Эпилог
7 октября 2025 г., 11:58
you gasoline i turpentine burn from within run till you shine
you gasoline i turpentine one world explodes two worlds entwine
you gasoline i turpentine light up your sky rise into mine
dream your dream complete the story you‘ve done nothing you‘ve done nothing wrong
immerse your territory in this comfort you‘ve done nothing wrong
Diorama — Gasoline
***
Новый дом они так и не обставили, и уже несколько месяцев Чу Ваньнин или возмущался, что всё, всё в коробках, или покупал новое, или устраивал хаос, устранением которого Мо Жань занимался со стойкостью святого. Вот и сейчас господин великий архитектор потерял какой-то особо ценный ботинок и бегал по дому, ругаясь и спотыкаясь о коробки. Мо Жань сначала молча умирал от нежности, но затем поймал его руку и положил себе на ягодицу. — Эй, что это ты делаешь? — возмутился Чу Ваньнин. — Я хожу в зал четыре раза в неделю, — напомнил Мо Жань. — Я стал делать больше упражнений на эту часть тела. Хочу, чтобы ты отвлёкся от своих шмоток и оценил результат. — Ты… — на бледных щеках архитектора вспыхнули алые пятна, но сам он как-то сник. — У тебя… прекрасное тело, нет сомнений, и… на тебя, наверное, все смотрят с таким восторгом… — Понятия не имею, — Мо Жань стиснул его руку и сам прижался к нему плотнее. — Пусть смотрят, если хотят. А вот ты… мог бы быть и повнимательнее… и, знаешь, я бы не возражал, если б ты глубже изучил мою… О, что не так, сокровище моё? Чу Ваньнин поморщился и попытался вырваться, однако он был зажат теперь между «прекрасным телом» и стенкой. Но морщинка между бровей обозначилась чётче, и её родственница в углу рта — тоже. — Мо Жань, перестань, — буркнул Чу Ваньнин, отводя взгляд. — Я хорошо понимаю, что тебя окружают молодые красивые люди, и я не… — Я шагу за порог не сделаю, если будешь ревновать! — пообещал Мо Жань, как всегда, этой ревностью растроганный и очарованный; годы шли, а его дикий кот не менялся. — Буду при тебе отжиматься, приседать… — Ой, не говори ерунды! — Милый… — губы Мо Жаня касались его виска. — Это всё только твоё… Мо Жань хотел бы, чтобы в этот миг за окном шумело море, подбиралось к порогу, чтобы, открыв дверь, можно было сразу погрузить стопы в воду, но это невозможно; к морю нужно было спускаться с холма и шагать ещё полчаса. Но, по крайней мере, здесь было гораздо теплее, и архитектор не кутался в кардиган среди лета, не носил костюмы-тройки. До его кожи было проще добраться. Что Мо Жань и сделал, забравшись руками ему под рубашку. — Я нашёл у себя седой волос, — смущённо признался Чу Ваньнин наконец, после расспросов в духе «что такое, моя радость», перемежавшихся поцелуями. — Я уже… У меня полно морщин… Привычное кокетство. Мо Жань и сам радостно ревновал своё божество к каждой туристке, посмевшей поднять на него глаза, но подбивал его носить на талии тонкие ремни, как прежде, сам заплетал в аккуратную косу его длинные седеющие волосы. Они, впрочем, редко выбирались в свет. Чу Ваньнин ненавидел туристов. — Покажи-и-и, где появились новые, — с ухмылкой протянул Мо Жань, нагло бедром раздвигая его бёдра. — А седые волосы у тебя только на голове или… — ФУ! — Что ты наделал, а? Я теперь буду думать, есть ли у тебя седые волосы ниже пояса, и не успокоюсь, пока не проверю… — Гадость! Ты распустился совершенно! Нас Сюэ Мэн ждет на ужин через час, он специально выкроил время для нас, я не знаю где второй ботинок, а ты!.. — Тогда зачем медлить?.. Прозвенел будильник и оставил Мо Жаня в неведении относительно волос Чу Ваньнина из его сна. Мо Жань не был возбуждён; тело его не желало принадлежать никому другому — даже той прекрасной иллюзии. Поэтому до следующего звонка будильника он лежал, свернувшись клубком и уткнувшись носом в подушку в надежде, что сон вернётся. Сны снились ему нечасто, но всегда