Eternal Lullaby : 6
23 июня 2025 г., 22:38
Тихо, тихо, тихо, тихо, мальчик мой,
Боль в груди пройдет, когда я вернусь.
Все, что ты посеял еще прошлой зимой,
Прорастает бедой сквозь кожу и кости.
Цветы Зла
Еще не дают плодов…
Немного Нервно — Цветы Зла
You were the one that just left
Said you need a time on your own
Left me alone like a daft
Fell pain of the weight to the bone
Now you say you still love me
Say you sorry for all you did
Don't know if love love still can be
Forgiving like a blue eye kid
Sonja Bishop — Do You Know
***
Мо Жань взялся облагораживать «Алый лотос». Он прикупил москитную сетку, так что теперь окно было распахнуто, с улицы доносился удушливый запах жасмина и раздавался стрёкот цикад, пока не заглушённый звуками неумолимо подступающего города. — Это называется «цикл насилия», — сказал вдруг Чу Ваньнин после ужина, нервно вытягивая нитку из рукава кардигана; на плечах у него был плед, он никак не мог согреться, хоть на дворе стояла влажная жара, и в чашке его чай был в нарушение правил заварен кипятком. — Копится напряжение, затем происходит срыв, после — «медовый месяц», а затем всё повторяется. Мо Жань, закрой окно. — Ты говоришь как моя жена, — отозвался Мо Жань, с видом просветлённого Будды отмывавший сковородку. — Может, ты и будешь мне женой, а? Платья у тебя есть. И волосы сейчас длинные. Чу Ваньнин мрачно посмотрел на него. — Мо Жань, я серьёзно. — А что я должен тебе ответить? Мы с тобой так прожили два года. Я не удивлён. — Ты и ушёл. — Я идиот. Мне было так хорошо и страшно тем летом, что я… — Мо Жань сдался, закрыл кран и повернулся к нему. — Ваньнин, я не помню, что было после того, как ты меня прогнал. Кажется, я только и мог, что смотреть в потолок и надоедать брату. И теперь ты задолжал мне два «медовых месяца»! — Чего?! — Даже три! За плётку, за разбитую губу и… — Мо Жань, это не смешно! Ты ведёшь себя как ребёнок! Мо Жань вздохнул, подошёл ближе и сел на пол; голову он устроил у Чу Ваньнина на коленях, и тот уже не стал противиться. Архитектор, как всегда бывало после особенно жестоких приступов гнева, опасался теперь задеть его и был нежен. Да и сковородку Мо Жань отмывал от остатков неудавшегося ужина. Чу Ваньнин отвлёкся, кинулся что-то зарисовать и всё сжёг. И очень расстроился. Мо Жань обмирал от радости и боли, глядя на него такого — растерянного, испуганного, не знающего, что делать со своей дурацкой любовью. — Тебе это нравилось когда-то. Впрочем, нет… Ты хотел, чтобы я для тебя был чем-то вроде собаки. В одну минуту — глупый питомец, который лезет к тебе в постель, в другую — бешеный пес, который тебя загрызть готов, и всё это по команде. Ты говорил, что подростки похожи на щенков… Брат тоже меня зовёт то кобелем, то помоечной псиной, так что я привык. Но раз уж ты меня приручил… не гони меня. Мо Жаню хотелось выговориться, но Чу Ваньнин никогда его не слушал. — Тебя ведь теперь и правда к жене не прогонишь, — архитектор погладил его по голове и тут же отдёрнул руку. — Если она увидит эти раны, она заявит в полицию, а я пока не готов к тюрьме. К тому же моя мачеха уверена, что когда-нибудь я окажусь за решёткой. Не хочу так сильно её радовать. — Ты мне о ней не говорил. — Разве?.. Нет, я говорил… Она давно ушла от Хуайцзуя. Из-за меня. Как видишь, отцовскую семью я тоже развалил. — Ты так говоришь, будто разбиваешь семьи ежедневно. — Именно этим обычно я и занят. Прямо сейчас. — Значит, мы всё-таки рушим мою семью? — Мо Жань осмелел и обнял его колени. — Мо Жань… мы… — объятие было лишним, так что Чу Ваньнин отпихнул его. — Хватит ко мне липнуть! Сколько раз я тебя просил!.. Мо Жань поднялся на ноги и посмотрел на него с высоты своего роста чуть насмешливо, но промолчал. Архитектор поплотнее замотался в плед и больше с ним тем вечером не разговаривал. Окно закрыл он сам — и Мо Жань задыхался от сигаретного дыма и запаха плесени.***
