи, — ответил Итачи, и в его голосе не было пафоса — только простая, твёрдая констатация факта. — А семью защищают.
Саске хмыкнул — коротко, но без привычной колкости.
— Ладно, — сказал он. — Раз с миской всё в порядке, идём. Хватит стоять в коридоре.
— Да, да, — закивала Эллина, поправляя выбившуюся прядь. — Я побегу, скажу маме, что всё под контролем. И Ориону — он, наверное, уже переодевается. — Она улыбнулась и, помахав на прощание, убежала по коридору, её жёлтое платье мелькнуло за поворотом.
Остальные двинулись дальше. Впереди — Вальмонт с Сири, за ним — Саске, сбоку — Итачи. Три белых силуэта на фоне тёмных каменных стен. Саске украдкой бросил взгляд на брата. «Ментальная связь с кабинетом, — подумал он. — Непрерывная. Как он это сделал? Техника? Печать? Или… просто сила воли?» Он знал, что Итачи способен на многое. Но такая забота — скрытая, невидимая, но тотальная — была чем-то новым. И, как ни странно, это вызывало не раздражение, а… уважение.
Вальмонт тоже думал о своём. «Он защитил нас, — повторял он про себя. — Даже когда мы не просили. Даже когда не знали, что нуждаемся в защите. Он просто… сделал. Как дышит». Сири на руках у отца вертел головой, глядя то на одного, то на другого. Малыш не понимал сложных разговоров, но чувствовал — напряжение, которое висело в воздухе с утра, наконец начало рассеиваться. Оно уходило, как туман под лучами солнца, оставляя после себя ясность и спокойствие.
— Скоро начнётся, — сказал Вальмонт, когда они свернули в коридор, ведущий к заднему двору. — Вы готовы?
— Готов, — ответил Итачи.
— Всегда готов, — буркнул Саске, и в его голосе впервые за сегодняшний день прозвучала не бравада, а спокойная уверенность.
Вальмонт улыбнулся. И они вошли в свет — в тот самый, который ждал их на платформе, освещённой вечерним солнцем, где уже собрались гости, горели свечи, и пахло куркумой и розами.
Едва они переступили порог внутреннего двора, где уже всё было готово к ритуалу — платформы, цветы, благовония, тихо играла музыка, — как раздались знакомые крики. Многоголосые, громкие, такие родные, что Саске не спутал бы их ни с какими другими. И среди этого гама один голос перекрывал всех — звонкий, радостный, бесконечно нахальный.
— Саске-теме! Никогда не подумал бы, что увижу тебя в белом!!!
Повернувшись, младший Учиха заметил группу знакомых ему людей. Много людей. Очень много. Они стояли у края площадки, одетые в жёлтые оттенки — кто-то в платьях, кто-то в рубашках, кто-то в простых футболках, но все с какими-то жёлтыми ленточками или платками, будто заранее проинструктированные.
Наруто — светловолосый, сияющий улыбкой во весь рот. Сакура — с розовыми волосами, заплетёнными в косу, в жёлтом сарафане. Хината с Кибой — она стеснительно пряталась за широкой спиной парня, но глаза её радостно блестели. Шино — в своих вечных очках и высокой стойке, тоже с жёлтой лентой на рукаве. Ино — яркая, элегантная, в жёлтом платье с кружевом. Сай — с его вечной странной улыбкой, кивающий издалека. Чоджи — жующий что-то, но тоже одетый празднично. Какаши-сенсей — лениво щурящийся, с книгой в руке, но в жёлтом шарфе.
Шикамару — с руками в карманах, зевающий, но, кажется, заинтересованный. А за ними — троица из Песка: Гаара с его спокойным, пронзительным взглядом, Темари с весёлой улыбкой и Канкуро, поправляющий свой жёлтый пояс. Даже рэпер Би-сама был здесь — огромный, с двумя сопровождающими, в жёлтой бандане поверх своих обычных косичек.
— Это… — Саске не договорил. Слова застряли в горле. Он смотрел на эту толпу — на людей, с которыми прошёл войну, с которыми сражался бок о бок, с которыми… которых когда-то хотел убить. И они пришли. Пришли сюда, в другой мир, в этот странный, непонятный для них ритуал, чтобы быть рядом. Чтобы поддержать. Чтобы… поглазеть, конечно, тоже. Но всё равно.
Ответила Шенби. Она стояла чуть в стороне, тоже нарядная, с уложенными волосами и лёгкой тиарой на голове. Её платье было в оттенках жёлтого — с золотистой вышивкой, переливающейся на свету. Она улыбалась — не лукаво, как обычно, а по-доброму, почти по-матерински.
— Тётушка Диана решила, что участников ритуалов со стороны жениха маловато, — пояснила она, подходя ближе. — Одного наставника — Орочимару — недостаточно. Были проведены переговоры с Конохой, оказалось, там на другую свадьбу собрался народ. — Она хихикнула. — Свадьбу отменили, ребята заскучали, и тут мы с предложением: не хотят ли они отметить здесь? Все согласились. Вдобавок, поддержать тебя. — Она сделала паузу, глаза её блеснули озорством. — Дикобраз-куна. Ой, то есть Саске-куна.
— Дикобраз-кун? — Наруто, услышав это, расхохотался во весь голос. — Ха-ха! Это точно про Саске! Местные тебя уже узнали! — Он хлопнул друга по плечу, чуть не сбив с него халат. — Думал, женишься тайком в другом мире? А вот и нет! Мы тебя везде достанем!
— Вот уж точно, — буркнул Саске, поправляя сползшую ткань. — И не называй меня так!
Его взгляд скользнул по большой группе, и он мысленно прикинул, сколько их — двадцать, двадцать пять? Кажется, свадьба уже не будет камерной, как они планировали. Она превращалась в огромный балаган. Шумный, непредсказуемый, полный сюрпризов. Но почему-то… ему стало от этого легче? Появились люди, с которыми он провёл детство. С которыми сражался плечом к плечу. Которые видели его и в гневе, и в отчаянии, и в моменты редкой, почти забытой радости. Они здесь, в новой для них обстановке. Даже оделись в оттенки жёлтого, видимо узнав тематику процедуры. «Я… рад их видеть? — спросил он себя и тут же отмёл эту мысль. — Совсем нет. Просто… непривычно». Но сердце, предательское сердце, билось быстрее, и на губах, вопреки всему, проступала едва заметная, почти незаметная улыбка.
Саске обступили друзья. Наруто первым, как всегда, бесцеремонно, влез в личное пространство. Сакура подошла ближе, улыбаясь, но в её глазах читалась какая-то грустная нежность — она давно отпустила свои чувства к нему, но, наверное, всегда будет помнить того мальчика из команды номер семь. Хината тихо поздравила, краснея, когда Саске взглянул на неё. Ино что-то тараторила про наряд и спрашивала, кто делал причёску. Сай, с его вечной странной улыбкой, просто кивнул — мол, я здесь, я всё понимаю. Чоджи предложил закуски из кармана. Шикамару лениво поинтересовался, долго ли всё это продлится.
— О, Саске-сан! — Гаара подошёл, и его голос был спокоен, как безветренная пустыня. — Я рад, что у вас всё хорошо.
— Спасибо, — коротко ответил Саске. Он не умел на публику выражать эмоции, но Гаара — тот, кто тоже знал, что такое быть монстром в глазах других, — понимал и без слов.
— Добро пожаловать на Северный берег, ребята, — вмешался Вальмонт, подходя к группе с Сири на руках. Малыш, увидев столько новых лиц, оживился и начал вертеть головой. — Спасибо, что приехали. Для нас это много значит.
— Для него — точно! — хохотнул Наруто. — Он бы нас никогда не позвал! Стыдился бы!
— Не стыдился, — буркнул Саске. — Просто… не думал, что вы захотите.
— Захотим ли мы? — Сакура покачала головой. — Саске, ты наш друг. Мы всегда рядом. Даже если ты делаешь вид, что не рад.
— Я не делаю вид, — тихо сказал он, и в этом «не делаю» было столько всего, что Сакура, вздохнув, не стала спорить.
Итачи, стоявший чуть позади, наблюдал за этой сценой. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. «У него есть друзья, — подумал он. — Даже если он не признаётся. Даже если он думает, что один. Они пришли. Из другого мира. Ради него». В стороне от общей суеты стояла Миа. Девушка была одета в изысканное жёлтое платье, с идеальной укладкой и макияжем, но её лицо выражало смесь удивления и тревоги. Она смотрела на Итачи. На его белую одежду. На то, как он стоит рядом с Вальмонтом и Саске — не с краю, не как гость, а как равный. Поняла ли она, что изменилось в их союзе? Поняла ли, что старший Учиха больше не «запасной вариант», а часть этого странного треугольника?
«Новый статус, — подумала она, и её пальцы сжали край платья. — Как быстро всё меняется».
— Миа-сама! — к ней подбежала какая-то девушка из свиты. — Вам нужно занять место. Скоро начнётся.
— Да, конечно, — Миа кивнула и, бросив последний взгляд на Итачи, пошла к отведённым для гостей скамьям.
Саске, наконец, вырвался из объятий друзей (Наруто всё-таки умудрился его обнять, несмотря на сопротивление) и подошёл к Вальмонту.
— Ты знал? — спросил он тихо. — Что они приедут?
— Нет, — честно ответил синеволосый. — Тётя Диана всё организовала. Думаю, она хотела сделать тебе сюрприз.
— Сюрприз, — повторил Саске, глядя на шумную толпу, где Шикамару уже спорил с Темари о чём-то, а Наруто показывал Би-саме какой-то жест. — Это не сюрприз. Это… вторжение.
— Хорошее вторжение, — улыбнулся Вальмонт. — Ты рад? Честно.
Саске помолчал. Посмотрел на друзей, на их улыбки, на их жёлтые наряды, на то, как они, не зная местных обычаев, пытались вписаться, чтобы не ударить лицом в грязь. Потом перевёл взгляд на Вальмонта, на Сири, на Итачи.
— Наверное, — сказал он. — Не знаю. Просто… непривычно.
— Привыкнешь, — пообещал Вальмонт. — У тебя будет время.
— Да, — кивнул Саске. — Будет.
И в этот момент Наруто, заметив, что Саске отошёл, снова бросился к нему.
— Саске! А где тут у вас еда? Я умираю с голоду! И что это за ритуал? Нам что-то делать? Нас кто-то инструктировал, но я не слушал!
Саске вздохнул. Так тяжело. Так шумно. Так… по-домашнему.
— Иди за мной, — сказал он и пошёл вперёд — показывать дорогу, знакомить с местными, играть роль хозяина. Того, кем он никогда не был. Но кем, возможно, ему предстояло стать.
Вальмонт с Сири и Итачи последовали за ним. Семья. Друзья. Новый мир. Старые связи. Всё смешалось, переплелось, закрутилось в едином вихре. И в этом вихре было что-то… правильное. Живое. Настоящее. Пока Шенби знакомила прибывших и местных гостей — подходили старейшины, тот же лорд Арно с супругой и сыном (он жил на Северном берегу, просто с караваном путешествовал по работе), мастер Каэде (брат Мидори) с семьёй и другие гости, — Наруто с идущим рядом Какаши умудрился как-то незаметно отвести пару в сторону поговорить. Не то чтобы украсть, просто… создать островок тишины в этом шумном море.
Вальмонту было приятно видеть всех ребят. Тем более они были друзьями и ему — они учились вместе в Академии Конохи, потом проходили миссии, и всё остальное пережитое вместе связывало их не хуже кровных уз. Синеволосый подвёл Наруто к нескольким столам, где стояли бокалы с напитками и тарелки с едой. Столы были расставлены вдоль стен открытой веранды — не для основного застолья, а для лёгких перекусов между ритуалами.
Обозрев «великолепие», блондин вздохнул.
— На нас не рассчитывали, да? — спросил он, оглядывая скромные порции. — Еды что-то мало.
Маленькие бутерброды на один укус, мелко нарезанные фрукты, кусочки рыбы, какие-то салаты… Слуги ещё несли, ориентируясь по увеличившемуся количеству гостей, но всё не располагало к сытному застолью. Столы стояли без стульев рядом, лишь стопки тарелок на краю — мол, бери и ешь так, на ходу.
Вальмонт улыбнулся, подавая ему тарелку.
— Это лишь лёгкие закуски, Лисёнок, — он всегда так звал Наруто в дружеской обстановке. — Так сказать, заморить червячка. Если ты не обедал ещё, могут налить мисо. Основное застолье будет после ритуалов.
Он заметил, как слуги вносят котелок на треноге, откуда доносился аромат супа — грибного, с травами, очень аппетитного. Туда же быстренько перебазировался самый прожорливый гость — Чоджи, уже успевший опустошить пару тарелок с закусками. Вскоре они оба с Наруто получили свои порции — дымящиеся, ароматные, в глиняных мисках.
— Свадьба новая, братан, — вдруг затянул Би-сама, подходя к ним с видом заправского рэпера на концерте. — Но гости готовы! Будем на теле твоём рисовать ураган! Всполохами жёлтого цвета пожелания дадим — со всего света! От всего сердца, от души пожелаем вам!
Он хлопнул пытавшегося разобрать смысл за рифмой Саске по спине — так, что младший Учиха едва не поперхнулся воздухом. Саске метнул на него мрачный взгляд, но Би-сама, привыкший к таким реакциям, лишь шире улыбнулся и продолжил рифмовать себе под нос. В стороне, у стола с напитками, собралась группа девушек. Ино, поправив идеальную укладку, кивнула в сторону четверых в белом.
— А почему они в белом? — спросила она у Эллины, которая стояла рядом, разливая сок по бокалам. — Вся семья участвует?
— Ну… — замялась Эллина, теребя край своего жёлтого платья. Она бросила быстрый взгляд на Вальмонта, потом на Итачи, потом снова на Ино. — Как я поняла, Итачи-сан тоже…
Она не договорила. Ино, чьи глаза округлились от догадки, схватила девушку под локоть и взглядом подозвала Сакуру, стоявшую неподалёку с бокалом лимонада. Сакура подошла, на её лице застыло выражение любопытства, смешанного с лёгкой тревогой.
— Расскажи нам всё, — потребовала Ино, понизив голос.