были сценами из неслучившейся жизни. Они никогда не уехали бы в домик на холме, недалеко от моря. Ваньнин никогда не варил бы ему кашу на завтрак (ужасную на вкус даже во сне). И больше они не ужинали бы в лапшичных, делая вид, что не слышат шепотков за спиной. Мо Жань уже не выглядел настолько эффектно с голым торсом, что его дикий белый кот не знал бы от ревности, кому глаза выцарапать — всем, кто посмел смотреть на Мо Жаня, или ему самому. Впрочем, нет, Ваньнин его даже согбенным стариком ревновал бы — такой уж у него нрав. А Ваньнин в этих снах был не совсем таким, каким представал в те редкие моменты, когда появлялся в СМИ. И не являлся ему богом возмездия с плетью, демоном-оборотнем в горячечном бреду. Мо Жань ведь и любил в нём умение быть всеми одновременно… Му Яньли сняла о Чу Ваньнине документальный фильм, выхолощенный, пресный — выверенные фразы, пожертвования детдому, виды природы, пробежка с утра, новый проект. Мо Жань всё надеялся, что Чу Ваньнин приснится ему новым, из фильма, в этих очках в тонкой оправе, с короткой стрижкой; каждый раз на фото или в кадре тревожно прослеживал глазами овал лица, резко очерченную челюсть. Нет, кажется, он уже не такой худой, как в их последний общий год. Значит, и правда всё хорошо. Всё хорошо. На групповой терапии для «жертв абьюзивных отношений» он с удовольствием, даже с каким-то болезненным восторгом напропалую врал. Ему все верили и хлопали в ладоши. Брат Мо, ты справился. Брат Мо, ты оставил всё позади. Чёрта с два. Раньше его злило, что они не понимают. Теперь он этим наслаждался. А ещё он полюбил свою работу, с трудом переживал выходные, чуть не сошёл с ума сильнее прежнего в год эпидемии, после убедил директора дать ему дополнительные часы занятий. Центр его усилиями даже выиграл грант на открытие студии рисования комиксов. Так что Мо Жань на работе отдыхал душой. Там, с этими мальчиками с глазами голодных волчат, он помнил, кто он такой. Ему не нужно было никем прикидываться. Он тоже был помоечным животным, как и они. Раньше это понимал только Ваньнин, но и Ваньнин пытался его переделать. А малолетним преступникам оказалось всё равно. Собираясь на работу тем утром, он размышлял, не оборудовать ли в квартире уголок для дочери, чтобы освобождать Цютун на выходные. Но где? Ему и одному здесь тесно. За такие деньги жилья получше не найти. Мо Жаню нравилось проводить время с дочкой — по крайней мере, голова была занята мыслями о том, чтобы она не облизала урну для мусора, не выбежала на дорогу, не украла чужого питомца (дурная наследственность) или не напоролась на гвоздь. И даже нравилось разыгрывать на пару с Мотрой счастливую семью перед дядюшкой и тётушкой. Какой он артист, взгляните-ка! Когда он оставался один, становилось хуже.***
— Угадайте, сколько мне лет? — Двадцать пять. — О, вы такой милый. Чу Ваньнин изобразил вежливую улыбку, больше похожую на саркастический оскал. Эти женщины постоянно с ним флиртовали, бесцельно, но раздражающе. С тех пор, как отец перестал оперировать, бывшие клиентки таскались к нему толпами, чтобы показать результат работы других врачей, получить рекомендации, оценку, мнение — и просто поболтать за чашкой чая. Чу Ваньнин их не различал. Возможно, это была одна и та же женщина, просто страшно назойливая и способная по желанию менять возраст и рост. Впрочем, нет. Им всем всегда было по двадцать пять. Чу Ваньнину нравилось, что его двадцать пять в далёком прошлом, да и тридцать пять тоже. Он убедил себя, что больше не обязан скрывать свою дурную натуру и уродство за хитро скроенными белыми пиджаками, больше не нуждается в любви. Про него всем всё известно. Хотя… женщины всё равно с ним кокетничали, а пару раз молодые парни откровенно пытались подкатить. Он делал вид, что не понимает. Он казался себе обыкновенным мужчиной средних