— Брат Мо, тебе в пиджаке не жарко? — А? У меня… озноб. — Так ты заболел? Больным в класс нельзя. — Я… в маске. Минутой ранее брат Мо боялся, что кто-то войдёт в туалет и увидит, как он рассматривает в зеркале свою истерзанную спину. Он надел майку и на неё уже — рубашку, но тонкая белая ткань всё равно испачкалась. В трёх слоях одежды он нещадно потел, так что и правда казался простуженным. Один из коллег, его ровесник, который вёл занятия по скульптуре, поддел его; Мо Жаня испугала мысль, что он выглядит человеком, скрывающим страшную тайну. Ссадины на спине вели себя как и положено ссадинам. Горели, чесались, саднили, и Мо Жаню всё время хотелось потрогать их или поплотнее прижаться к чему-то спиной… к кому-то. После занятия, оставшись в одиночестве, он с болезненным любопытством снова стянул с себя все слои одежды и попытался разглядеть в зеркале, висящем в углу, на что похожа его спина. Ему казалось, она должна быть похожа на сплошное кровавое месиво, но следы ударов плетью просто чуть воспалились. — Наставник Мо, кто это сделал? Мо Жань замер и даже забыл прикрыться. Он мелко заморгал, глядя на девчонку, такую же изумлённую, как он. — А… ты что здесь делаешь… — пробормотал он. Чэнь Лин сделала несколько неуверенных шагов по направлению к нему. И несколько уверенных. — Я… хотела проведать вас… я за вас переживаю… ох, кто бы мог подумать, что ваша жена… — Это не моя жена, — перебил её Мо Жань, явно ухудшив ситуацию. — А… кто… — девочка протянула к нему руку, но коснулась не ссадин, а его груди, и смотрела она, не отводя глаз, а румянец густо заливал её гладкие, фарфоровые щеки. — Тебе… нельзя задавать мне такие вопросы и… — он пришёл в себя, понял, что стоит полуголым перед девочкой-подростком, и быстро натянул майку задом наперёд. — Лин-эр? — донеслось из коридора. Мо Жаня окатило жаром. — Уходи, пожалуйста, если кто-то увидит нас… вот так… обо мне неправильно подумают, — спешно сказал он и вытолкнул девчонку в коридор. — Да, пап? — звонко ответила она подоспевшему родителю. В кабинет родитель вламываться не стал. Мо Жань с облегчением выдохнул. Еще не хватало ему обвинений в неподобающем поведении с девочками! Да не сдались ему никакие девочки!.. Переодеваться было некогда, он спешно застегнул рубашку, набросил пиджак и, закрыв кабинет, помчался со всех ног по лестнице вниз, а затем на остановку, чтобы… увидеть отъезжающий автобус. А, чёрт… Он обречённо устроился на остановке в ожидании следующего. — Эй, псина, ты ли это? — Откуда ты выполз, петух щипаный? — Я был в фонде, обсуждал с твоей женой очень личные вещи, — Сюэ Мэн цокнул языком и сел на скамью рядом с ним. Мо Жань демонстративно отодвинулся и чуть не свалился с самого края. Инженер выглядел безупречно — на нём и костюм сидел, как влитой, и ботинки сияли, и стрижка явно свежая… Мо Жаня кольнуло злостью и захотелось скинуть Павлина с лавки, носом в асфальт. — Пф, ты мне про жену ничего не говори. Я-то знаю, что меньше всего тебя интересует моя жена. — Так она и тебя не интересует, говорят. — А ты теперь свою пустую голову сплетнями забиваешь? Заняться нечем? — Когда я просил тебя съездить к Учителю, я ж не думал, что ты к нему вообще переедешь. Совесть у тебя есть, кобелина? — Совесть? — взвился Мо Жань. — Это ты