Вальмонт, наблюдавший за этой сценой краем глаза, мысленно вздохнул. «Ох, теперь они будут перемалывать нам косточки, — подумал он, отхлёбывая из своего бокала. — Прикидывать, как я с двумя женихами буду жить. Какой же я жадина — отбил красавцев у всех потенциальных претенденток. Наверняка решат, что я специально их охмурил, обоих, и теперь буду строить гарем». Он уже слышал, как Эллина, смущаясь и подбирая слова, объясняет девушкам новую конфигурацию их семьи. Ино ахала, Сакура хлопала ресницами, пытаясь переварить информацию. Хината, стоявшая чуть поодаль с Кибой, краснела и делала вид, что не слушает, но её уши тоже были настроены на частоту сплетен. Вальмонт перевёл взгляд на Саске. «Дикобраз» стоял в окружении друзей, пытаясь отбиться от очередного хлопка Би-самы и одновременно отвечая на какие-то вопросы Наруто. В его позе чувствовалось напряжение, но было в нём и что-то новое — принятие? Смирение? Или просто усталость от сопротивления? «Он справится, — подумал Вальмонт. — Мы все справимся. Как-нибудь».
Итачи незадолго до этого отошёл — почувствовал вторжение в кабинет. То самое, ментальное касание, которое он оставил как сигнализацию. Его лицо оставалось спокойным, но внутри всё напряглось. Он не побежал — быстрый, уверенный шаг был достаточен. Коридоры дворца мелькали мимо, слуги расступались, не смея задерживать. Когда он вошёл, дверь кабинета императрицы была приоткрыта. На пороге стоял Орион — уже переодетый в жёлтое, но с хмурым лицом. А рядом со слугой, который осторожно выносил глиняную чашу с жёлтой пастой, он выглядел как человек, которого поймали на месте преступления, хотя преступления не совершал.
— Итачи-сан, — принц поднял голову и, узнав его, чуть расслабился. — Не пугайте так. Я распорядился перенести чашу к месту ритуала. Время уже подходит.
— Я знаю, — спокойно ответил Итачи, входя в кабинет. Его взгляд скользнул по чаше, по рукам слуги, по Ориону. — Я почувствовал вторжение. Решил проверить.
— Хорошая защита, — заметил Орион, и в его голосе прозвучало уважение. — Я и не заметил печати. Наверное, поэтому ты — Учиха.
Итачи не ответил на комплимент. Он подошёл к столу, где всё ещё стояла подставка, на которой раньше находилась чаша, и провёл пальцем по поверхности.
— Всё в порядке? — спросил он, не оборачиваясь. — Состав не тронут?
— Я проверял, — кивнул Орион. — Цвет, запах, консистенция — всё как должно быть. Никаких добавок. — Он сделал паузу. — Эллина рассказала мне о ваших подозрениях. Вы думаете, кто-то попытается испортить ритуал?
— Не думаю, — ответил Итачи, поворачиваясь к нему. — Но исключать такую возможность нельзя. Слишком многое поставлено на карту.
Орион кивнул, и на его губах появилась лёгкая, почти незаметная улыбка.
— Тогда пойдёмте, — сказал он. — Нас ждут. И, кажется, вашего брата уже затерроризировали его друзья. Приятно видеть, что у такого колючего человека есть люди, которым он дорог.
Итачи не ответил — только чуть усмехнулся уголком губ. И они вышли из кабинета — принц и Учиха, — направляясь к свету, к шуму, к началу ритуала, который должен был связать их всех вместе.
Когда они вернулись во внутренний двор, суета уже достигла апогея. Гости рассаживались на подготовленные скамьи, слуги разносили напитки, музыканты настраивали инструменты. В центре, на возвышении, стояли три подушки — для Вальмонта, для Саске и для Итачи. Четвёртая, маленькая, для Сири — чуть в стороне, но рядом с отцами. Вальмонт, заметив Итачи, помахал ему рукой. Наруто что-то оживлённо рассказывал Саске, а Саске слушал с таким видом, будто хотел провалиться сквозь землю.
— Всё готово? — спросил Итачи, подходя к Вальмонту.
— Почти, — ответил синеволосый. — Осталось только дождаться, когда все успокоятся. И начать.
— Тогда начнём, — сказал Итачи, занимая своё место — справа от Вальмонта, чуть позади, как и положено «связующему звену», но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его плеча.
Саске, вздохнув, занял своё — слева. Сири, устроенный на коленях у отца, с серьёзным видом оглядывал собравшихся.
— Ну что, маленький, — тихо сказал Вальмонт. — Готов?
— Ваа! — бодро ответил Сири.
И в этот момент мастер Кан, стоявший у алтаря, поднял руку. Музыка смолкла. Гости замолчали. Тишина стала такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом.
— Мы собрались здесь, — начал он, — чтобы засвидетельствовать союз… — Он запнулся, глядя на четверых в белом, и поправился: — Чтобы засвидетельствовать начало новой семьи. В присутствии небес, земли, воды и огня. И в присутствии всех вас — свидетелей этого события. Да начнётся ритуал.
В полной тишине послышался мелодичный звук — помощник настоятеля подул в большую морскую ракушку, и её низкий, певучий глас разнёсся по всему внутреннему двору. Затем гости встали, приветствуя вошедшую императрицу. Диана улыбнулась всем — мягко, по-матерински, но с тем достоинством, которое не позволяло забывать, кто она есть. Затем она подошла с сыном, Эллиной и Шенби ближе, чтобы сесть рядом с участниками, как представители семьи.
Со стороны Саске Эллина подвела смущённого Наруто. Блондин выглядел потерянным: его яркая жёлтая рубашка была слегка помята, волосы торчали в разные стороны, а во рту — как всегда, не вовремя — торчал кусок рыбы. Девушка тихо объяснила:
— Ты его самый близкий друг. Будешь посаженным родственником.
— Ого! — пробормотал Наруто, поспешно прожёвывая рыбу и вытирая рот тыльной стороной ладони. Его глаза загорелись одновременно гордостью и растерянностью.
«Дикобраз», услышавший всё, метнул в его сторону мрачный взгляд. Но в этом взгляде не было настоящей злобы — скорее, привычное раздражение, которое Наруто научился игнорировать ещё в детстве.
— Ещё двое — Сакура-тян и Какаши-сан, — продолжала Эллина, жестом приглашая их занять места рядом. — Как близкая подруга и наставник.
Ранее она сомневалась, стоит ли выбирать девушку — не ощутит ли Вальмонт угрозу? Но тот лишь согласно кивнул, показав сестре большой палец. Мол, правильно выбрала, всё хорошо. Вальмонт не был ревнивцем. Он знал историю Саске и Сакуры, знал, что между ними давно всё решено. И присутствие девушки здесь, в этот день, было скорее данью прошлому — и примирением с ним. Они думали сделать эдаким посаженным родственником ещё и Орочимару. Но в приближении Змея и близком контакте оба брата чувствовали угрозу, напрягались. Саске вовсе обещал оторвать саннину руку, если тот решит коснуться его. Так что опасного наставника заменили Сакурой. На близкое присутствие девушки Саске не отреагировал — лишь глянул и всё. Это уже была положительная реакция. Для Какаши же происходящее казалось чем-то интересным — он был настроен добродушно, явно желал бывшему ученику всего хорошего, и это чувствовалось даже без слов.
Настоятель, когда воцарилась наконец тишина, разжёг ритуальный огонь. Пламя взметнулось вверх, осветив лица сидящих. Перед ним, на мягких подушках, сидели участники в белом — Вальмонт, Саске, Итачи. Чуть дальше — близкий круг родственников, включая посаженных со стороны жениха. Сначала мастер Кан читал молитву — нараспев, на местном языке, непонятном большинству гостей из Конохи, но завораживающем своей древней, тягучей мелодикой. Потом он умолк и сказал:
— Можете ставить тику.
Диана поднялась со своего места. Зачерпнула немного красной краски из маленькой глиняной чаши — киноварь, смешанную с сандаловым маслом, — и подошла к Итачи. Её улыбка была тёплой, почти материнской.
— Принимаю Итачи-куна в семью, — сказала она и поставила красную точку на переносице старшего Учихи.
Наруто, не знакомый с нюансами местных брачных обрядов, сначала молчал, переваривая увиденное. Но когда Диана вернулась на место, а к Итачи подошла Шенби, чтобы поставить вторую точку — уже от лица правителей Сирении, — блондин не выдержал.
— А причём тут Итачи? — спросил он, обращаясь к Эллине, сидевшей рядом. — Вальмонт разве не с Саске женится?
— Да, — тихо пояснила девушка, стараясь говорить так, чтобы не привлекать внимания остальных. — Просто Саске-куну тику уже ставили раньше, на помолвке. Это повторное мехенди. — Она кивнула на руки участников, куда художники уже начали наносить свежие узоры хной.
— Но Итачи… — Наруто не унимался. — Он-то здесь зачем?
— Он тоже с ними, — просто ответила Эллина, словно это было само собой разумеющимся.
Глаза Наруто округлились. Он ткнул пальцем в заметно смутившегося Вальмонта и, забыв о тишине, которая царила вокруг, воскликнул:
— Вал что, обоих братьев на себе женит?!
Голос его прозвучал ясно и отчётливо в повисшей тишине. Гости замерли. Старейшины с довольными лицами переглянулись — им явно импонировал такой прямо поставленный вопрос. Кто-то из слуг хихикнул, но быстро заткнулся под строгим взглядом распорядителя. Миа, сидевшая среди гостей, прикрыла рот веером, но её глаза сверкали любопытством.
Саске почувствовал, как к лицу приливает кровь. Внутри него всё закипело — не от гнева, а от неловкости. Он терпеть не мог, когда его личную жизнь выставляли напоказ, а тут — на тебе, весь цвет Конохи в сборе, и самый бестактный из них задаёт самый неудобный вопрос. «Идиот, — подумал он, сжимая зубы. — Вечно он лезет не в своё дело. И как объяснить, чтобы не звучало как… как оправдание?» Он открыл рот, чтобы ответить — резко, колко, как умел, — но Итачи опередил его. Старший Учиха сидел неподвижно, с красной точкой на переносице, и его лицо оставалось спокойным, как гладь озера в безветренный день. Но, услышав вопрос Наруто, он медленно повернул голову и посмотрел на блондина. В его взгляде не было осуждения — только спокойная, твёрдая уверенность.
— Вальмонт женится на Саске, — сказал он ровно, так, чтобы слышали все. — Я — часть их семьи. Не как жених, а как… связующее звено. Как брат. Как тот, кто будет рядом. Всегда.
Наруто моргнул, пытаясь переварить эту информацию.
— То есть… — протянул он, — вы живёте вместе? Втроём? С ребёнком?
— Да, — ответил Итачи, не отводя взгляда.
— И это… нормально?
— Для нас — да, — сказал Саске, и его голос, на удивление, прозвучал не раздражённо, а почти спокойно. — Нам не нужно, чтобы кто-то оценивал нашу жизнь. Мы сами решили. Так будет лучше. Для нас. И для Сири.
Он посмотрел на Вальмонта, потом на Итачи, потом снова на Наруто.
— Ты хотел быть моим посаженным родственником? — спросил он. — Будь. И поддерживай. Но не задавай глупых вопросов. Потому что ответы тебе могут не понравиться.
Наруто помолчал. Затем на его лице появилась улыбка — широкая, искренняя, та самая, которая когда-то растопила лёд в сердце Саске.
— Ладно, — сказал он. — Я просто… не ожидал. Но если вы так решили — значит, так надо. — Он посмотрел на Вальмонта. — Ты хороший человек, Вал. Я знаю. И Саске… Саске заслуживает счастья. Если ты можешь его дать — я за. И даже если Итачи с вами — я тоже за. Лишь бы всем было хорошо.
Вальмонт, смущённый, но тронутый, кивнул.
— Спасибо, Лисёнок, — сказал он тихо.
Мастер Кан, дождавшись, когда шум утихнет, поднял руку.
— Продолжим, — сказал он, и ритуал пошёл дальше.
Но в воздухе ещё висели слова, сказанные в этой короткой перепалке. Слова о том, что семья бывает разной. Что любовь не укладывается в рамки. Что счастье не нужно объяснять — его нужно просто чувствовать. И что иногда, чтобы обрести покой, нужно принять тех, кто рядом. Даже если их двое. И даже если ты — третий.
Дальше настоятель начал читать молитву. Голос его был низким, тягучим, слова перетекали одно в другое, создавая ощущение древности и незыблемости происходящего. Он взял глиняный горшочек, из которого торчали зелёные листья — базилик, мята, что-то ещё, пахнущее свежестью и жизнью. Внутри явно была вода — святая, окроплённая благовониями. Мастер Кан окунул листья в воду и, не вынимая их, начал кропить сидящих в белом. Вальмонта, Саске, Итачи, даже Сири, который сидел на коленях у отца и с серьёзным видом смотрел на происходящее. Капли падали на белые одежды, оставляя влажные следы, и в этих следах было что-то очищающее, почти благословение. Закончив напевное чтение, настоятель произнёс:
— Мехенди.
К участникам и гостям стали подходить девушки с готовыми устройствами для нанесения узоров из пасты с хной. У них были тонкие деревянные палочки, маленькие шприцы без игл, баночки с тёмно-зелёной, почти чёрной пастой, которая должна была высохнуть и оставить на коже терракотовые, золотистые следы.
— О, нам тоже можно? — улыбнулась Ино, протягивая руку.
— Конечно, — ответила Эллина, жестом приглашая девушек сесть рядом с гостями. — Красивые узоры всем желающим. Каждый узор имеет своё значение. Это пожелания счастья, здоровья и благополучия. Родственникам чуть сложнее — мы ведь принимаем в семью новых людей. Самые сложные — Вальмонту, перерисуют имеющиеся, добавив новое имя. Мужчинам на сгибе ладони — меньше, девушкам же чуть больше. Кто скоро женится сам — могут добавить имя избранника.
Хината, услышав это, смущённо глянула в сторону Кибы. Тот, наоборот, довольно выпрямился, расправив плечи, и громко сказал:
— Тогда пусть напишут красиво и понятно! «Инудзуки Киба».
Хината покраснела ещё сильнее, но улыбнулась — робко, но довольно.
Дальше женщины сели с одной стороны платформы, мужчины — с другой. Тихая, тягучая музыка лилась из-под пальцев музыкантов, создавая атмосферу покоя и сосредоточенности. Вальмонту, хоть он и мужчина, наносили полноценные узоры — чтобы передать всё значение ритуала. Не стирая нарисованное ранее, а обновляя и усложняя, добавляя к имени «Саске» ещё одно — «Итачи». Мастер хны, склонившись над его ладонью, тщательно выводила линии, вплетая новые символы в старые, делая узор более сложным, более глубоким.