лет, лишённым всякой импозантности, которая у привлекательных людей приходит на смену юношескому сиянию. Он сам старался, впрочем, не смотреть на юношей определенного типажа — но типаж этот был так редок, что и случайные встречи не доставляли особых переживаний. В костре стыда и боли сгорело дотла то, что могло болеть при виде мальчиков в преддверии расцвета подлинной красоты. Или… нет. Просто был только один, один мальчик. Прочие были лишь его бледными отражениями. Даже тот, с которым, пока машина была в ремонте, Чу Ваньнин несколько дней кряду ездил до последней остановки, почему-то проезжая свою. Ну… нужно же больше ходить пешком, чтобы оставаться в форме?.. Однажды они вышли вместе, почти рука об руку, и неожиданно юноша, не отставая ни на шаг, коснулся его бедра. У Чу Ваньнина внутри всё перевернулось, глаза защипало. Не тот. Он мог бы ответить на это невинное прикосновение, мог потянуть его за руку прочь от дороги, всего лишь несколько шагов и никто их не увидит; дальше — прислониться спиной к дереву, позволить расстегнуть ширинку… Но его накрыла волна какого-то острого сожаления, словно на похоронах. Не тот. Никто никогда не будет тем, кроме одного-единственного. — Вы меня неправильно поняли, — с жуткой холодной вежливостью сказал он. Юноша извинился и отстал. Хуайцзуй был страшно недоволен присутствием непутёвого сына в доме, а Чу Ваньнин не хотел объяснять, почему не может пока вернуться на «Алый лотос», хоть ремонт давно окончен. — Вот из-за тебя я не найду себе жену. — Чего?! — Думаешь, легко организовать личную жизнь, когда ты отец-одиночка?! Чу Ваньнин смеялся. От странного отцовского юмора у него теплело на сердце. Иногда Хуайцзуй говорил ему прямо — заведи себе мужика хорошего. Хоть для здоровья! Чу Ваньнин отмахивался. Мол, хочу жить монахом, отстань. В тот день Хуайцзуй распивал чай с очередной жертвой «мифа о красоте», как сказала бы Ши Мэй. — Я в центр, что купить? — спросил Чу Ваньнин, оставаясь на почтительном расстоянии. — Внуков мне купи. — О, чёрный рынок детей? — хмыкнул архитектор. — Ладно, появятся другие варианты — звони. Собаку в моё отсутствие чем попало не корми! — Вместе с собакой что попало будешь есть? Дождёмся тебя. Собака, комок шерсти, найденный на помойке в полумёртвом состоянии, с укором посмотрела на младшего хозяина своим единственным глазом. Впрочем, младший хозяин разрешал спать у него под боком, так что ему можно было простить излишнюю строгость.***
Они встретились случайно. Чу Ваньнин ездил к кардиологу, выслушал очередные — унылые — рекомендации. Следить за режимом сна, лучше питаться, никакого алкоголя и никотина; после этой заразы у многих есть неприятные симптомы, а у вас ещё и анамнез… Архитектор сидел на кушетке, накручивал на палец шнурок алой подвески, спрятанной под футболкой, болтал ногой и пропускал всё мимо ушей. Можно было заехать в культурный центр, посмотреть, как дела у подрастающего поколения местных художников, но на полпути он передумал и свернул к парку. На парковке было не так уж много машин; по дорожке мимо него промчались любители бега — он с трудом относил себя к таковым и снова бросил это занятие. Чу Ваньнин направился к зелёному лабиринту недалеко от детской площадки, и там столкнулся с Мо Жанем. Мо Жань был в чёрном. В руке он держал букет сухих листьев, тревожно жёлтый букет. И то был совершенно точно Мо Жань. Самый настоящий Мо Жань. Чу Ваньнин от неожиданности потерял равновесие. — При… привет, — выдохнул самый настоящий Мо Жань, придержав его за локоть. — Привет. — Не ожидал тебя встретить. — Да я… тут… случайно… — Ты хорошо выглядишь. — Скажешь тоже… Я состарился и разжирел, так что я теперь среднестатистический мужчина моих лет. Мо Жань удивлённо посмотрел на него, не найдя никаких подтверждений этому заявлению. В вырезе футболки