говоришь мне о совести? Ты так любишь Учителя, так за него переживаешь, что даже не мог зайти выкинуть кастрюлю скисшего риса? Дом провонял, как помойка! — Он… — Сюэ Мэн потупился, — он запретил мне приходить. — Вот уже и Учителю надоела твоя скучная рожа! — Да, наверное, — вдруг очень спокойно сказал Сюэ Мэн. — Поэтому я и позвал тебя. Не знал, что делать. Наверное, стоило рассказать отцу и… его отцу. Хуайцзую. Наверное, всё ещё следует рассказать. — Я справляюсь. Всё у нас хорошо. — Ну, он выглядит получше и ведёт переговоры о новом проекте. Приглашал заказчиков на экскурсию… а он редко сам общается с людьми. Обозвал их демонами, когда вернулся. Впрочем, ты ведь знаешь. — Нет, он не говорит о работе. Слушай, может, ты меня подвезёшь? Он не любит, когда я задерживаюсь. — А что будет? — усмехнулся проклятый Павлин-провокатор. — В угол тебя поставит или… хана твоей заднице? — Да не трахал он меня в задницу! — вдруг заорал Мо Жань так, что люди, идущие мимо, оглянулись, и Сюэ Мэн зажал ему рот рукой. — Бубубуб… Тьфу! Не сдалась ему моя задница! И всё остальное! Он мне даже обнять себя не даёт! После всего, что мы делали, после того, как я отсасывал ему на стройке! После того, как я съел кусок хлеба, на который он кончил! Да сколько раз он просил его душить и… — но кузен снова зажал ему рот. Мо Жаня и самого перепугала эта вспышка. Он не сразу понял, что именно сказал, — и что сказал это вслух, громко, на всю улицу. Ему было больно и обидно, а затем стало стыдно оттого, что болезнь и страдания Учителя для него будто важны гораздо менее, чем тот безумный секс, что был прежде. Но ведь это не так… или… Он даже, успокоившись, позволил Сюэ Мэну какое-то время позажимать ему рот — второй рукой брат крепко его обнимал. Трудно сказать, как сам Сюэ Мэн пережил эти внезапные откровения — впрочем, и к тому, что люди считают «нормальным сексом», и к тому, что принято называть «извращениями», он относился с одинаково вежливым непониманием, а эксцентричность Учителя принимал как данность. — Тебе нельзя сейчас на «Алый лотос», — тихо сказал Сюэ Мэн и медленно отпустил его. — Мне… я не могу никуда… я даже на работе задержаться не… а я опоздал и… — А что будет, брат Мо? Сюэ Мэн никогда его не называл так. И, в общем-то, не должен был. Мо Жань посмотрел на него глазами, полными ужаса. — Звони ему, — твёрдо сказал Сюэ Мэн. — Мне всё это не нравится. Лучше ты сейчас побудешь со мной, чем с ним. — Я… — Мо Жань тупо смотрел на свой телефон. Ему и правда нельзя сейчас на «Алый лотос». Нет, ему очень, очень нужно на «Алый лотос». Ему нужно положить голову Учителю на колени. Прижаться к нему спиной. Ему… нельзя прикасаться к Учителю, потому что… потому что… совершенно невыносимо… — Звони, — Сюэ Мэн грубо выдернул его из омута мыслей. — Я твой брат. Я, в конце концов, по тебе скучал. — А… привет. Ты не против, что я сегодня заночую у Сюэ Мэна? У тебя нет… каких-то планов… просто мы встретились в городе и… — Я что, на цепи тебя держу? Почему ты спрашиваешь разрешения? — Учитель? — Сюэ Мэн перехватил у него телефон. — Мо Жань со мной. Сто лет его не видел! А мы с ним жили душа в душу, мне его так не хватает! — Да какая мне разница! — рявкнул в ответ Чу Ваньнин и сбросил звонок. Мо Жань в воображении нарисовал картину своих грядущих пыток. — Мне пиздец, — резюмировал он. — Нет, к утру он перегорит. — Напьётся и… — Так он всё-таки пьёт? Может, следует снова попросить помощи у родителей? Тогда ведь стало лучше? Сюэ Мэн задавал ему как-то непривычно много вопросов. Бухтел и бухтел, да ещё с этой интонацией… Мо Жань, сидя на пассажирском сиденье, прикрыл глаза и просто слушал эти вопросы, эти павлиньи вопли. Что ему ответить? Всё летит к чертям.***
