Just Before Goodbye
5 октября 2025 г., 13:51
You have to give your blood and tears and time
Take the world of hurt inside
You had one last chance to change your mind
Just before goodbye
Nina Nesbitt — Just Before Goodbye
***
Мо Жань не понимал, сколько прошло времени, только ржавая вода, тёкшая из крана, больше не казалась ему вкусной. Может быть, и её последний раз он пил давно, день, неделю, тысячу лет назад. От слабости он постоянно дремал, но тупая боль в животе мешала ему уснуть по-настоящему, и мозг рисовал странные картины, яркие, запутанные, скакали какие-то кони, люди сражались на мечах, и всё это происходило в их крошечной квартирке. Но, заслышав шаги, Мо Жань встрепенулся. Может быть… — Мама? — прошептал мальчик. — Твоя мама сейчас не может прийти, — произнёс глубокий, низкий голос, такой успокаивающий и тёплый. А то, что коснулось щеки Мо Жаня, было холодным, словно лёд. — Когда придёт мама? — Этого я не знаю. — Я хочу есть. Рядом с ним на кровати сидел кто-то, по голосу мужчина, а по виду… по виду и не скажешь. У него были длинные чёрные волосы, как у женщин, да и то на картинках. И одет он был во что-то белое и струящееся. Но Мо Жань решил, что это всё-таки мужчина. — Скоро у тебя будет вдоволь еды, — пообещал гость, погладив его по голове, и вынул из рукава яблоко, золотистое, медовое, будто светившееся изнутри солнечным светом, который вобрало в себя за лето. — У меня есть только это яблоко. Хочешь? — Да… — А ты поделишься со мной едой, когда придёт время? — Да… только ты… — Мо Жань попытался сделать укус, но зубы натолкнулись на что-то твёрдое, яблоко было вырезано из камня. — Дяденька… я не могу… укусить… Белые зубы гостя впились в каменный плод и не сломались. Мо Жань согласился бы уже на что угодно; голодные люди даже землю, глину, подошвы и собственную кожу способны съесть, а уж пережеванный кусок каменного яблока можно считать деликатесом. Белыми тонкими пальцами мужчина аккуратно протолкнул кашицу Мо Жаню в рот. Мо Жань кое-как проглотил её; но пересохшее горло саднило так, будто он проглотил ежа. Незнакомец утешительно погладил его по щеке. Мо Жань не чувствовал, что боль в животе стала хоть чуточку меньше, и ему очень хотелось спать. — Ты приведёшь маму? — Нет. Я не могу её найти. Она очень далеко от меня убежала. — Ты пришёл меня забрать? — вдруг догадался Мо Жань. Гость с интересом взглянул на него. — Почему ты так говоришь? — Мама говорит, меня заберёт дяденька в белом. Ты в белом. — Ты хочешь, чтобы я тебя забрал? — А я смогу видеться с мамой? Можно и её забрать жить с нами? — Если ты вообще о ней вспомнишь. — Как я могу забыть маму?! Где я буду жить? — В странном доме, где пахнет плесенью и яблоками. — У меня будет своя кровать? — Конечно. — И еда? Я поделюсь с тобой, я обещал. — Сколько угодно. — Я не хочу без мамы… — Мо Жань чувствовал, что этот человек расположен к нему, и к тому же что-то вроде волшебника, а значит, следует быть настойчивее, пока есть хоть шанс. Но тот лишь улыбнулся. Мягко и в то же время как-то… страшно. — Милый мой, это ведь будет не сейчас. Тебе нужно немного подрасти… Такой малыш не может жить в том доме. К тому времени тебе никто не будет нужен, кроме человека в белом, который живёт там… Но если ты так переживаешь, твоя мама вернётся… в мир живых… а ты будешь любить меня абсолютно, безусловно, вечно, будто больше у тебя нет никого в целом свете… Мо Жань его слов уже не слышал, потому что, словно Белоснежка, вкусившая отравленное яблоко, лишился сил вовсе, не мог ни открыть глаз, ни пошевелиться. Прохладная бледная рука гладила его пылающий лоб, но причиняла только больше страданий, и скоро всё слилось, всё перемешалось — жар, слабость, голод, боль. Воспоминания о прошедших днях тускнели, вместо них всплывали новые, совсем чужие, а шёпот таинственного гостя превращался в какую-то белиберду… Но он не умер. Проклятие взывало к нему, и он держался, держался за белый шёлковый рукав, укрывавший его, опутывавший, словно саван.***
— Сестра? Где эта идиотка? Что за запах, твою ж… Ребёнок?..***
Они лежали на клетчатом пледе, плечом к плечу, и Чу Ваньнин очерчивал пальцем в воздухе силуэт Большой медведицы, Бэйдоу. Это напоминало сцену из фильма. В юности Сун Цютун любила, чтоб всё было как в иностранном кино, поэтому и организовала им романтичную вылазку. — Люблю это созвездие, — сказал он. Сун Цютун повернула голову и внимательно посмотрела на названого брата. Каждый раз, когда она подолгу смотрела на него, у неё начинало ныть в груди. Он был красив, спору нет, но такими лунными ночами, когда солнечный свет не окрашивал его кожу, щёки и губы тёплыми оттенками, красив он был пугающе. Смертные мужчины такими не бывают, женщины тоже. Человек ли он? Или… не так уж и шутил о своём происхождении? — Как ты думаешь, мы со стороны похожи на