Сам младший Учиха невольно вспомнил свой первый мехенди — когда они только приехали на Северный берег, когда его ещё не раздражали местные обычаи так сильно. Тогда он чуть не прибил взглядом девушку, рисовавшую на его руке, а потом, вернувшись в покои, яростно стёр все следы под горячей водой. Об этом же подумал и Вальмонт, поглядывавший на жениха вопросительно. Они ведь повторяли церемонию не только из-за изменившегося статуса Итачи, но и из-за ранних действий «саботажа» Саске. Теперь «дикобраз» сидел смирно и позволял девушке выводить на своей правой ладони новые узоры — поверх тех, что были стёрты, поверх пустоты, которую он сам же создал. Саске чувствовал, как паста приятно холодит кожу, как тонкая палочка щекочет ладонь. Ему не нравилось, когда его трогали чужие люди, но он терпел. Ради Вальмонта. Ради Итачи. Ради того, чтобы всё наконец, закончилось, и они могли жить своей жизнью — странной, неправильной, но их.
Итачи сидел рядом с братом, одной рукой поддерживая Сири, который уже начал клевать носом, утомлённый долгим ритуалом. К нему подошла другая девушка — смирная, с длинной тёмной косой, и начала выводить узоры на его ладони. Итачи смотрел, как под тонкой палочкой рождаются линии, завитки, символы — имя Вальмонта, имя Саске, знак их союза. «Третий, — подумал он. — Связующее звено. Часть семьи». И в этот момент мимо него проходил слуга — один из тех, кто разносил напитки гостям. Он наклонился, будто поправляя что-то на столике рядом, и незаметно, почти невесомо, подбросил Итачи сложенный листок. Бумага шлёпнулась на белое покрывало, покрывавшее платформу — маленький, белый прямоугольник. Итачи, не привлекая внимания, развернул послание одной рукой — на правой как раз рисовали, а левой он поддерживал Сири. Той же рукой он удерживал и листок, чтобы ветер не унёс его. Почерк был чужим — резким, угловатым, явно писанным в спешке.
«Вы готовы заключить союз с человеком, беззастенчиво обманывающим вас и вашего брата? Не торопитесь наносить его проклятое имя на свою ладонь — скоро все маски будут сброшены».
Итачи замер. Его лицо осталось бесстрастным — годы работы в АНБУ научили его не показывать эмоций. Но внутри всё сжалось. «Кто? — мелькнула мысль. — Кто мог написать это? И кому адресовано? Мне? Или…» Он перечитал записку ещё раз. «С человеком, беззастенчиво обманывающим вас и вашего брата». «О ком речь? О Вальмонте? О Саске? О ком-то ещё?». Он поднял голову и огляделся. Гости были заняты — кто-то разглядывал узоры на своей руке, кто-то тихо беседовал с соседом, кто-то пил сок. Слуга, который подбросил записку, уже скрылся из виду — растворился в толпе. Итачи перевёл взгляд на брата. Саске сидел неподвижно, ему наносили узор на правую ладонь, и он терпел, сжав зубы, но не двигаясь. Казалось, он не заметил ничего. Итачи аккуратно, стараясь не привлекать внимания, протянул записку брату. Тот сначала не понял — мельком глянул на листок, потом в лицо Итачи, потом снова на листок. И прочитал. Саске замер. Его лицо, только что расслабленное, застыло, превратившись в каменную маску. Девушка, рисовавшая узор, почувствовала, как его рука напряглась, и подняла голову.
— Всё в порядке? — спросила она.
— Да, — сквозь зубы ответил Саске. — Продолжайте.
Она снова склонилась над его ладонью, но Саске её уже не замечал. Он читал и перечитывал записку, и в его чёрных глазах разгорался знакомый, холодный огонь. «Обманывающим вас и вашего брата. Не торопитесь наносить его проклятое имя».
— Кто? — спросил он тихо, так, чтобы слышал только Итачи. — Кто передал?
— Слуга, — так же тихо ответил Итачи. — Я не запомнил лица. Растворился в толпе.
Саске сжал зубы. Внутри него всё кипело — ярость, обида, подозрение. Кто-то снова играл в свои игры. Кто-то снова пытался влезть в их жизнь, посеять сомнения, разрушить то, что они так долго строили. «Записка, — подумал он. — Сначала — «Дорогой», потом — цветок на подушке, теперь — это. Кто-то не унимается. Кто-то хочет сорвать свадьбу. Или…» Он перечитал последнюю фразу: «Скоро все маски будут сброшены».
— Это про нас? — спросил он Итачи. — Или про кого-то ещё?
— Не знаю, — честно ответил старший Учиха. — Но автор явно хочет, чтобы мы усомнились в Вальмонте. Или в тебе. Или во мне.
— Вряд ли во мне, — хмыкнул Саске. — Меня он уже использовал.
Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом повернулся к Вальмонту. Синеволосый сидел, уставившись на свою руку, где мастер хны выводил последние штрихи. Он не слышал их шёпота — музыка, голоса гостей, всё сливалось в единый фон. Но, почувствовав взгляд Саске, поднял голову.
— Что-то случилось? — спросил он, заметив напряжённые лица братьев.
Саске протянул ему записку. Вальмонт взял её, прочитал, и его лицо побледнело.
— Это… — начал он, но Саске перебил:
— Не здесь. Не сейчас. Сначала — ритуал. Потом — разберёмся.
Вальмонт кивнул, пряча записку в складки белой туники.
— Хорошо, — сказал он. — Но мы должны найти того, кто это написал.
— Найдём, — пообещал Итачи, и в его голосе прозвучала сталь. — После халди. Я запомнил слугу. Не лицо, но… походку. Жесты. Я найду.
— А пока, — Саске вздохнул, — продолжим. Чтобы никто не заметил, что мы что-то обсуждаем.
Он снова уставился на свою ладонь, где девушка уже заканчивала узор. Имя Вальмонта — чётко, красиво, поверх того места, где раньше было его имя, стёртое водой и гневом. Теперь рядом с ним выводили другое — Итачи. Сплетённые в единый рисунок. Как их жизни. Как их судьбы. «Маски будут сброшены, — подумал Саске. — Что ж. Мы готовы. Мы всегда были готовы. Потому что маски — для чужих. А мы свои. И мы останемся собой — что бы ни случилось».
Довольно сложно саботировать свадебный ритуал, на котором собралось столько шиноби. Да, вокруг играла тихая музыка, люди ходили, обсуждали узоры мехенди, знакомились, смеялись. Но всё равно — каждый оставался настороже, тем более в незнакомом месте. Опыт, привычка, инстинкты — всё это работало на подсознательном уровне, фиксируя каждое движение, каждый взгляд, каждую потенциальную угрозу. Люди Ориона были среди слуг. Двое из девушек, которые рисовали узоры хной, были доверенными служанками Эллины — проверенные, надёжные, не склонные к сплетням и интригам. Однако подбрасывание записки они пропустили — слишком увлеклись своей работой, слишком сосредоточились на тонких линиях и изгибах.
А вот любопытствующие — нет. Какаши, стоявший чуть поодаль с неизменной книгой в руках, за улыбкой натянутой маски скрывал острый, цепкий взгляд. Он видел, как слуга наклонился к Итачи, как что-то передал, как братья переглянулись, как их лица на мгновение потеряли безмятежность. Он не расслышал слов, не прочёл записку, но понял главное: молодым принесли весть. И весть эта их явно не обрадовала.
Орочимару, стоявший неподалёку в тени колонны, тоже заметил. Его жёлтые глаза, привыкшие видеть то, что другие пропускают, зафиксировали каждое движение. Он знал чуть больше остальных — о записках, о цветке, о том, что кто-то играет с ними в кошки-мышки. И сейчас он следил за Мией. Девушка сидела среди гостей, элегантная, улыбчивая, оживлённо обсуждала что-то с женой лорда Арно — поставки тканей, зеркало для трюмо, что-то невинное, женское, далёкое от интриг. Но Орочимару знал: внешность обманчива. И всё равно — пока Мия не делала ничего подозрительного. Только болтала. Только улыбалась. Только смотрела.
Теперь за окружением следили и оба брата. Итачи, делая вид, что полностью поглощён узором на своей руке, краем глаза сканировал толпу. Кто? Кто мог подбросить записку? Слуга исчез, но он запомнил походку — лёгкую, чуть вразвалочку. Запомнил жесты — нервное потирание пальцев. Запомнил запах — дешёвое мыло и табак. Он найдёт его. После ритуала. «Некто желает сорвать свадьбу?» — подумал Итачи, невольно вспоминая слова Эллины: «У нас на свадьбах вечно происходит всякое». Тогда он отнёсся к этому как к шутке, как к местному фольклору. Теперь это «всякое» явно добралось и до них. Он вспомнил их разговор в беседке, когда Вальмонт рассказывал о себе. О том, как Аглая предсказала ему, что он «потопит остров». О том, как люди относились к нему с опаской. О том, как его силы боялись. «Неужели кто-то настолько не хочет этого брака? Или не хочет, чтобы Вальмонт обрёл семью? Чтобы его сила стала… контролируемой?»
— Приветствую достопочтимую императрицу, принца и всех гостей!
Тихая музыка прервалась. Голос был звонким, уверенным, с лёгкой хрипотцой — женский, но с мужской, почти командирской ноткой. Все повернулись к воротам.
Диана, наблюдавшая, как на её руке рисуют узор, подняла голову и узнала прибывшую. Узнал её и Итачи.
— Аглая, — императрица поднялась со своего места, жестом отпуская девушку-художницу. — Ты пришла. Мои люди ходили к тебе, но не нашли.
Женщина была в красивом цветастом платье — ярком, почти кричащем, с большими жёлтыми и оранжевыми цветами. Платок на голове, завязанный узлом, из-под которого торчали густые, вьющиеся, тронутые сединой волосы. В руках — деревянный посох, украшенный лентами и бубенчиками. Она махнула свободной рукой, отмахиваясь от объяснений, и прошла вперёд, не дожидаясь приглашения.
— Сама знаешь, я же как перелётная птица. Бываю то тут, то там! — Аглая улыбнулась, сверкнув крупными белыми зубами. — Услышала, что свадьба началась, не могла не прийти. Посмотреть на дикобраза!
Наруто, стоявший рядом с Саске, фыркнул. Остальные переглянулись — кто с удивлением, кто с любопытством, кто с лёгкой тревогой. Аглая была известной фигурой на Северном берегу — её знали, её боялись, её уважали. Но для гостей из Конохи она была просто странной старухой в странном платье, которая назвала их друга дикобразом.
Саске напрягся. Его плечи, только что расслабленные, снова подобрались, как у хищника перед прыжком. Та самая женщина. Которая многое сказала Итачи. Которая смотрела на них и видела то, что не видно другим. Которая говорила о «связи», о «ребёнке», о «втором наследнике». «Неужели записку писала она?» — мелькнула мысль. Но тут же он отбросил её. Нет. Стиль не тот. Аглая говорила прямо, в лицо, без намёков и анонимок. Она не стала бы прятаться за спиной слуги. Она пришла бы сама и сказала всё, что думает. Громко. При всех.
— Дикобраз-кун! — Аглая подошла к платформе, остановилась напротив Саске и окинула его долгим, пронзительным взглядом. — А ты стал мягче. Иглы уже не так топорщатся. Влюблённость, что ли, смягчает?
Саске ничего не ответил. Только посмотрел на неё — холодно, предупреждающе.
— А ты, — она перевела взгляд на Итачи, — нашёл своё место. Рядом. Не как запасной вариант. Как… равный. Я рада, что мои слова не пропали даром.
Итачи кивнул — чуть заметно, вежливо.
— Спасибо, — сказал он. — За… предупреждения. Они помогли.
— Помогли, — повторила Аглая и хмыкнула. — Посмотрим, что будет дальше. Свадьба только начинается. А на свадьбах, как известно, всегда происходит всякое.
Она обвела взглядом гостей, задержалась на Мии (та опустила глаза), на Орочимару (тот улыбнулся ей своей змеиной улыбкой), на Какаши (он помахал ей книгой). Потом развернулась и направилась к свободному месту среди гостей.
— Садитесь, садитесь, — бросила она через плечо. — Я не отвлекаю. Просто посмотрю. И, может быть, скажу что-нибудь мудрое. Или не скажу. Как пойдёт.
Настоятель, дождавшись, когда Аглая устроилась на скамье, поднял руку.
— Продолжим, — сказал он, и музыка заиграла снова.
Но напряжение, которое на мгновение спало, вернулось. Гости, конечно, улыбались, болтали, разглядывали узоры. Но теперь все краем глаза поглядывали на странную женщину в цветастом платье — и на братьев Учиха, лица которых стали слишком серьёзными для свадебного ритуала. Саске покосился на Итачи. Тот чуть заметно покачал головой — не сейчас. Сначала ритуал. Потом — разбирательства. «Дикобраз» вздохнул и снова уставился на свою ладонь, где девушка выводила последние штрихи. Имя Вальмонта. Имя Итачи. Сплетённые в единый узор. «Кто бы ни пытался нам помешать, — подумал он, — мы всё равно сделаем это. Потому что мы вместе. А вместе — мы сила».
Вопреки опасениям, дальше мехенди проходил спокойно. Девушки-художницы, сосредоточенные и молчаливые, наносили узоры из хны родственникам и гостям, терпеливо объясняя значения штрихов, завитков и символов. Гости слушали с интересом — кто-то впитывал новую информацию, кто-то просто наслаждался атмосферой.
Особенно всех занимали два поверья. Первое: чем темнее будет узор после высыхания, тем сильнее жених любит свою избранницу. Второе: одинокие девушки на мехенди подруг нередко просят нарисовать среди узоров букву имени парня, который им нравится — это, по поверьям, помогает притянуть его, связать судьбы. Главное — думать о нём в тот самый момент, когда рука мастерицы выводит заветную букву на ладони. Темари, сидевшая рядом с братьями, лишь хмыкала на эти объяснения — она была практичной девушкой и в привороты не верила. Зато Сакура с Ино развесили уши, довольно хихикая и перешёптываясь. Они уже успели получить свои узоры — изящные, тонкие, покрывавшие ладони от запястья до первых фаланг пальцев.
— Сакура-сан! — раздался звонкий, взволнованный голос, и к ним подлетел Рок Ли — поджарый, в своём зелёном тренировочном костюме (жёлтую ленту он повязал на лоб, поверх своей обычной банданы). — Если вы напишете букву моего имени на своей руке, моя жизнь будет принадлежать вам до последнего вздоха! Потому как на своей руке я попросил изобразить это!
Он с гордостью показал ладонь, и на сгибе девушки увидели несколько изящно нарисованных лепестков сакуры — розовых, нежных, с тонкими прожилками. Рядом с ними, чуть в стороне, пряталась буква «С». Явный намёк.
— Толстобровик, не бери на себя слишком много! — отозвался Наруто, развалившийся на скамье с бокалом сока в руке. — Твоя хна будет бледной, когда высохнет! Ведь Сакуру-тян ты раздражаешь своими бровями.