Скрывать было бесполезно. Нет, пожалуй, Мо Жань даже втайне горел желанием их продемонстрировать — следы ударов на его спине. Что-то в отношениях Павлина с Учителем ощущалось так же. Так же — зудом и жжением, желанием сорвать корочку, разодрать ногтями. Павлин был слишком близко. Может быть, неприлично близко — Мо Жань, конечно, изведал тайные места божественного тела, но Сюэ Мэну был открыт дьявольский ум Чу Ваньнина, с Чу Ваньнином проклятый Павлин говорил на одном созидательном наречии строителей зачарованных лабиринтов, Мо Жаню неизвестном. И тот случай в школе… Мо Жань старался о нём не вспоминать — но как забыть, почему твой кузен в мгновение ока перевоплотился из жирного тюфяка в настоящего берсерка и размазал тебя по полу спортзала? Сюэ Мэн с его непостижимой возвышенной любовью к архитектуре, о, всего лишь к архитектуре, так мы ему и поверили, был бомбой замедленного действия, которая много, много лет лежала на морском дне, чтобы однажды, взорвавшись, подвинуть литосферные плиты, вызвать землетрясения и цунами — не иначе. А Мо Жань сходил с ума, сходил с ума, сходил с ума. Так что, в рамках борьбы с пернатыми паразитами, он вышел из душа, обнажённый по пояс, как не ходил на «Алом лотосе», опасаясь смутить Учителя. С Сюэ Мэном объёмом мышц и чёткостью рельефа он посоперничать уже не мог, о чем подлая птица ему и сообщила. Но было кое-что ещё. Он боялся, что это увидят на работе. Но здесь… Мо Жань молча повернулся спиной, и братец ойкнул. — Это он?.. — Да. — А ты… почему… — У нас всякое бывало, Павлин, — гордо сообщил Мо Жань. — Тебе такое рано знать. Впрочем, о паре эпизодов Павлин уже слышал. А Мо Жань и подумать не мог, что один из тех, кому довелось видеть бледное бедро Учителя в разрезе ципао — тот самый несчастный Павлин, которого бёдра Учителя совершенно не интересовали. Хуже всего в сраном Павлине было то, что бёдра Учителя его не интересовали. — Твою мать! Но нельзя же до крови!.. — Да что ты понимаешь?! Это самое безобидное из того, что мы делали. — И… ты поэтому боишься отлучиться? — Нет. Это же не наказание. — Ты говорил, что вы не… ну, это… — Но на это он согласился. И больше ни на что. Сюэ Мэн внезапно неописуемо изменился в лице. — А с чего ему соглашаться? — возмутился он. — Ты о чём? — Ты ведь женат. Нет, что же ты за грязный кобелина! Учитель болен, он еле на ногах стоит, а ты только и думаешь… Ты не головой, ты хером думаешь, вот что! А я-то чем думал, когда попросил тебя туда съездить?! Я же всегда знал, что ты озабоченный! Черт, и ведь я поверил в ту историю Учителя… поверил, что он уже тогда влюбился в тебя и… Блин, ты чего? — Я не… — Мо Жань всхлипнул. — Я не такой. Неправда. Я… не… я же правда люблю его. И я… не могу ничего для него сделать. Я соврал, нихрена я не справляюсь! Тупая бесполезная псина, да, называй меня так. Я… тупая бесполезная… озабоченная псина!.. Сюэ Мэн замолчал. Мо Жань быстро взял себя в руки, слёзы повисли у него на ресницах, он запрокинул голову, чтобы они укатились обратно. Они покатились по щекам, предательницы. Ещё не хватало откровенничать перед этим мудаком. Но Сюэ Мэн утешительно похлопал его по плечу, как в те времена, когда Мо Жань умирал день за днём от отчаяния и боли, отвергнутый не человеком, нет — своим живительным источником. — Прости. — Да забей, я… слабак и… — У тебя раны воспаляются, нужно обработать. Будет больно — не скули. Как такое может нравиться?! Нет, блин, даже если вы такое