знакомо выпирали косточки ключиц. — Раз ты обычный мужчина, ты… подворачиваешь футболку летом? Ну, типа… как топик? — Я так с вещами от Рика Оуэнса не поступлю. У него и правда ещё оставались такие вещи, спортивного стиля, но дорогие; и вдруг захотелось, чтобы Мо Жань знал — он не так сильно изменился, как кажется. Он ещё любит красивую одежду, побрякушки и журавлей на шёлке. И… — Где твои волосы? — Мо Жань протянул руку, и на мгновение архитектор до боли возжелал этого прикосновения, но не случилось. — Надоели. Я даже брился налысо, хотел быть похожим на Ле Корбюзье, раз уж я теперь ношу очки. Хуайцзуй ругался, что я стал похож на него самого. Не хочет иметь со мной, алкоголиком, ничего общего. — Ты теперь с ним живёшь? Как он? — Да, мне так спокойнее. Переехал ещё до эпидемии, потому что волновался. Потом ремонт… Если старый чёрт решит помереть, уж лучше у меня на руках. Но к нему никакая зараза не липнет, он зол и весел. Собаку завёл. Вернее, я её завёл, но теперь это его собака. Оба они говорили друг другу вовсе не то, что хотели. Чу Ваньнин хотел спросить Мо Жаня о семейной жизни, но тот, нервно усмехнувшись, задал глупый вопрос: — Надеюсь, ты не назвал псину в мою честь? — Я назвал его Дэйвом. В честь фронтмэна Depeche Mode. Мне больше ничего тогда не пришло в голову. Отец зовет его Пельменем. На Пельменя он откликается, на Дэйва — конечно же, нет. — Я могу приехать в гости? — Не надо, — так резко сказал архитектор, что сам испугался. Мо Жань изумлённо посмотрел на него, и Чу Ваньнин, всё ещё в ужасе от охватившего его странного волнения, пустился сбивчиво объяснять: — Я… я пока не смогу… — Я тоже, — перебил его Мо Жань, и его длинные ресницы дрогнули. — Ты… ты мне снишься. Постоянно. Я очень скучаю по тебе. — Я знаю, Мо Жань. Я тоже. На миг показалось, что всё бесполезно. Они оба стали старше, они оба устроили свою жизнь, как смогли, и оба не были похожи на себя прежних. Но у Чу Ваньнина были всё такие же нежные и жестокие руки, а у Мо Жаня всё такая же загорелая, бархатистая кожа, и… взлохмаченная бровь… и влажный холодный лоб… — Папа, папа! — раздалось со стороны детской площадки. — Ой, — Мо Жань будто вышел из гипнотического транса. — Это же моя! — Ты ребёнка одного оставил, дуралей?! — Чу Ваньнин тоже стряхнул с себя очарование момента; теперь уже отдёрнул руку он. — Вот и доверяй тебе. — Да она ж с другими детьми… — пытался оправдаться Мо Жань, но архитектор уже тащил его на звук детских голосов. — Блин, если она Мотре скажет, что меня потеряла, мне конец! С девочкой всё было в полном порядке — она нашла «большого красивого жука» и горела желанием продемонстрировать его отцу. Чу Ваньнин счёл, что жук страшен, как смертный грех, но за компанию тоже повосхищался. Девочка строго посмотрела на него. — Ты кто? Папин друг? Он попросил разрешения взять её на руки — у Мо Жаня и у самой девочки. Все разрешили. — Можно и так сказать, — ответил он после. Мо Жань посмотрел на них со странным выражением лица — нежность и боль. — Хороший? — Друг-то? Нет, плохой, наверное. — Надо быть хорошим, — сказала девочка. Чу Ваньнин пообещал: — Я постараюсь. — Молодец, — она покровительственно потрепала его по голове. — Хочу к папе. Мо Жань принял драгоценную ношу и сел с ней на скамью. Чу Ваньнин подумал, что, наверное, с дурацким выражением лица теперь стоит он. Солнце клонилось к закату, медовый свет падал сквозь листву, тихий и ласковый, смягчал слишком уж ранние морщинки на лице Мо Жаня, совсем взрослого, добавлял рыжины в волосы его дочери, совсем маленькой. Звонкие голоса детей ушли на второй план. Девочка накручивала на палец завязки на капюшоне чёрной отцовской толстовки. Если очень сильно сосредоточиться на этой сцене, можно заставить себя поверить, что не было долгих лет взаимных издевательств, ссор, истерических