парочку? — спросила она, чтобы развеять эти чары. Он хмыкнул. — Нет, конечно! — Почему? — Зачем такой роскошной красотке такой доходяга, как я? — Ты же красавчик, с ума сошёл? — У меня неправильный прикус и… — Вот заладил! Это я на твоём фоне слишком толстая! — На моём фоне все толстые, успокойся, моего размера одежды нет в отделах для взрослых мужчин. — Кстати, о взрослых мужчинах! — она приподнялась на локте. — Тот парень, который подрабатывает в библиотеке… Деревяшка поморщился, и смешная эта гримаска всё же придала ему сходства с человеком. — Перестань! Он может оставаться в своей библиотеке. — Почему? Он же такой симпатичный! Я не могу понять, кто в твоём вкусе. — Никто. Я всегда буду один. — Это ещё почему?! — Мотра, я… — его голос предательски дрогнул. Она забеспокоилась. — Что такое, котик? Чу Ваньнин помолчал, потом резко сел и запахнул на себе куртку. — Пойдём домой. Завтра мне нужно в «Жуфэн»… с самого утра. Приедут заказчики, меня пригласили на встречу, я… Мотра поймала его за рукав и потянула к себе. — Скажи мне. — Цютун, я бы сказал, что не хочу, чтобы какой-то человек ломал из-за меня свою жизнь… но я хочу. Я хочу, чтобы меня любили вечно, абсолютно и безусловно, а так не бывает. И если тот, кому я почему-то понравился, кто поверил, что между нами… всё будет хорошо… поймёт, что я… что я не тот или… поймёт, что я из себя представляю… — А ты мог бы полюбить кого-то абсолютно и навсегда? — Мог бы. Но тогда… — Да? — Тогда мы с ним не сможем быть вместе. Я буду… Мне будет так страшно его потерять, что я, наверное… Ты чего ревёшь? — Ты говоришь ужасные вещи! — воскликнула она. — Ты всегда говоришь какие-то ужасные вещи! — Я говорю правду. Мотра, не плачь. Ты разбиваешь мне сердце. — Нет у тебя никакого сердца! — она ударила его в плечо и закрыла лицо руками. — Не плачь, я получу премию и куплю тебе те фиолетовые туфли, которые тебе понравились! — Они понравились тебе! — Но я не девушка, я не могу их носить, поэтому ты будешь. Чёрт, мне звонит Сюэ. Парень, которого ко мне приставили на практике. Да? Я? Инженерную документацию? Я нихрена в ней не… Ну, в общих чертах могу. А что случилось?.. Ребёнок?.. Ладно, я понял. Да, приду трезвый. Пока. — Какой ребёнок? — теперь она тревожилась и за какого-то постороннего ребёнка. Чу Ваньнин пожал плечами. Он и сам ничего не понял. — Сюэ забрал к себе чужого ребёнка, умирающего от голода. Придётся завтра отдуваться и за него. — Ужас какой, бедный малыш… Не могу слушать такие истории, всех хочу обнять и накормить. — Меня ты почему-то кормить не хочешь! — Ты не ребёнок, ты эксплуататор! — Я мужчина! Она рассмеялась, будто и не плакала минутой раньше. Они собрались и пошли вниз по холму, мимо парочек, групп студентов и одиноко сидящих людей, которые тоже пришли полюбоваться звёздным небом. По пути к остановке они вдруг заметили скопление народа и машину с мигающим синим огоньком. — Ой, смотри, скорая помощь! — Вы не знаете, что случилось? — Чу Ваньнин тронул за рукав мужчину, что стоял ближе к ним. Тот презрительно хмыкнул. — Подобрали какую-то наркоманку. Я её тут часто видел, она неделю невменяемая, и вот, валяется… По мне, так нечего тратить силы и средства на таких… избавила бы мир от себя поскорее! Сун Цютун глянула на друга и поняла, что сейчас будет скандал. В миндалевидных глазах, только что спокойных и даже сонных, уже сверкали, как в тёмном небе, молнии. — Любой человек заслуживает… хотя бы… — Ваньнин, ты в это не веришь, — тихо заметила Сун Цютун. — Во что?! — заорал Чу Ваньнин, во мгновение ока разозлившись на всё и всех вокруг. — То, что она попала в трудную ситуацию, не значит, что нужно лишить её шанса начать всё сначала! Оступившийся человек всё ещё остаётся человеком, общество должно быть на его стороне, потому что… — но ответа оппонента он не дождался, потому что Мотра схватила его за рукав и утащила в сторону. — Встань на свою сторону хоть раз, — ворчала она по пути. — У тебя все заслуживают любви и поддержки, кроме тебя самого. — Ну, я другое дело. — Ты невыносим. Если будешь себя ненавидеть, в конце концов озлобишься и начнёшь ненавидеть всех вокруг. И тогда тебя точно никто не полюбит. — Меня и так никто не полюбит, — буркнул он. И тогда, почему-то обернувшись, словно на окрик, Чу Ваньнин впервые увидел его. Он стоял в толпе зевак, одетый в белое, как в обрывок тумана, едва заметный, почти прозрачный, и его лицо… — Деревяшка, ты чего? Чу Ваньнин моргнул. Никаких призраков в толпе не было. Может, это его собственное отражение мелькнуло в стеклянной двери магазина? Ведь и он сегодня одет в белое — самое то валяться на траве. — А… показалось. — Выспись сегодня. У тебя уже галлюцинации от недосыпа. — Наверное, — неохотно согласился он, и Мотра на всякий случай крепко взяла его за руку.***
Абсолютно.
Безусловно.
Вечно.