творите… вы что, не знаете, что делать потом?! С утра Мо Жань позвонил Чу Ваньнину раз сто. Тот не брал трубку. Мо Жань в панике разрывался между работой и «Алым лотосом» — занятия он не отменил, да и, кажется, уже не считался хорошим работником, а на «Алом лотосе»… могло случиться все, что угодно. Куда ехать?! Но Сюэ Мэн вышел из душа, закатил глаза, позвонил Чу Ваньнину и очень деловым тоном задал какие-то вопросы по работе, которые в ушах Мо Жаня звучали как абракадабра. Что такое топосъемка?! — А меня ты зачем о ней спрашиваешь?! Её запрашивала Е Ванси, я, что ли, должен все процессы контролировать?! — судя по громкости криков, Чу Ваньнин был… жив. И относительно здоров. — Давай расскажем родителям, — инженер сел рядом с братом на кровать и сочувственно заглянул в глаза, отчего Мо Жаню стало гадко. — Они же думают, что я… в нормальном браке. — Ты и вернёшься в нормальный брак. Будешь жить с женой, а Учитель… найдёт другую помощь. — Нет, — Мо Жань покачал головой. — Ты ведь правильно тогда сказал… это моя вина. Я его предал. Я должен… я теперь всю жизнь… буду ему должен. «И никакую «другую помощь» я к нему и близко не подпущу, не мечтай».***
Следующий вечер прошёл без происшествий, а ночью случилось неожиданное. Мо Жань всё никак не мог уснуть, ворочался с боку на бок, спину охватывал невыносимый зуд, и с огромным удовольствием он бы подставил её под ледяные струи душа. Не понимая, спит или бредит, он видел Чу Ваньнина рядом с собой — с длинными-длинными волосами, которые оплетали, опутывали их обоих, мертвенно-бледного, с кроваво-алым, жутко кровоточащим ртом, и целовал этот рот, чувствуя во рту привкус крови, и звенели браслеты — или кандалы, Мо Жань не разобрал — и льдом обжигали кольца на пальцах архитектора, отчего-то одетого танцовщицей былых времен… Пальцы Чу Ваньнина мягко касались его лица — обрисовывали тёмные подглазья. И Чу Ваньнин не был разряжен в узорчатые шелка. На нём была фланелевая пижама в клеточку, уютная, но пугающе свободно сидевшая — он изменил своим журавлям и лотосам, потому что всё время мерз. Мо Жань решил купить ему одеяло с подогревом. Как же хочется согреть его!.. — Не спится? — тихо спросил Чу Ваньнин. — Никак. — А у брата лучше спалось? — Мне без тебя не спалось. А сейчас ты… побудешь со мной немного… и мне станет легче. — Ерунда какая. — Вовсе не ерунда, кошмары мне всю жизнь снятся, а спасаешь меня от них только ты. — И после исполнения супружеского долга плохо спалось? — вот это была «корочка на ранке» Чу Ваньнина, а вернее — швы на зияющей ране в груди, которые он с удовольствием разрывал, и их обоих окатывало кровью с ног до головы. — Проверим? — Мо Жань смотрел на Чу Ваньнина сквозь воображаемый кровавый водопад, как сквозь алую свадебную фату. — Сходи к жене и проверь. — Ты меня ещё раз хочешь плёткой отходить? Отхлещи так. Зачем мне лишний раз к жене мотаться? — Брат ничего не спрашивал… он видел?.. — Я сказал, что это… было по обоюдному согласию. Это же было по обоюдному согласию. — Это не было… — Но я просил тебя об этом. Ты оставил шрам какой-то женщине, да? И у моей жены есть клятвенный шрам на руке. Я тоже хочу. Ты что, любишь мою законную жену больше, чем меня? Что у нас за отношения такие? — Мо Жань… — это имя почти шёпотом произносил единственный человек, который имел на это право. — Что? Скажешь, это некрасиво? Со шрамами я тебе разонравлюсь? — Хватит! — Ты плачешь? Почему?.. Не нужно… — теперь уже Мо Жань потянулся к его лицу, обнял ладонями, почувствовал на коже слезу… — Не трогай меня. — Да мне плевать на твои «не трогай», — признался