примирений и прочей нездоровой дряни. И... что не было их. Чу Ваньнин вдруг с гордостью отметил, что на Мо Жаня заинтересованно смотрят женщины, пришедшие сюда со своими детьми. Молодых отцов здесь было немало, но Мо Жань сейчас, начав путь от молодости к зрелости, был хорош, чудо как хорош. Архитектор одёрнул себя. Пусть Сун Цютун теперь гордится. Это её мужчина. Он не знал тогда, как обстоят дела на самом деле. И ещё он хотел сказать — когда дочери будет шестнадцать… нет, чёрт возьми, четырнадцать, двенадцать, как можно раньше — купи ружьё. Ты знаешь, что мужчины — полное дерьмо. Ты в том же возрасте, как я, когда… Когда я понял, что я такое же дерьмо, как все мужчины. Но он ничего не сказал, потому что сказать желал слишком много. В основном ерунду. — Я вроде и принимал участие, но она копия Мотры. Так что я под двойным надзором. — Тебе это на пользу. — Семья тоже так считает, — вздохнул Мо Жань. — А ты? — Ну… — он замялся, и Чу Ваньнин понял, что при ребёнке правду говорить никто не будет. Устроив дочь поудобнее, пока она прикладывала листок к его уху, как серьгу, Мо Жань сказал: — Мои близкие, госпожа Сун и мой новый психотерапевт считают, что всё налаживается. У меня нет оснований не доверять такому количеству людей. Но вообще-то я… — он замолчал и сменил тему. — Я слышал, что ты не придёшь на открытие нового здания социального центра. Но ведь это же твой проект! — Я… завязал с публичной жизнью. — Приходи! — вдруг с жаром воскликнул Мо Жань. — Пожалуйста, приходи! Будет концерт, наверное, на твой взгляд, очень глупый, но… ребята так старались. И ещё там будет выставка их рисунков. И рисованных историй, это важнее всего. — А ты-то откуда об этом знаешь? — Я там преподаю. Чу Ваньнин потрясённо взглянул на него. — О, так ты учитель Мо? — Наставник. — Папа учит воришек рисовать! — сообщила девочка. — Да, я… — Мо Жань стушевался. — Я занимаюсь с подростками из центра для… несовершеннолетних правонарушителей. Там есть… очень страшные случаи. Но я стараюсь… Нет, я не надеюсь им помочь, я не могу. Я просто хочу, чтобы они на два часа в день перестали думать о своём прошлом, о будущем, о своей боли, о своей вине… Их приводят на занятия, чтобы их… занять. Но мне кажется, что им надо просто немного отдохнуть. Я понимаю, ты ждал от меня большего… — Мо Жань, я восхищён. Я приду, — тихо пообещал Чу Ваньнин. Ловушка захлопнулась. Он попался. — Правда, что ты не получил гонорар за проект? — Я отказался от гонорара. Проект громкий, мне будет достаточно, что о нём говорят. Архитектор Чу сменил стиль одежды и построек! Всего лишь моя гордыня, Мо Жань. Ни капли благородства. Наньгун Лю сказал, это лучшее, что я строил, из чего я делаю вывод, что он меня ненавидит. — Ты не меняешься. Они с Мо Жанем перебросились ещё парой фраз, и он ушёл, оставив молодого отца сочинять отговорки на случай, если дочь сдаст его Сун Цютун. «Папин друг». Он снова «папин друг» — но совершенно в ином значении. Возможно ли будет однажды, встретив его случайно, не сорваться в бездну боли, стыда и напрасных сожалений? Не сорваться в бездну этого чудовищного желания… …быть рядом… Как легко было думать, что чувства угасли, не видя его; нет, нет, нельзя… непреодолимые обстоятельства. Жена. Ребёнок… Невозможно. Он поёжился, уловив дуновение холодного ветра, проверил ключи в кармане куртки и направился к стоянке, где оставил машину. В кроссовках, конечно, ходить было гораздо удобнее, чем в лакированных «оксфордах». Неудивительно, что молодёжь тратит кучу денег на брендовую спортивную обувь.***
— Пап, папа! Ты плачешь? — Нет, детка, соринка попала в глаз. — Я вытру! — Спасибо, солнышко. Фигура Чу Ваньнина уже давно скрылась за деревьями, но перед внутренним взором Мо Жаня этот человек, одетый в белое, всё шёл, шёл, шёл прочь от него, однако не смог бы уйти.