Ли кинул на него недовольный взгляд, но промолчал. Ино, подойдя поближе, рассмотрела его узоры с профессиональным интересом.
— Сакура тут не растёт, я слышала, — заметила она, склонив голову набок. — Но лепестки нарисовали очень похоже. И буква «С» есть. Только на «С» имён много. Тот же Сай. Или Саске, например.
Рок Ли возмущённо воскликнул, его глаза засверкали праведным гневом:
— Я не претендую на чужого жениха! И предпочитаю только одну леди, за улыбку которой готов умереть!
— Какой пыл, это похвально, — заметила Аглая, сидевшая неподалёку и наблюдающая за происходящим с добродушной усмешкой. — Связаны ли ваши судьбы — неизвестно. Для чувств важна взаимность. Иначе ты проживёшь в доме с закрытыми дверьми и не увидишь Солнца.
Ли поник, но не сдался. Он бросил на Сакуру преданный взгляд и отошёл к столику с едой — видимо, заедать печаль. На руках Вальмонта наконец завершили рисовать. Мастер хны отложила тонкие палочки, откинулась назад, оценивая свою работу. Узоры покрывали его ладони от запястья до кончиков пальцев — сложные, многослойные, с вплетёнными именами, с символами верности и вечности. Хна постепенно темнела, высыхая, приобретая тот самый насыщенный, тёмно-коричневый оттенок, который считался хорошим знаком.
Итачи смутился, заметив своё имя. Оно было вплетено в узор рядом с именем Саске — не главное, не выделяющееся, но и не спрятанное. Оно было частью целого. Ему всё ещё трудно было поверить в реальность происходящего — в то, что он не просто стоит в стороне, поддерживая брата. Не в тени, как говорил когда-то Шисуи. Не наблюдатель, не страж, не «запасной вариант». А стал одним из участников. Избранников? «Избранник ли я? — подумал он, глядя на свою ладонь, где художница выводила последние штрихи. — Или просто тот, кто оказался рядом? Но, наверное, это не важно. Главное — я здесь. Я с ними. Я — часть».
Гости перемещались по площадке, рассматривая узоры на руках друг друга, подходили к столикам угоститься, посмотреть на стену дворца. Молодёжь знакомилась — Орион, Шенби и Эллина быстро нашли общий язык с гостями из Конохи, обсуждая разницу в обычаях, шутя и смеясь. Какаши о чём-то беседовал с императрицей — Диана, кажется, расспрашивала его о книгах. Орочимару, как всегда, стоял в тени, наблюдая.
Вальмонт, повернувшись к сыну, сидевшему на коленях у Итачи, протянул раскрытую ладонь, показывая свежие узоры.
— Смотри, Сири, — сказал он. — Папина рука теперь красивая. Как ты думаешь?
— Ваа! — Сири потянулся к отцу, пытаясь ухватить его за пальцы.
В этот момент неподалёку раздалось тихое «ой», и одна из служанок, разносившая поднос с напитками, споткнулась — то ли о камень, то ли о чью-то ногу. Поднос накренился, стаканы соскользнули с него, и содержимое — вода, сок, что-то ещё — полилось прямо в сторону Сири. Вальмонт среагировал мгновенно. Он инстинктивно закрыл сына ладонью — той самой, свежерасписанной, с ещё не высохшей хной. Плевать на узоры. Плевать на ритуал. Ребёнок важнее.
Однако Итачи оказался быстрее. Он не видел, как появилась угроза. Просто почувствовал — тем особым чутьём, которое спасало ему жизнь тысячи раз. Вода уже летела к Сири, брызги рассыпались в воздухе, сверкая на солнце. Итачи резко развернул корпус, прикрывая малыша собой. Одновременно с этим он активировал чакру — тонкий, почти прозрачный щит накрыл его правую руку, ту самую, где ещё не высохла хна, где художница только что вывела имя Вальмонта. Вода ударила в щит и стекла вниз, не коснувшись ни кожи, ни узоров. Сири, укрытый телом дяди, остался сухим и невредимым. Брызги разлетелись в стороны, задев лишь пол платформы и край белой туники Итачи.
— Осторожнее, — тихо сказал Итачи служанке, которая стояла, побледнев, с пустым подносом в руках. — В следующий раз смотрите под ноги.
Девушка закивала, рассыпаясь в извинениях, и быстро ушла, прижимая поднос к груди. Вальмонт выдохнул — с облегчением, с благодарностью.
— Спасибо, — сказал он. — Ты спас его. И узоры.
— Узоры не главное, — ответил Итачи, поправляя Сири, который, казалось, даже не заметил опасности. — Главное — что он цел.
Саске, сидевший рядом, всё это время наблюдал. Он видел, как служанка споткнулась. Но он видел и кое-что ещё. Мелькнувшее за её спиной жёлтое платье. Изящный край вышивки. Руку, которая на секунду — неуловимо, почти незаметно — коснулась локтя девушки, нарушив её равновесие.
Миа. Она прошла мимо, делая вид, что ничего не случилось. Её лицо было безмятежным, на губах играла вежливая улыбка. Она ни на кого не смотрела, будто была поглощена разглядыванием узоров на собственной руке. Саске сжал зубы. «Толкнула, — понял он. — Намеренно. Хотела, чтобы вода попала на Сири? Или на узоры? Или просто — устроить хаос, испортить ритуал?» Он перевёл взгляд на Итачи. Тот тоже смотрел на Мию — спокойно, без эмоций, но в его глазах застыл холод.
— Ты видел? — тихо спросил Саске.
— Видел, — так же тихо ответил Итачи. — Не докажешь. Но запомнишь.
— Запомню, — пообещал Саске. — И она за это ответит. Но не сейчас.
Вальмонт, не слышавший их шёпота, повернулся к ним.
— Всё в порядке? — спросил он. — Вы какие-то напряжённые.
— Всё хорошо, — ответил Саске, и его голос звучал ровно, даже спокойно. — Продолжаем. Ритуал ещё не закончен.
Он посмотрел на свою ладонь — узоры уже высыхали, становясь тёмными, насыщенными. «Знак, — подумал он. — Тёмный узор — к сильной любви. Что ж, посмотрим. Может, и правда». Ритуал продолжался. Гости смеялись, разговаривали, рассматривали хну. Никто не заметил маленькой драмы. И только Миа, сидевшая в стороне, украдкой бросила взгляд на братьев — и вздрогнула, встретившись с холодным, знающим взглядом Саске. Она быстро отвернулась, сделав вид, что поправляет причёску. Но было поздно. Её запомнили. Её заметили. И за ней следили.
— А эта девочка не сдаётся, — протянул ещё один свидетель произошедшего. Свидетель, который увидел всё — и план со служанкой, и действия братьев, и то, как Миа, отойдя в сторону, сделала вид, что ничего не случилось. — Интересно, чего она добивается?
Орочимару довольно улыбался. Его жёлтые глаза, узкие, как щёлки, блестели в свете вечернего солнца. Он стоял чуть в стороне от основной группы, прислонившись плечом к колонне, и наблюдал за происходящим с видом человека, который уже знает конец истории, но наслаждается каждой деталью. На его руке — как ни странно — тоже был узор. Сложный, с переплетёнными линиями, уходящими в бесконечность, с символами, которых никто из присутствующих не мог разгадать. Не сказать, что Змей верил в эти поверья — скорее, ему было любопытно. Как всегда. Посмотреть, высохнет ли хна, станет ли тёмной, как изменится рисунок со временем. Ещё один эксперимент. Ещё одна возможность понять, как работает этот мир.
Он стал ещё более довольным, когда встретил взгляд Аглаи. Женщина сидела на скамье среди гостей, её цветастый платок съехал набок, открывая густые, вьющиеся волосы. Она смотрела на него в упор — не мигая, не отводя глаз. Она тоже увидела. Всё. И служанку, и Мию, и спасённого Сири, и щит из чакры, который Итачи создал за долю секунды.
Орочимару чуть склонил голову набок — жест, похожий на змеиный, — и улыбнулся ей. Аглая не ответила на улыбку. Она просто отвернулась, будто потеряла интерес. Саннин хмыкнул. Аглая интересовала его больше остальных. Эта женщина видела то, что не видят другие. Говорила то, что другие не решаются произнести. Она назвала его «Змеем» — не в насмешку, а как факт. И сказала, что он бежит от времени. Тогда он не ответил. Не знал, что сказать. Теперь, глядя на неё, на её спокойное, мудрое лицо, он понимал — она права. Он бежит. Но бегство — тоже способ исследования. И когда-нибудь он остановится. Может быть, даже скоро. Но подходить с прямым разговором Орочимару почему-то пока не спешил. Был ли это страх? Или уважение? Или просто нежелание нарушать ту тонкую, хрупкую гармонию, которая установилась в этом странном, чужом для него мире? Он не знал. И это незнание было самым интересным.
***
Вдруг послышался новый звук ракушки — низкий, протяжный, похожий на зов древнего морского чудовища. По подсказкам Эллины, которая бегала между гостями и что-то оживлённо объясняла, все начали рассаживаться: кто на подушки, кто на низенькие скамейки и табуретки. Движение было организованным, почти бесшумным — только шорох одежд и приглушённые голоса.
Когда все сели, настоятель вновь завёл мантру. На этот раз — длиннее предыдущей, что была перед началом мехенди. Местные сразу поняли: это завершение одного ритуала и сразу начало следующего. Халди. Ритуал с жёлтой глиной, с пожеланиями, с прикосновениями. Ритуал, который должен был пройти здесь же, на этой платформе, под открытым небом, в кругу близких. Мантра была тягучей, завораживающей. Слова на древнем языке перетекали одно в другое, создавая ощущение вневременья. Некоторые гости слушали с открытыми ртами, другие — с закрытыми глазами, погружаясь в медитацию. Третьи — просто ждали, когда это закончится. Наруто, слушая мантру, не удержался и задремал. Его голова наклонилась вперёд, лоб упёрся в спину сидевшего спереди Саске. Тёплая, тяжёлая, с рыжими волосами, торчащими в разные стороны.
«Дикобраз» напрягся. Он почувствовал это прикосновение — чужое, неожиданное, нарушающее его личное пространство. Мысленно он хорошенько «пнул» друга — тот объелся супа, подчистил тарелки с закусками, наверняка умудрился стащить что-то со столов, и теперь решил подремать прямо во время богослужения. «Идиот!» — подумал Саске, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Но как разбудить его, не оборачиваясь? Не нарушая ритуал? Не привлекая внимания? Положение мог бы спасти Какаши. Сенсей сидел неподалёку, скрестив ноги, с неизменной книгой в руках. Но его глаза — оба — были прикрыты. То ли он тоже спал, то ли, что скорее всего, медитировал. Или просто делал вид, чтобы его не трогали. «Представляет сцены из своих книжек? — хмыкнул Саске про себя. — Не удивлюсь, если попросил нарисовать у себя "Ича Ича"». К счастью, рядом с Наруто сидела Сакура — тоже в качестве посаженного родственника. Она долго рассматривала узоры на своей руке, переливающиеся в свете солнца, но потом, заметив, что блондин начал клевать носом, ощутимо ткнула его в бок.
— Не спи! — прошипела она.
Наруто вздрогнул, открыл глаза и огляделся по сторонам с видом человека, который только что вернулся из долгого путешествия.
— А? Что? Уже всё? — спросил он громко, шёпотом.
— Тихо ты! — Сакура приложила палец к губам.
Наруто кивнул, протёр глаза и уставился на настоятеля, который продолжал читать мантру, не обращая внимания на маленькую сцену в задних рядах. Вальмонт, сидевший в первом ряду, услышал шорох и повернул голову. Он встретился глазами с Саске — и улыбнулся. Мягко, понимающе. В его взгляде читалось: «Всё хорошо. Пусть спит. Главное — мы вместе». Саске, сдерживая раздражение, хмыкнул. И отвернулся. Но внутри, где-то глубоко, что-то оттаяло. Не от мантры. Не от ритуала. А от этой улыбки. От того, что Вальмонт смотрел на него и не видел «дикобраза» — просто человека, который устал, который нервничает, который хочет, чтобы всё поскорее закончилось. И который, несмотря на всё, был счастлив. Здесь. Сейчас. С ними.
Мантра продолжалась. Настоятель закрыл глаза и, казалось, полностью отдался молитве. Гости затихли. Даже Наруто, наконец, проснулся окончательно и, с любопытством оглядываясь, слушал. Халди начиналось. За столиками в тени между столбов платформы нервничала девушка с подносом, на котором, накрытая вышитой тканью, стояла ритуальная чаша. Та самая, найденная Орионом. Смесь переложили туда, накрыли и теперь ждали команды. Девушка — служанка из дворца, молодая, румяная, с заплетёнными в тугую косу волосами — то и дело оглядывалась по сторонам, теребила край фартука и тяжело вздыхала. Видно было, что она нервничает. Или просто боится ошибиться? Или причина была в ином?
За ней незаметно наблюдал Орочимару. Его жёлтые глаза, прикрытые веками, сканировали каждое её движение — как она поправляет покрывало, как переступает с ноги на ногу, как украдкой смотрит на дверь, ведущую во внутренние помещения дворца. Саннин знал эту девушку. Не лично, но видел её среди других слуг. Обычная. Ничем не примечательная. Идеальный инструмент для чьих-то рук. Он вспомнил свой разговор с братьями Учиха. Это было чуть ранее, когда в перерыве между частями ритуала они отошли в сторону — Саске размять ноги, Итачи уединиться, подышать свежим воздухом. Орочимару перехватил обоих в тенистом уголке сада, где их никто не мог подслушать, и сказал без предисловий:
— Я узнавал у распорядителя порядок. После мехенди сразу проведут халди. Что будем делать с Мией-тян? Она ведь ещё уверена в типе снадобий, которые имеет, и не знает о подмене.
Саске нахмурился. Его лицо, и без того мрачное, стало ещё суровее. Он стоял, скрестив руки на груди, в одних белых штанах и халате на плечах, свежие узоры хны темнеют на ладони. Ветер шевелил его чёрные волосы, делая его похожим на статую древнего воина.
— Схватить и вывести вон, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая холодная, такая абсолютная решимость, что будь это в его воле, девицу бы уже утопили в море или она лежала бы где-то в коридоре со свернутой шеей. Эти старейшины и торговцы совсем не знали, кого дразнят. Сколько крови на его руках. Насколько хрупкой может быть жизнь. Их жизнь.
Орочимару покачал головой, и на его губах появилась лёгкая, почти снисходительная улыбка.