Мо Жань и поцеловал его в лоб, потом между бровей. — Ты так говоришь, потому что стыдишься себя. А ты… ты не знаешь, насколько ты чист… ничто и никогда тебя не испачкает, ни твои интрижки, ни мой брак, потому что ты… — Мо Жань… — Чу Ваньнин крепко взял его за запястья и заставил опустить руки. — Да? — Съездим в болотный парк… Я, наверное, возьму там проект. Небольшой, но… ландшафт интересный, Сюэ Мэну нравится корпеть над сложными задачами. Когда у тебя выходные? — Ты решил утопить меня в болоте? — Я подумаю. — И мы остановимся в гостинице? В одном номере? — Я могу снять два, там есть недорогой гостевой домик с несколькими комнатами, парк популярностью не пользуется, так что… Я устал от «Алого лотоса». Наверное, твой дядя был прав, когда советовал мне вернуться к отцу. Я подумаю об этом в поездке. Хуайцзуй, конечно, будет меня ругать, но… я взрослый человек, и я несправедлив к нему. Он всегда обо мне заботился и многое прощал. На его месте я бы просто вышвырнул такого мелкого ублюдка на помойку, а он-то пытался меня воспитать… пусть попробует ещё раз. Я… я невыносимо устал… — Чу Ваньнин помолчал, кусая губы. — Да, я же не спросил, хотел бы ты… — Я хочу, — спешно ответил Мо Жань. — И хочу, чтобы ты посидел со мной перед сном. Но его охватило какое-то странное предчувствие. Утром он поискал в интернете информацию об этом парке. На фотографиях он оказался жутко зелёным, зелёным от земли до неба, зелёными были заросшие пруды и заболоченные тропки. Мо Жань представил себе густой запах тины, застойной воды и сырой земли. Так похоже на «Алый лотос». Никуда от него не деться. Никуда не деться им друг от друга.***
Желающих сообщить Мотре о том, что её молодой супруг не отличается верностью, становилось всё больше. Вот, например, заявилась тётка из… да кто её разберёт, откуда эта тётка? Кажется, пиар-менеджер музыкального колледжа, исправно поставляющего кадры городскому оркестру. Кадры, впрочем, столь же исправно из этого городского оркестра разбегались кто куда — в поисках лучшей жизни, денег, огней мегаполиса или сомнительной славы. — Я видела твоего мужа с Чу Ваньнином. — Да, я знаю. — Знаешь? И ты это терпишь? — лучше бы спросила, почему госпожа Сун терпит её вторжение в свой кабинет и чудовищный лиловый оттенок помады, желтивший зубы. — Что терплю? — Мотра подняла подрисованные брови. — Что мой муж порядочный человек и не бросил близкого друга в беде? — Порядочный человек?! Да одного взгляда хватит, чтобы понять, что они любовники! — Если твои глаза видят чужие грехи — дело в тех, на кого ты смотришь, или в тебе? — Чего? — Я с юности бьюсь здесь за развитие, за искусство, за интеграцию в мировые культурные процессы. Я организую фонд, я навожу связи, я устраиваю лектории, я выбиваю грантовую поддержку… И для кого? Для сплетников и пошляков, которые даже лучшие чувства опорочат и запачкают? Что вы можете понимать в искусстве, если вы в людях не видите ничего, кроме грязи? — Ты просто боишься уронить лицо. — Уроню с удовольствием, — Мотра зловеще улыбнулась. — Нахуй пошла. Нет, чёрт возьми! Даже хороший секс не приносит такого удовольствия, как возможность послать куда подальше всяких доброхотов. Последующие минут тридцать госпожа Сун чувствовала себя весьма довольной жизнью. А потом она обнаружила, что пригласительные на открытие выставки молодых керамистов ещё даже не свёрстаны.***
Они, конечно, сняли один номер на втором этаже гостиницы. Узкая лестница надсадно скрипела при каждом шаге. — Давай сдвинем кровати, — сказал Мо Жань, только открыв дверь. Чу Ваньнин пожал плечами.