— Это слишком скучно, Саске-кун, — протянул он. — И слишком предсказуемо. Её поймают, выведут, завтра все будут обсуждать скандал. А она просто сделает вид, что ничего не знает. Скажет, что её подставили. И, возможно, будет права.
— Что ты предлагаешь? — спросил Итачи. Он стоял рядом с братом, такой же обнажённый по пояс, в белых штанах. Змей не мог не отметить его фигуру — прекрасную мускулатуру, чистую кожу, отсутствие шрамов. Это было тело человека после полутора лет неподвижного лежания. Всё же этот источник… особенный. Словно остановил время для организма, не дав мышцам деградировать за долгие месяцы без тренировок. Новое тело Итачи было здоровым, сильным, молодым. Чистое. Без единой отметины. Даже татуировки исчезли.
«Словно специально для Вал-куна создан?» — хмыкнул про себя саннин и осекся, встретившись глазами с Итачи. Старший Учиха смотрел на него в упор, и в его взгляде читалось неодобрение. Казалось, он понял, куда завели мысли собеседника. И не одобрял этого. Орочимару отвернулся первым.
— Дадим ей иллюзию нашего невмешательства, — сказал он, возвращаясь к делу. — Пусть подмешает свои снадобья в смесь, если задумала именно это. Но мы сделаем так, что её усилия будут напрасны.
— Не знаю, чем ты заменил купленные Мией зелья, но мазаться этим я не позволю никому! — немедленно отреагировал Саске. В его голосе зазвенела сталь, и иглы «дикобраза» снова встали дыбом.
«Дикобраз-кун, — подумал Орочимару, наблюдая за ним. — Меткое прозвище. Я вижу его иголки».
— А кто сказал, что она подмешает именно в нужную смесь? — спросил саннин, сохраняя спокойствие. — Как я понял, чашу вернули, смесь свежая. Мы просто сделаем её копию. Настоящую, без добавок, оставим в безопасности. А в ту, что будет стоять здесь, на виду — пусть подмешивают, что хотят.
Дальше он пустился в объяснения: как незаметно заменить чашу, как подменить содержимое, как создать иллюзию, что всё идёт по плану злоумышленницы, а на самом деле — по их. Братья слушали, переглядываясь. Саске — с недоверием, Итачи — с холодным анализом. Но в конце концов они приняли этот план. Не потому, что доверяли Орочимару. А потому, что он был прав: схватить Мию сейчас — значит спровоцировать скандал, который разрушит свадьбу. А дать ей иллюзию успеха — значит выиграть время и, возможно, вычислить её сообщников.
Теперь, стоя в тени колонны и наблюдая за суетой на платформе, Змей видел результат. Видел, как та же девушка-служанка — та самая, нервная, с подносом — поставила чашу на столик в углу, тревожно огляделась и, убедившись, что никто не смотрит, быстро приподняла покрывало. Её рука метнулась внутрь, пальцы сжали маленький пузырёк, который она достала из кармана фартука. Несколько капель — раз, два, три. Пузырёк исчез. Покрывало опустилось. Девушка выпрямилась и снова застыла в ожидании, делая вид, что ничего не случилось.
Только вот в тот самый момент, когда она опускала покрывало, в долю секунды, которую она потратила на то, чтобы осмотреться, опытному шиноби хватило. Орочимару сделал незаметное движение — рукой, чуть заметное, почти невидимое. И чаша на подносе заменилась на другую. Абсолютно идентичную. С виду. Но внутри — чистая смесь, без единой добавки. Девушка не заметила подмены. Она подхватила поднос и снова застыла в ожидании, нервно теребя край ткани.
Одновременно Орочимару следил за Мией. Девушка сидела среди гостей, элегантная, улыбчивая, с идеальной укладкой и безупречным макияжем. Она о чём-то говорила со слугой, выглянувшим из банкетного зала — невысоким, худощавым парнем в ливрее. Их разговор длился недолго, но был оживлённым. Миа что-то передала ему — маленький свёрток, который он быстро спрятал в карман. «Ага, — подумал Орочимару. — Она, видимо, решила подмешать что-то в питьё или еду. Не в ритуальную смесь. Что ж, тем интереснее». Он уже успел незаметно просмотреть все составы, что были у Мии в её вещах. Для саннина не составило труда проникнуть в покои гостьи и обыскать их, пока она была на церемонии. Кое-что он заменил на безопасное — парализаторы, снотворные, яды. А другое… оставил. Например, бутылёк с афродизиаком. Очень сильным, очень концентрированным. Тем самым, который Миа, видимо, планировала использовать сегодня.
Когда Миа выходила из дамской комнаты, Змей, стоявший в тени колонны, видел, как она прячет в свою расшитую сумочку-мешок именно этот бутылёк. А потом, встретившись со слугой, протянула его ему. Вот этому Орочимару не помешал. Он просто наблюдал, как слуга прячет бутылёк в складках своей ливреи и исчезает в направлении кухни. «Интересно, — подумал Змей, и его губы расползлись в довольной улыбке. — Как поведут себя братья Учиха под афродизиаком? Воспитанные, сдержанные, контролирующие себя каждую секунду. Что будет, если этот контроль ослабнет? Вот увлекательно. Увлекательнее любой свадьбы».
Его размышления прервал голос настоятеля:
— Вносите пасту для халди!
Встрепенувшись, служанка поправила волосы, поправила вышитое покрывало на подносе и, глубоко вздохнув, поднялась на платформу. Её шаги были неуверенными, но она старалась держаться прямо. Она подошла к центру, к тому месту, где сидели участники ритуала, и опустилась на колени, поставив поднос перед мастером Каном. Настоятель откинул покрывало. Глиняная чаша с жёлтой пастой — куркумой, розовой водой, сандаловым маслом — предстала перед взорами гостей. Паста была густой, яркой, пахла пряностями и цветами. В свете вечернего солнца она казалась золотой.
— Халди начинается, — провозгласил мастер Кан. — Пусть каждый, кто желает счастья этим людям, подойдёт и оставит свою метку. С пожеланием. С любовью. С надеждой.
Первым поднялся Вальмонт. Он шагнул к чаше, зачерпнул немного пасты пальцами и, повернувшись к Саске, аккуратно нанёс жёлтую полосу на его плечо.
— Будь счастлив, — сказал он тихо. — Всегда.
Саске не ответил. Только посмотрел на него — долгим, тёплым взглядом, и в этом взгляде было больше слов, чем во всех молитвах мира. Итачи, сидевший рядом, ждал своей очереди. Его ладони, с ещё влажной, темнеющей хной, лежали на коленях. Он был спокоен. Но внутри — внутри всё дрожало. Потому что это был не просто ритуал. Начало. Начало новой жизни. Для всех них. А Орочимару, стоявший в тени, наблюдал. И улыбался. Потому что самое интересное было впереди.
— Мне тебя… тоже мазать? — спросил Саске, и в его голосе прозвучала та самая смесь нежелания и покорности, которая возникала всегда, когда ему приходилось делать что-то против своей воли, но ради близких. Он смотрел на чашу с жёлтой пастой, на свои пальцы, на Вальмонта, который стоял рядом и ждал.
Но его опередил Сири. Малыш, сидевший на коленях у Итачи, наблюдал за происходящим с огромным интересом. Он видел, как взрослые макают пальцы в жёлтую массу, как наносят её друг на друга, как улыбаются и говорят какие-то слова. Ему это показалось забавным. Не дожидаясь разрешения, он опустил сразу обе ладошки в чашу — с размаху, так, что паста брызнула в стороны, попав на белые штаны Вальмонта и на край туники Итачи. Сири с удовольствием сжал пальцы, комкая густую, липкую массу, которая приятно холодила кожу и пахла пряностями.
— Сири! — Вальмонт хотел было остановить сына, но увидел его счастливое лицо и передумал. Малыш сиял, его тёмные глазки горели восторгом. Он сел на корточки и «завис», полностью увлёкшись процессом: разминал пасту, хлопал по ней ладошками, смотрел, как она тянется за пальцами.
— Сири, — мягко сказал Вальмонт, присаживаясь рядом с сыном. — Тебе надо помазать кого-нибудь из нас. С хорошим пожеланием.
— Ва! — ёмко, по-своему, ответил Сири. Он поднял голову, оглядел взрослых: папу Вальмонта, папу Саске, дядю Итачи. Его взгляд задержался на том, кто сидел ближе всех. На Итачи.
Не раздумывая, малыш потянулся к дяде. Перепачканные жёлтой пастой ручки тянулись вверх, маленькие пальчики шевелились, требуя внимания. Итачи, не говоря ни слова, подтянул ребёнка ближе, усадил к себе на колени. Сири довольно улыбнулся и, не стесняясь, начал шлёпать перепачканными ладонями по голому животу Итачи. Шлёп-шлёп-шлёп, с чувством, с толком, с расстановкой. Жёлтые отпечатки оставались на коже, яркие, как маленькие солнышки. Малыш что-то лопотал под нос — на своём, младенческом языке, но все поняли: это пожелание. Самое искреннее, самое чистое.
— Вот, — улыбнулся Вальмонт, наблюдая за этой сценой. — Сын тебе пример показывает, как надо.
Саске покачал головой, словно говоря: «Также лопотать и шлепать ладонями?» Понятное дело, это не всерьёз. Он не мог не признать, что сын справился с задачей лучше, чем он сам мог бы. Бесхитростно. От души. Без сомнений. Он посмотрел на свою правую руку — единственную, на которой ещё не подсох узор из хны. Стоило ли мочить её в пасте? Узор был небольшим, только на сгибе ладони, пальцы оставались чистыми. Этим Саске и воспользовался. Он наклонился к чаше, просканировав смесь взглядом. Цвет, консистенция, запах — всё как положено. Ничего постороннего. Орочимару ручался, что добавок нет. В любом случае, сын уже перепачкался в этой пасте с головы до ног, так что сомневаться было поздно.
Саске неуверенно окунул два пальца — указательный и средний — в жёлтую массу. Взял немного, растёр между подушечками, чувствуя, как масло куркумы впитывается в кожу. Затем поднёс руку к лицу, понюхал. Пахло глиной, пряностями, розами. И чем-то ещё — тем неуловимым, что делало этот ритуал особенным. Он повернулся к Вальмонту. Синеволосый стоял рядом, обнажённый по пояс, свежие узоры хны темнели на его ладонях. Саске провёл пальцами по его плечу — от шеи до ключицы, оставляя жёлтую полосу. Толстую, неровную, не такую изящную, как у художниц, но искреннюю.
— Будь счастлив, — сказал Саске тихо, так, чтобы слышал только Вальмонт. — И будь здоров. И не вздумай умирать раньше меня.
Вальмонт улыбнулся — мягко, с лёгким удивлением.
— Постараюсь, — ответил он. — Хотя с таким пожеланием…
Потом Саске подошёл к Сири. Малыш сидел на коленях у Итачи и с важным видом размазывал пасту по животу дяди, не обращая внимания на остальной мир. Саске взял немного пасты и нанёс сыну на щёчку — маленькую жёлтую точку.
— Расти большим и сильным, — сказал он. — И не будь таким колючим, как я.
Сири посмотрел на него серьёзно, потом снова уткнулся в живот Итачи. Наконец Саске повернулся к брату. Итачи сидел неподвижно, с ребёнком на коленях, с жёлтыми отпечатками маленьких ладошек на животе. Его лицо было спокойным, но в глазах читалось ожидание. Саске окунул пальцы в пасту. Подумал. Затем аккуратно провёл линию от ключицы Итачи до середины груди.
— Ты всегда был рядом, — сказал он. — Даже когда я не хотел этого видеть. Спасибо. И… оставайся. Пожалуйста.
Итачи кивнул — чуть заметно, едва уловимо. Но Саске понял. Вальмонт, глядя на эту сцену, чувствовал, как внутри него что-то переворачивается. Теперь была его очередь. Он окунул пальцы в жёлтую пасту, повернулся к Итачи. Несколько секунд длилось молчание — странное, наполненное чем-то, что нельзя было выразить словами. Вальмонт смотрел в тёмные глаза старшего Учихи и чувствовал те самые вибрации нити, протянутой между ними. О которой оба знали, но не говорили. Которую обходили молчанием, не зная, как реагировать. Насколько далеко это зайдёт? Что будет дальше? Он протянул руку, чтобы сделать мазок — кажется, на предплечье, — когда тишину прервал чей-то громкий женский голос:
— Остановите ритуал!
Присутствующие зашептались. Гости с недоумением осматривались по сторонам, пытаясь понять, кто посмел нарушить ход церемонии. Взгляды обратились к краю платформы, где стояла женщина. Средних лет, худощавая, с убранными в тугой пучок волосами. Обычная одежда — тёмная юбка, светлая блуза, на плечах накидка. Ничего особенного. Но в её осанке чувствовалась решимость, а в глазах — отчаяние.
Она решительно отстранила стражу. Как ранее объяснял Орион, на время проведения свадебных ритуалов на Северном берегу устраивали празднества для народа. И считалось, что любой человек мог прийти во дворец и участвовать, если захочет. Стража лишь осматривала на входе, изымала оружие при наличии или что-то подозрительное вроде яда или свитка. Так постороннего пропускали к месту проведения. Ночью должны были запустить фейерверки, раздавать угощения в храме. С караваном пришли странствующие артисты — пока во дворце шло мехенди и халди, на торговой площади уже начинались выступления. Людям было на что посмотреть и чем заняться, поэтому появление женщины не слишком удивило. Только зачем ей останавливать церемонию? Незнакомка прошла прямо к месту, где в белом сидели участники, и бросила перед Вальмонтом небольшой свёрток — тряпичный, перевязанный верёвкой. Он упал на деревянный настил с глухим стуком, и из-под ткани показалось что-то красное.
— Ты решишься заключать брак на крови и костях моей несчастной дочери, первый принц? — голос женщины дрожал, но звучал твёрдо. — Ты пойдёшь настолько далеко? Боги никогда не примут такой союз и не пожелают тебе счастья! Только проклятия нашлют! Особенно союз с представителями клана Учиха — не знающими, что ты натворил!
В зале воцарилась гробовая тишина. Все замерли. Орион нахмурился, помогая матери подняться. Диана, до этого спокойно сидевшая на своём месте, резко встала и решительно подошла к женщине. Развернув её к себе лицом, императрица потребовала:
— Назови своё имя и объяснись!
Незнакомка поспешно опустилась на колени и соединила обе руки в почтительном жесте.
— Я — Руна, жена рыбака Солиса, — сказала она, не поднимая головы. — Живу на Северном берегу десять лет, ваше величество. И требую справедливости ради своей дочери Рейки.
Вальмонт, державший на руках Сири, тоже поднялся. Он смотрел на прибывшую, пытаясь вспомнить её лицо, но не мог. Явно видел её впервые. Имя Рейки ему тоже ни о чём не говорило. Шенби, сидевшая рядом с Эллиной, возвела очи к потолку и воскликнула — её голос в воцарившейся тишине услышали все:
— Ну почему у нас на свадьбах вечно черти что творится, а?!
Итачи замер, прижимая к себе Сири. Малыш, почувствовав напряжение, перестал возиться с пастой и уставился на незнакомку большими тёмными глазами. «Кровь и кости, — подумал Итачи, глядя на свёрток, лежащий на деревянном настиле. — Что внутри? Чьи? И почему эта женщина обвиняет Вальмонта?» Его аналитический ум заработал на полную мощность. Женщина назвалась Руной, женой рыбака. Живёт на Северном берегу десять лет. Значит, переехала сюда — откуда? Имя дочери — Рейки. Что с ней случилось? И как это связано с Вальмонтом? Он перевёл взгляд на синеволосого. Тот стоял бледный, но спокойный. В его глазах не было страха — только недоумение и тревога. Он не понимал, что происходит. И это, пожалуй, было самым убедительным доказательством его невиновности.
«Кто-то снова пытается сорвать свадьбу, — понял Итачи. — Сначала записки, цветок, подмена смеси, попытка облить Сири. Теперь — эта женщина. Кто за ней стоит? Миа? Или кто-то другой?» Он посмотрел на Саске. Тот стоял рядом, сжав единственную руку в кулак, и его лицо было мрачнее тучи, чувствовал, как внутри закипает ярость. Сначала эта девица с записками, потом цветок, потом попытка испортить ритуал, а теперь — какой-то рыбачка, которая обвиняет Вальмонта в чём-то, чего он не совершал. «Кровь и кости, — повторил он про себя. — Что за чушь? Вальмонт не способен на убийство. Я знаю его. Он скорее себя пожертвует, чем причинит вред другому. Но эта женщина… она говорит так, будто уверена в своей правоте. Значит, кто-то её убедил. Кто-то, кто хочет, чтобы свадьба не состоялась». Он перевёл взгляд на свёрток. Красное пятно на ткани — кровь? Итачи, заметив его взгляд, чуть качнул головой: не сейчас. Сначала — разобраться.
— Женщина, — голос Вальмонта прозвучал тихо, но твёрдо. — Я не знаю тебя. Не знаю твою дочь. И не понимаю, о чём ты говоришь. Объясни. Внятно. При всех.
Тишина, повисшая над площадкой, стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Даже ветер, ещё минуту назад игравший с краями белых одежд, стих, будто боясь нарушить напряжение момента. Гости замерли, кто с открытыми ртами, кто с округлившимися глазами. Старейшины переглядывались, не зная, как реагировать. Слуги, замерев с подносами, боялись пошевелиться. Руна подняла голову. Её глаза — красные, опухшие от слёз, но горящие такой ненавистью, что, казалось, она могла испепелить взглядом — впились в лицо Вальмонта. Синеволосый стоял неподвижно, прижимая к груди Сири. В его глазах не было страха. Только недоумение, тревога и холодная, спокойная решимость. Пару секунд прошли в полной тишине. Женщина не отводила взгляда. Она словно ждала, что Вальмонт дрогнет, что его самообладание даст трещину. Но первый принц смотрел на неё ровно, спокойно, и в этой спокойности чувствовалась внутренняя сила, которая не раз спасала его в самых сложных ситуациях.
— Ты ответь сначала, — наконец произнесла Руна, и её голос, дрожащий, но твёрдый, разнёсся по всей площадке, — чьего ребёнка держишь на руках?
— Своего, — ответил Вальмонт, и в его голосе не было колебаний.
— Да? — Руна горько усмехнулась. — Может, стоит сказать правду?
Она сделала шаг вперёд, и стражники, стоявшие по краям платформы, замерли, не зная, вмешиваться или нет. Диана, наблюдавшая за происходящим, чуть заметно качнула головой — не трогать. Пусть говорит.
— Моя дочь Рейка была твоей ровесницей, — продолжала Руна, и каждое её слово падало в тишину, как камень в воду. — Она ждала ребёнка. И рожала в ту же ночь, когда родился тот, кого ты назвал Сиранноном. В том же храме.
Шепоток прокатился по рядам гостей. Люди переглядывались, кто-то ахнул, кто-то прикрыл рот рукой. Наруто, забыв про еду, уставился на женщину с открытым ртом. Сакура побледнела. Какаши, до этого лениво щурившийся, открыл оба глаза и посмотрел на Вальмонта с нечитаемым выражением.
— Но моей дочери храмовники сказали, что её ребёнок умер, — голос Руны дрогнул, но она взяла себя в руки. — Даже не показав лица малыша. А в соседней комнате тебе принесли живого и здорового. — Она сделала паузу, давая словам осесть. — Подумай, почему?!
Брови Вальмонта сдвинулись. Его взгляд стал тяжелее, в глазах мелькнуло что-то — не страх, а осознание. Он медленно переводил взгляд с женщины на свёрток, лежащий на деревянном настиле, потом снова на неё.
— Мой сын — крови моей и Учиха, — сказал он тихо, но твёрдо. — Ты считаешь меня вором?
Он замолчал. И в этой паузе что-то щёлкнуло в его памяти. Какая-то деталь, обрывок воспоминания, который раньше не имел значения, а теперь вдруг обрёл смысл.
— Подожди… — Вальмонт побледнел. — В Конохе. В тот день, когда я отправился туда… Ты была там?
— Да, — Руна выпрямилась, и в её глазах мелькнула тень удовлетворения от того, что он наконец начал понимать. — Камни-телепорты делает мой сын. Я умею пользоваться камнями. И тогда… я последовала за тобой. Я хотела…
— Ты украла Сири! — Голос Вальмонта сорвался на крик — впервые за весь этот разговор. Он прижал сына к себе так крепко, что малыш, почувствовав напряжение, захныкал. — И если бы Саске не нашёл тебя тогда… Ты хотела подменить ребёнка? С чего ты вообще взяла, что я бы стал ходить с чужим ребёнком?!
— Тебе надо было представить ребёнка своему жениху! — женщина указала пальцем на братьев — на Саске и на Итачи. — Ты должен был показать ему сына. А какая разница — чей? Главное, чтобы был похож на Учиха!
— И ты полагаешь, что Саске с Итачи-саном такие идиоты, что приняли бы любого? — Вальмонт говорил быстро, его голос звенел от напряжения. — Сири похож на отца! Он похож на Саске! На Итачи! Он не мог быть чужим!
— Да! — выкрикнула Руна, и в её глазах блеснули слёзы — не слабости, а ярости и боли. — Знаю, на кого ты намекаешь, принц! Что малыш похож на представителя клана Учиха! Однако и моя дочь была из того же клана! Она была Учиха!
Тишина стала абсолютной. Слова Руны повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири. Никто не шевелился. Никто не дышал. Даже Сири, почувствовав всеобщее оцепенение, затих и только испуганно смотрел на незнакомую женщину.
Саске, стоявший до этого неподвижно, чувствовал, как внутри него всё переворачивается. Мысли метались, как пойманные в клетку птицы. «Я не был с ним рядом в период ожидания сына и в день его появления на свет, — думал он, и эта мысль отзывалась острой, щемящей болью. — То время… я тонул во тьме своей ненависти и желания мести. Я был слеп. Я был глух. Я думал только о брате, о том, как уничтожить всё, что он любил. А Вальмонт… он просто ушёл. Понимал, что не сможет вытащить меня на свет. Что я не услышу его голоса, его просьб, его мольбы. Что я… потерян для него. Навсегда». Он сжал единственную руку в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. «В итоге он направился в тот храм. Один? В самом уязвимом состоянии? Когда в соседней комнате находилась дочь этой женщины? Как всё это могло произойти? И откуда она вообще уверена, что её дочь из нашего клана?» Сожаление за прошлое внутри него начало сменяться раздражением. Кто она вообще такая, чтобы обвинять Вальмонта? Представляет его, Саске, полным кретином, неспособным распознать своего же сына? Или думает, что вся их семья — сборище слепцов, которые приняли чужого ребёнка как родного?
— Я не мог никак подменить ребёнка, — тихий голос Вальмонта вывел Саске из задумчивости. Синеволосый стоял бледный, но спокойный, и в его голосе звучала усталая, почти безразличная уверенность. — В ту ночь…
— Ту ночь он был не один в храме, — перебила его Диана. Голос императрицы, спокойный и властный, разнёсся по всей площадке. — С Вальмонтом были Мариэль и Шенби. Ещё двое доверенных людей для сопровождения. Восточный храм находится в двух днях пути отсюда. Племянник провёл там около двух недель. Родился Сири, потом немного окреп, и сам Вальмонт пришёл в себя.
Она сделала паузу, обводя взглядом гостей, как будто призывая их слушать внимательно.
— Сами роды — я получила об этом развёрнутый доклад от настоятеля храма, опытного лекаря — проходили без осложнений. Вальмонт был без сознания во время операции. Кесарево сечение. Потом очнулся лишь к утру — потерял достаточно крови, организму требовался отдых. Родившийся внук точно мой. — Она посмотрела прямо на Руну. — Ты ведь намекаешь, что вся наша семья приняла Сири с закрытыми глазами?
— Да, я помню тот период, — подхватила Шенби. Она поднялась со своего места и подошла ближе, её лицо было серьёзным, но голос — твёрдым. — В храме тогда находилось около семи девушек и пятерых мужчин разного возраста. Ещё дети. Рожали двое — кузен и та девушка. Рейка… — Шенби на мгновение задумалась, вспоминая. — Черноволосая, очень милая. Мираэль ещё помогала ей — Рейка очень хотела сыра, просто до дрожи. Мираэль сходила на рынок, там ниже по тропинке, в двадцати минутах от храма, есть небольшая рыбацкая деревенька. Купила всякого, включая сыр. Рейка полголовки умяла так, без хлеба, помню, в коридоре уже начала грызть. Мираэль тогда сказала, что для беременных это нормально.
Она перевела дыхание и продолжила:
— И да, храмовник, который вёл её беременность, говорил, что у Рейки родится мальчик. Однако роды принимали разные люди. У Рейки была повитуха — мадам такая, седоволосая, строгая женщина. Мужчины к ней не заходили в палату. Вальмонта же вёл Асти — Итачи-сан знает его, храмовник, который за ним ухаживал. Так что подмена детей исключена! Если бы кто выносил ребёнка из палаты Вальмонта и вносил обратно, да я бы видела — я ждала в коридоре. Операция прошла за три часа примерно, всё это время я ходила или сидела у двери. Там же были стражи. Мираэль посидела у Рейки, помню, там говорили, роды естественные, и слышно было, как она кричит. Долго и жутко. Мираэль опять же сказала, что это нормально для родов. На самом деле — жуть…
— Вы член семьи, при всём уважении, наследная принцесса, — проговорила Руна, и в её голосе зазвучала горечь. — О подмене вы бы молчали.
Шенби нахмурилась и хотела было что-то сказать, но Диана покачала головой. Не сейчас. Не здесь. Тишина снова повисла над площадкой, и в этой тишине Итачи почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.
«Её дочь — Учиха, — повторил он про себя, и эта мысль отозвалась в груди острой, почти физической болью. — В этом мире, на этом берегу, жила женщина из нашего клана. Она была ровесницей Вальмонта. Она ждала ребёнка. И она умерла… в ту же ночь, когда родился Сири». Он перевёл взгляд на брата. Саске стоял, как громом поражённый. Его лицо побледнело, челюсти сжались, а в чёрных глазах бушевала буря. Он не смотрел на Вальмонта. Он смотрел на Руну — и в его взгляде читалось что-то страшное. «Ещё одна Учиха, — думал Саске, и внутри него всё клокотало. — Ещё одна, о которой мы не знали. Ещё одна, которая жила здесь, в этом мире, и носила нашу кровь. И она умерла. А её ребёнок…» Он посмотрел на Сири. Малыш смотрел на него — испуганно, вопросительно, не понимая, почему все взрослые такие напряжённые. Его глаза — тёмные, глубокие — были так похожи на глаза отца. На глаза Саске. На глаза Итачи.
— Откуда ты знаешь, что твоя дочь была Учиха? — голос Саске прозвучал глухо, но в нём чувствовалась сила, заставившая Руну вздрогнуть.
— Она сама мне сказала, — ответила женщина, и в её голосе впервые прозвучала не злоба, а боль. — Перед смертью. Она рассказала, что её предки пришли из другого мира, что у неё есть особые глаза, которые просыпаются от боли. Я не знала, что это значит. Но когда я увидела вас — когда вы приехали на этот берег — я поняла. Вы — из её рода.
— Как это — «она сказала»? — вмешался Саске, и в его голосе зазвенело раздражение. — А ты не знаешь, кто отец твоей дочери?
Руна ответила мрачным взглядом.
— Рейка — моя родная дочь. Но её отец не женился на мне. В юности я была красива. Нынешний муж — не отец Рейки. До замужества я познакомилась с одним мужчиной. Статным, темноволосым и немногословным. Наша связь была… похожа на необходимость? Или желание забыться? Не знаю, любил ли он меня. Он словно находил во мне покой. И тишину. — Она сделала паузу, её глаза увлажнились. — Он носил в своей сумке вещь со знаком, которую оставил перед уходом. Женщина кивнула на свёрток.
Саске наклонился, развернул ткань. Из свёртка выпала чёрная футболка. Простая, поношенная, но на ней — вышитый знак. Веер для розжига. Символ клана Учиха. «Наш отец… — мысль ударила, как молния. — Он был с этой женщиной? Не с Дианой?» Но он тут же отмел эту версию. Отец был не единственным Учиха на свете. Клан был большим. Ветви его разбегались далеко. Но если это не отец, то кто? И что вынудило этого человека приходить сюда, в этот мир? Что он искал? Свою… незаконную дочь? Ту, что родилась от случайной связи? Ту, что была ровесницей Саске?
Итачи, стоявший рядом, смотрел на футболку, и его лицо оставалось спокойным, но внутри всё сжалось. «Знак. Веер. Клан. Ещё одна нить, связывающая нас с этим миром. Ещё одна тайна, которую нам предстоит распутать».
— Как… как она умерла? — тихо спросил Вальмонт. Его голос дрогнул — впервые за весь этот разговор.
Руна посмотрела на него, и в её глазах снова вспыхнула ненависть, смешанная с болью.
— Через день после родов. Осложнения. Её организм не выдержал. — Она сглотнула, собираясь с силами. — Но перед смертью мы успели поговорить. Я бежала в храм, не смогла попасть в день родов — не успела. Но смогла поговорить потом. Рейка сказала, что родила мальчика. Она слышала разговоры женщин. Да, её роды принимала повитуха с помощницей. Они говорили про мальчика, но ребёнка не показали, унесли. Может, по приказу члена правящей семьи? Чтобы подменить их мертвого малыша живым?
— Исключено, — твёрдо сказала Шенби. — Я на такое никогда не пошла бы!
— Моя дочь клялась, что слышала плач своего сына! — голос Руны сорвался на крик. — И просила меня найти его! Я выполню данное ей обещание! А если ты подменил малыша, — она повернулась к Вальмонту, и в её глазах горел огонь, — то тебе придётся за это ответить! Не смогу я призвать тебя к ответу — так смогут боги!
Вальмонт вздохнул. Глубоко, устало. «Я могу понять её боль, — подумал он. — Потерять дочь, не увидеть внука, жить с мыслью, что его украли… Это страшно. Это ломает. Но я не крал ребёнка. Не менял. И Саске… Саске сразу принял сына. Он бы не стал так относиться к чужому, даже если бы тот был похож. Он бы почувствовал. Он всегда чувствует».
— Сираннон — мой сын, — глухо отозвался Саске, и в его голосе зазвенела сталь.
— Как ты это понял? — спросила Руна, и в её вопросе не было вызова — только горечь и отчаянная надежда. — Не видя его в ночь рождения. Только через пять месяцев. Как?
Саске посмотрел на неё. Долго. В его чёрных глазах — бездонных, холодных — что-то дрогнуло.
— Я знал, — сказал он. — Как только увидел. Как только взял на руки. Я знал, что он мой. Не потому, что похож. Не потому, что кто-то сказал. Просто… знал. Кровь. Чакра. То, что не объяснить словами.
Он сделал паузу, и его голос стал тише.
— Вальмонт не крал детей. Он не способен на такое. И если ты ищешь своего внука — мы поможем. Не потому, что должны. А потому, что это — дело нашего клана. Учиха не бросают своих.
Руна смотрела на него. Её губы дрожали. Она хотела что-то сказать, но не могла.
— Где похоронена твоя дочь? — спросил Итачи. Его голос был спокоен — до жути спокоен. — Мы хотим почтить её память.
Руна посмотрела на него — на этого бледного, длинноволосого человека в белых одеждах, на руке которого темнела свежая хна. В её глазах мелькнуло удивление — она не ожидала такого вопроса.
— На старом кладбище, за храмом, — сказала она. — Там, где хоронят безродных.
— Она не была безродной, — тихо сказал Итачи. — Она была Учиха. А это значит — она была нашей. Мы не знали о ней. Но мы почтим её память. И позаботимся о том, чтобы её могила не забылась.
Руна смотрела на него, и её лицо менялось. Гнев, ненависть, боль — всё это смешалось, и на поверхность выступило что-то другое. Непонимание. Растерянность. И, кажется, впервые за этот долгий разговор — сомнение.
— Вы… вы не знали? — спросила она.
— Не знали, — ответил Итачи. — Мы искали. Но не нашли. Слишком много тайн, слишком много времени прошло. — Он сделал паузу. — Но теперь знаем. И мы сделаем всё, чтобы восстановить справедливость. Для твоей дочери. И для её ребёнка.
— Её ребёнок умер, — глухо сказала Руна.
— Мы проверим, — вмешался Саске, и в его голосе зазвенела сталь. — Мы найдём записи. Поговорим с храмовниками. И если окажется, что ребёнок жив… мы найдём и его.
Вальмонт, слушавший этот разговор, подошёл ближе к Руне. Он держал Сири на руках, и малыш, доверчиво прижавшись к отцу, смотрел на женщину без страха.
— Я не знал о твоей дочери, — сказал Вальмонт тихо. — Я не знал, что она была Учиха. Я не знал, что она ждала ребёнка. Я не воровал детей. И не убивал. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Но если есть что-то, что я могу сделать… чтобы облегчить твою боль… скажи.
Руна смотрела на него. Долго. В её глазах боролись гнев и сомнение, боль и надежда. Потом она медленно, как будто нехотя, кивнула.
— Я хочу, — сказала она, — чтобы моего внука нашли. Если он жив. И чтобы ему дали фамилию его матери. Учиха.
Саске и Итачи переглянулись.
— Это будет сделано, — сказал Саске. — Клянусь.
Руна опустила голову. Её плечи дрожали. Она плакала — тихо, беззвучно, как плачут люди, которые слишком долго держали боль в себе. Диана подошла к ней, положила руку на плечо.
— Идём, — сказала она мягко. — Тебе нужно отдохнуть. Мы поговорим позже.
Руна кивнула, поднялась и, пошатываясь, пошла к выходу. Стража расступилась, пропуская её. Тишина всё ещё висела над площадкой, но теперь она была другой — не напряжённой, а скорее задумчивой. Шенби, сидевшая на своём месте, тихо выдохнула:
— Ну вот. Теперь хотя бы ясно, почему у нас на свадьбах вечно черти что творится.
Эллина фыркнула, но в её глазах блестели слёзы. Вальмонт повернулся к братьям. Его лицо было бледным, но спокойным.
— Мы продолжим? — спросил он.
Саске посмотрел на него, потом на Итачи, потом на Сири.
— Продолжим, — сказал он. — Ритуал ещё не закончен.
Итачи кивнул. Они снова сели на свои места — три фигуры в белом, с жёлтыми мазками на коже, с тёмными узорами хны на ладонях. Настоятель, дождавшись, когда они успокоятся, снова затянул мантру. Но атмосфера изменилась. Гости перешёптывались, поглядывая то на братьев, то на Вальмонта, то на то место, где только что стояла Руна. Сплетни будут множиться, слухи — расползаться. Но это было потом. А сейчас — сейчас был ритуал. Сейчас была их семья. И они собирались закончить то, что начали.
Орочимару стоял в тени колонны, скрестив руки на груди, и наблюдал за проведением ритуала. Его жёлтые глаза, узкие, как щёлки, медленно скользили по лицам гостей, по фигурам в белом, по императрице, которая только что вернулась на своё место после того, как проводила Руну. Он чувствовал напряжение — оно витало в воздухе, лёгкое, почти незаметное, но для того, кто умел читать эмоции, очевидное. Лёгкая нервозность, смешанная с любопытством и тревогой. Гости перешёптывались, старейшины хмурились, слуги замирали с подносами, боясь лишний раз пошевелиться.
«Свадьба, — подумал Змей, и его губы изогнулись в лёгкой, едва заметной усмешке. — Как лакмусовая бумага. Выявляет скрытые проблемы в отношениях. Обнажает то, что годами копилось под поверхностью. Вал-кун же замахнулся сразу на двоих наследников клана с тяжёлой судьбой. И у него самого, явно… за спиной многое. Уж слишком неоднозначно к нему здесь относятся». Он перевёл взгляд на Диану. Императрица сидела прямо, её лицо было спокойным, но в глазах читалась тревога. Она смотрела на племянника, на его сына, на братьев Учиха — и в этом взгляде было что-то большее, чем просто наблюдение. «Члены семьи яростно защищают его, — продолжал размышлять саннин. — Видимо, это в их природе — вставать плечом к плечу против чужаков. Или началось после смерти матери Вальмонта, Сары? Болезнь — не только результат заражения. Имеет значение ещё обстановка вокруг, включая отношения окружающих. Может, после гибели Сары к её сыну члены семьи стали относиться бережнее и внимательнее. Заодно друг к другу — тоже. Потери учат пересматривать свои взгляды. Люди либо меняются, либо получают новый жестокий урок». Он перевёл взгляд на братьев. Саске сидел, выпрямившись, его единственная рука лежала на колене, пальцы чуть сжаты. Его лицо было мрачным, но в глазах — не гнев, а скорее усталость и решимость. Итачи — спокойный, непроницаемый, как стена. Но Орочимару знал: за этой стеной что-то происходит. Что-то, что он не мог видеть, но чувствовал.
«Мне же интересны братья Учиха, — подумал он. — Как они будут дальше взаимодействовать в этом союзе нового формата? Саске-кун настолько привязан к брату, что разрешил ему… приблизиться? Или ещё не осознал истинный смысл происходящего? Что Итачи-кун уже не ограничится нахождением поблизости. Он вскоре захочет… разделить партнёра. Если уже не захотел, раз пошёл на этот шаг». Он вспомнил их разговор в саду, когда Итачи сказал: «Я часть семьи». Тогда это прозвучало как декларация. Но теперь, глядя на то, как старший Учиха сидит рядом с братом и женихом, как они переглядываются, как их движения синхронизируются без слов, Орочимару понимал: это не просто слова. Это решение. Осознанное, взвешенное, принятое без давления. «Дети из такой традиционной семьи, — усмехнулся он про себя. — Лорд Фугаку был бы в шоке, приди он сюда. Два сына — и оба с одним мужчиной. Да ещё и с чужеземцем. И ребёнок от одного из них. А второй… второй пока без ребёнка. Но это дело времени».
Его мысли вернулись к Руне. К той футболке со знаком клана Учиха. К женщине, которая утверждала, что её дочь была из этого клана. «Интересно, чей потомок Рейка-тян? — подумал он. — Есть у меня одно предположение. И по срокам может совпадать. Может, стоит показать Руне один рисунок? Если опознает в нём отца Рейки, то… всё станет ещё более увлекательным». Он вспомнил одно лицо. Человека, которого считали погибшим. Который носил маску и строил планы по изменению мира. Имел свои счёты с кланом Учиха и с Конохой. И который… вполне мог оставить после себя потомство. Не от любви. А по необходимости. Или по случайности.
«Вдруг своего потомка здесь оставил не Фугаку — сомневаюсь, что он изменял жене, — размышлял Змей. — А некто с более… свободными взглядами. Или сам по себе свободный. Например, тот же Обито-кун. Он длительное время жил в безвестности, бывшие товарищи были уверены, что он погиб. Пока через несколько лет тот вдруг не объявился в маске и с готовым планом изменения мира». Он усмехнулся своим мыслям. Ирония судьбы. Если его догадка верна, то ребёнок Рейки — внук Обито. Того самого, который начал войну. Который ненавидел клан Учиха и одновременно был его частью. Который хотел уничтожить мир и создать новый. «Какая драматургия, — подумал Орочимару. — Какая трагедия. Бедная женщина, даже не знающая, с кем имела дело. И дочь, умершая, не успев узнать правду. Интересно, что скажут братья, если я поделюсь с ними этой гипотезой? Саске-кун, наверное, попытается меня убить. Итачи-кун — просто промолчит. Но оба будут думать. А думать — это уже начало расследования».
Он перевёл взгляд на Мию. Девушка сидела среди гостей, элегантная, улыбчивая, с идеальной укладкой. На первый взгляд — ничем не примечательная. Но Орочимару знал: её сумочка-мешочек, расшитая бисером, хранит пузырёк с афродизиаком. Тем самым, который она передала слуге. «Ещё Мия-тян с её афродизиаком, — усмехнулся он. — Я проверял состав. Раствор получился насыщенным, использованы качественные ингредиенты. Мисс Каэде щедро платит и, видимо, берёт у проверенных лиц. Посмотрим, как поведут себя братья!» Он представил, как Саске или Итачи, под действием зелья, теряют контроль. Как их сдержанность, воспитанная годами дисциплины, даёт трещину. Как они начинают делать то, что обычно прячут глубоко внутри. Будет ли это смешно? Или страшно? Или просто — по-человечески? «Эксперимент, — подумал он. — Чистый эксперимент. Как они будут выкручиваться, если афродизиак попадёт в их организм? Смогут ли сдержаться? Или…» дальше не успел додумать.
Вновь зазвучала ритуальная музыка — негромкая, тягучая, с переливами струнных и глубокими нотами барабанов. Настоятель, закончив читать мантру, жестом пригласил участников продолжить. Вальмонт повернулся к Итачи. Синеволосый сидел рядом, его лицо было бледным, но спокойным. В глазах — усталость и решимость. Он посмотрел на старшего Учиху долгим, тёплым взглядом, и в этом взгляде было что-то, что заставило Итачи внутренне собраться.
— Спасибо тебе за доверие и поддержку, — тихо произнёс Вальмонт. Голос его был мягким, почти шёпотом — так, чтобы слышали только сидящие рядом. Братья. И, возможно, посаженные родственники, которые находились ближе всех к платформе. — Пожелаю тебе обрести гармонию с собой. И будь счастлив.
С этими словами он протянул руку и мягко провёл кончиками пальцев по коже Итачи — от плеча к ключице. Движение было медленным, почти невесомым, но в нём чувствовалась такая нежность, такая глубокая, сокровенная благодарность, что старший Учиха едва заметно вздрогнул. Это прикосновение обожгло. Не болью — чем-то другим. Тем, что невозможно описать словами. Итачи почувствовал, как по коже побежали мурашки, как где-то глубоко внутри — в груди, в животе, в самой сердцевине его существа — зажглась искра. Тёплая, мягкая, но при этом такая яркая, что на миг ему показалось — его тело перестало ему подчиняться. «Что это? — подумал он, чувствуя, как дыхание перехватывает. — Что я чувствую?» Это было не влечение — нет, не то, что обычно называют этим словом. Это было нечто большее. То, о чём говорил настоятель. Та самая нить, которая протянулась между ними за полтора года, пока он лежал в капсуле. Та самая связь, которую они оба признавали, но не решались назвать. В прикосновении Вальмонта было всё: и благодарность за то, что он согласился стать частью их семьи, и нежность за то, что он не отвернулся, и обещание — быть рядом, всегда. И ещё что-то, что Итачи не мог определить. Что-то, от чего внутри разливалось тепло, а в голове становилось пусто и ясно одновременно. Он поднял глаза и встретился взглядом с Вальмонтом. Синеволосый смотрел на него — и в его синих глазах, похожих на океан в ясный день, отражалось то же самое. Понимание. Принятие. Надежда.
— Спасибо, — тихо ответил Итачи, и его голос, обычно ровный и спокойный, чуть дрогнул. — Я… постараюсь быть счастливым. Мы все постараемся.
Саске, сидевший рядом, слышал этот тихий разговор. Он не обернулся, не показал, что заметил. Но его пальцы, лежащие на колене, чуть сжались. Внутри него боролись два чувства — ревность (старая, знакомая, которую он научился подавлять) и облегчение (от того, что брат наконец обрёл то, чего был лишён долгие годы). И ещё — что-то третье, новое, что он не мог назвать. Принятие? Или смирение? «Он тоже заслуживает счастья, — подумал Саске, глядя на свою ладонь, где темнели узоры хны. — Мы все заслуживаем. Даже если это выглядит странно. Даже если никто не поймёт. Даже если…» Он не договорил. Ритуал продолжался. Музыка играла. Гости смотрели. И в этой маленькой, тихой сцене, которую видели только посвящённые, рождалось что-то новое. То, что должно было связать их навсегда. Не только узами брака, но и чем-то более глубоким. Тем, что не имеет названия.
Ритуал продолжался. Музыка лилась мягко, как вечерний прилив, и в её переливах тонули шёпот гостей и тяжёлое дыхание тех, кто сидел в белом на платформе. Гости понемногу успокаивались после сцены с Руной — кто-то вернулся к разглядыванию узоров на руках, кто-то тихо переговаривался, поглядывая на участников. Но напряжение ещё висело в воздухе, как запах озона перед грозой.
Теперь настала очередь императрицы. Диана поднялась со своего места решительно, без лишней торжественности. Она подошла к глиняной чаше, зачерпнула жёлтую пасту обеими руками — не боясь испачкать пальцы, не заботясь о том, что яркая куркума оставит следы на коже. В её движениях была та самая уверенность, которая отличает людей, привыкших принимать решения и отвечать за их последствия. Первым был Саске. Императрица остановилась перед ним, посмотрела в его чёрные, колючие глаза — и, не дрогнув, мазнула жёлтой полосой на его правой щеке, затем на левой. Движения были быстрыми, почти резкими, но в них чувствовалась нежность — та самая, которую трудно объяснить, но легко почувствовать.
— Добро пожаловать в семью, дикобраз-кун, — сказала Диана, и её голос, обычно спокойный и властный, стал мягче. — Будь здоров и встречай как можно больше мирных дней. - Она сделала паузу, наклонилась чуть ближе и добавила тише, так, чтобы слышали только они. — И спасибо тебе за внука.
Уши Саске побагровели. Сразу. Мгновенно. Краска залила не только уши, но и шею, и даже скулы — там, где не скрывала жёлтая глина. Он напрягся всем телом, его единственная рука сжалась в кулак, и он едва сдержался, чтобы не буркнуть что-то нечленораздельное. «Иглы дикобраза» явно встопорщились — хоть сейчас не от злости, а от смущения. Того самого, которое он терпеть не мог, но которое настигало его в самые неожиданные моменты.
Он молча кивнул. Только кивнул. Но Диана, кажется, поняла. Дальше императрица вновь зачерпнула глины. Подошла к Итачи. Посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом, в котором читалось что-то большее, чем просто оценка. Понимание? Принятие? Или узнавание? Она поставила жёлтую точку на его лбу — поверх той красной, что появилась там в начале ритуала. Жёлтое на красном. Символ. Знак.
— Сил тебе, мудрости и здравомыслия, — произнесла Диана, и каждое её слово падало в тишину, как камень в воду. — С этого дня главой этой семьи будешь ты. И я верю, что ты справишься. Ведь ты очень похож на меня. А я — всегда справляюсь. - Она сделала паузу, и её голос стал ещё тише. — Береги их.
Итачи серьёзно кивнул. В его тёмных глазах не было удивления — только понимание. «Старшая в своей семье, — вспомнил он слова Вальмонта. — Была изгнана. Видимо, слышала и обо мне? Изгнана после одного… страшного поступка». Интуиция подсказывала: Диана совершила нечто похожее на то, что сделал он. И теперь, глядя в её глаза — такие же спокойные, такие же бездонные, — Итачи видел родственную душу. Человека, который тоже нёс груз прошлого, но не сломался. Который тоже потерял, но продолжал жить. Который тоже был изгоем, но стал правительницей.
Саске, сидевший рядом и слышавший каждое слово, выпрямился. «Главой семьи будешь ты» — эти слова отозвались в нём странным, щемящим чувством. Он метнул на брата мрачный взгляд — тот самый, который обычно пугал людей. Но в этом взгляде не было злобы. Только… что-то вроде признания. «Главой семьи, — подумал он. — Не я. А он. Почему? Потому что он старший? Потому что он всегда был тем, кто принимал решения? Или потому что я… я никогда не хотел этой роли?» Он вспомнил их детство. Как Итачи всегда стоял между ним и опасностью. Как брал на себя удары. Как жертвовал собой, чтобы защитить. Даже тогда, в ту ночь. Даже когда выбрал клан — и убил его. «Он всегда был главой, — понял Саске. — Просто я не хотел этого видеть. А теперь… теперь, когда он почти умер, когда вернулся… я готов признать. Пусть будет. Мне так… легче?» Он едва заметно вздохнул. Напряжение в его плечах спало. Иглы, кажется, немного опустились. Диана тем временем подошла к Вальмонту. Он стоял, держа Сири на руках, и ждал. Она нарисовала ему такие же жёлтые полосы на щеках, как и Саске — симметрично, аккуратно. «Дикобраз», заметив это, почувствовал странное удовлетворение. Они были равны. Перед императрицей. Перед семьёй. Перед миром.
— Тебе, — сказала Диана, потрепав племянника по синим волосам, — пожелаю счастья во взаимной любви и уважении. Мы со всем разберёмся, поверь мне. Время всё расставит по местам. А основу для своей семьи ты уже построил. Правильную основу. А значит, и дом ваш будет крепким — выдержит ветра невзгод.
Вальмонт кивнул, не в силах говорить. Его глаза блестели. Он смотрел, как тётя рисует жёлтые полоски на щеках Сири — малыш замер, уставившись на неё с удивлением, но не сопротивлялся. Диана обняла внука, прижала к себе, поцеловала в макушку и, довольно тиская, вернула его Вальмонту. После императрицы к чаше подошли Шенби и Эллина. Девушки зачерпнули глины, переглянулись — и двинулись к участникам. Первым, как и положено, был Саске. Шенби, будущая правительница Сирении, встала перед «дикобразом», зачерпнула пасту и, не колеблясь, провела яркую полосу по его предплечью — единственной руке, которой он мог защищаться, которой он держал катану, которой он сжимал руку Вальмонта.
— Дикобраз-кун, — объявила она громко, так, чтобы слышали все, — оставайся таким же колючим и сильным! Это в твоей природе!
Саске метнул в её сторону взгляд — тот самый, ледяной, от которого у нормальных людей кровь стынет в жилах. Но Шенби только фыркнула.
— Ух, иголки острые! — воскликнула она, но не отступила.
— Хватит уже дразнить его, — покачал головой Вальмонт, но в его голосе не было строгости — только усталая, тёплая усмешка.
— Я скажу нормально! — вмешалась Эллина. Она подошла к Саске, смущённо потупилась — «лисичка» явно не привыкла быть серьёзной — и сделала на нём едва заметный мазок, коснувшись его предплечья кончиками пальцев.
— Пожелаю будущему зятю терпения и крепкого здоровья, — сказала она, и её голос прозвучал искренне, хотя и с ноткой озорства. — С нашей сумасбродной семейкой по-другому никак!
Саске не ответил. Только чуть склонил голову — жест, который можно было принять за благодарность. Дальше девушки переключились на Итачи. Старший Учиха сидел неподвижно, его лицо было спокойным, как гладь озера в безветренный день. Но его тёмные глаза — бездонные, как ночное небо — смутили обеих. Шенби, всегда уверенная и решительная, на мгновение замялась, но тут же взяла себя в руки.
— Будь сильным и непобедимым против врагов, — сказала она, зачерпнув глины и проводя решительную полосу по левой руке Итачи — от запястья к локтю. — Добрым и бесконечно нежным к своим близким. А ещё…
— Дай я, сестрица! — перебила её Эллина, не дожидаясь разрешения. Она зачерпнула пригоршню жёлтой пасты и, не колеблясь, шлёпнула ладонью по груди Итачи — туда, где под рёбрами билось сердце. Отпечаток маленькой ладони остался на белой коже, яркий, как солнце.
— Вот тут, — сказала Эллина, касаясь пальцем того места, — всегда будешь знать, где настоящее. И пусть тут всегда живёт любовь!
Итачи посмотрел на неё — на эту странную, озорную девушку, которая только что поставила на нём свою метку, как клеймо. И уголки его губ чуть дрогнули. Не улыбка — но что-то близкое.
— Спасибо, — тихо сказал он.
Наконец девушки подошли к Вальмонту. Они зашептали ему что-то на ухо — на родном языке, гортанном и певучем, — и братья Учиха, хоть и различили слова, не поняли смысла. Только переглянулись. Итачи чуть приподнял бровь. Саске нахмурился.
— Что они сказали? — спросил он после, когда Шенби и Эллина отошли.
Вальмонт улыбнулся — загадочно, чуть смущённо.
— Семейные тайны, — ответил он. — Не обижайся.
Саске хмыкнул, но спорить не стал. Ритуал продолжался. Гости подходили к чаше, мазали жёлтой глиной друг друга, шептали пожелания, смеялись. Кто-то из ребят из Конохи уже освоился и вовсю участвовал: Наруто, забыв про еду, с энтузиазмом размазывал пасту по лицу Чоджи, а Темари с хохотом уворачивалась от Канкуро. Атмосфера постепенно разряжалась.
А трое в белом сидели на своих местах — спокойные, уставшие, но счастливые. Они смотрели на гостей, на сына, на мир вокруг — и знали: это только начало. Их семья, странная, неправильная, ни на чью не похожая, только начинала свой путь. И пусть впереди были тайны, сомнения и боль — сейчас, в этот момент, было только тепло. Только свет. Только любовь. Та, которую они заслужили. Та, которую они выбрали. Та, которую построили сами.
Ритуал близился к завершению. Гости уже получили свои порции жёлтой глины, кто-то успел намазать себя с головы до ног, кто-то ограничился аккуратными полосками на щеках и лбу. Смех, шёпот, музыка — всё слилось в единый, живой гул, который то нарастал, то затихал, но никогда не прекращался полностью.
Остались только они. Трое в белом. И маленький Сири, который уже начал клевать носом, утомлённый долгим ритуалом. Вальмонт сидел напротив Итачи. Их разделяло не больше метра — расстояние, которое можно преодолеть одним шагом, но которое сейчас казалось таким значительным. Синеволосый смотрел на старшего Учиху спокойно, с той тихой, выверенной уверенностью, которая появляется у человека, принявшего решение и не намеренного отступать. Итачи медленно поднялся. Его движения были плавными, почти невесомыми — как у хищника, который не торопится, потому что знает: добыча никуда не денется. Он подошёл к глиняной чаше, зачерпнул немного пасты. Жёлтая, густая, пахнущая куркумой и розами — она облепила пальцы, оставляя на коже тёплый, липкий след.
Он повернулся к Вальмонту. Их взгляды встретились. В синих глазах — ожидание. В тёмных — спокойствие. Итачи опустился на колени перед синеволосым — так, чтобы их лица оказались на одном уровне. Жест был неожиданным. Кто-то из гостей ахнул, кто-то замер с открытым ртом. Саске, сидевший рядом, напрягся, но не вмешался. Он протянул руку и кончиками пальцев, бережно, почти благоговейно, провёл жёлтой линией от шеи Вальмонта до середины груди, туда, где под кожей билось сердце. Движение было медленным, почти медитативным — как будто он не просто наносил глину, а что-то вписывал в самую плоть, в самую суть.
— Я не умею говорить красиво, — начал Итачи, и его голос, обычно ровный и бесстрастный, звучал тихо, почти интимно. — Я не умею обещать то, что не смогу выполнить. Я не умею любить так, как любят другие — громко, ярко, на виду у всех.
Он сделал паузу. Вальмонт смотрел на него, не дыша.
— Но я умею быть рядом, — продолжил Итачи. — Я умею защищать. Я умею ждать. Я умею не предавать. — Он коснулся пальцами лица Вальмонта, провёл по скуле, оставляя жёлтую полосу. — Я обещаю тебе, что никогда не оставлю тебя одного. Даже если ты уйдёшь. Даже если ты прогонишь. Даже если весь мир будет против тебя.
Он замолчал. Его пальцы замерли на щеке Вальмонта, и в этом прикосновении было что-то такое, от чего у синеволосого перехватило дыхание.
— Я обещаю тебе, что буду беречь твоё сердце. Даже от тебя самого. Даже от твоих страхов. Даже от твоей боли. — Итачи наклонился ближе, его губы почти касались уха Вальмонта. — Я обещаю тебе, что сделаю всё, чтобы ты был счастлив. Потому что когда ты счастлив — я тоже счастлив.
Он выпрямился. Его лицо было спокойным, но в глазах — тёмных, бездонных — читалось что-то новое. Что-то, чего Вальмонт никогда не видел раньше. Нежность? Благодарность? Или то самое, что не имеет названия, но что делает жизнь человека полной?
— Ты подарил мне жизнь, — сказал Итачи, и его голос чуть дрогнул. — Ты подарил мне семью. Ты подарил мне надежду. Я не смогу отплатить тебе тем же. Но я могу дать тебе слово. Слово Учиха. Оно чего-то стоит.
Он в последний раз провёл пальцами по груди Вальмонта — туда, где билось сердце, — и убрал руку.
— Живи, Вальмонт. Живи долго. Живи счастливо. Живи так, как ты хочешь, а не так, как от тебя ждут. И знай — я всегда буду рядом. Всегда.
Тишина повисла над площадкой. Гости замерли, забыв про еду и разговоры. Кто-то вытирал слёзы, кто-то смотрел с раскрытым ртом. Наруто, обычно шумный и неуёмный, сидел тихо, и его глаза блестели. Сакура прижимала руки к груди. Даже Какаши убрал свою книгу и смотрел на Итачи с новым, нечитаемым выражением. Вальмонт смотрел на него. В его глазах стояли слёзы — не слабости, а благодарности. Он хотел что-то сказать, но не мог. Слова застревали в горле, слишком большие, слишком тяжёлые.
— Спасибо, — наконец выдавил он. Только одно слово. Но в нём было всё.
Итачи кивнул. И вернулся на своё место.
Саске, сидевший всё это время неподвижно, перевёл взгляд с брата на Вальмонта, потом снова на брата. В его глазах боролись ревность и облегчение, боль и надежда. Но он не сказал ни слова. Только сжал пальцы единственной руки в кулак — и разжал. «Он заслужил, — подумал Саске. — Они оба заслужили. А я… я просто буду рядом. Как умею. Как могу. Как получается». Ритуал продолжался. Музыка играла. Гости снова зашептались, засмеялись, задвигались. Но в воздухе ещё висело то, что сказал Итачи. То, что он обещал. То, что изменило всё.
А трое в белом сидели рядом — близко, но не касаясь, — и смотрели в одну сторону. Туда, где было их будущее. Туда, где их ждали. Туда, где они были нужны. Друг другу. И больше никому.
