Культурный центр имени Мо Жаня

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.

Первое послание к Коринфянам 13:4-8

I thought we had a thing

Much deeper than the usual feeling

And after all I was too blind

To see our love deceasing

Beborn Beton — Deeper Than The Usual Feeling

***

      Земную жизнь пройдя до половины, Цзян Си пришёл к выводу, что провалился как мужчина.       У него были деньги. В мире, где денег стоит даже смерть, он, безусловно, мог считаться победителем. Однако он не умел их тратить. Деньги приносили ему только… другие деньги. Ни радости, ни развлечений, ни пользы. Он начал заниматься благотворительностью, финансировал олимпиады и конкурсы юных изобретателей, но обнаружил, что ровным счётом ничего по этому поводу не испытывает. Слова благодарности достигали его ушей, но не души.       Как предприниматель, он, не зная сомнений и мук выбора, пришёл «на всё готовое». Он просто должен был оправдать ожидания отца. Стать самой успешной его инвестицией. Но…       Жизнь его казалась благополучной. Он был ещё молод, здоров, он мог не волноваться о средствах и дать своим детям многое. Вот дети-то и ткнули его носом — смотри, отец, ты в сумрачном лесу. Располагайся, чувствуй себя как дома.       Сюэ Мэн, конечно, играл в этой драме главную роль.       Цзян Си думал, что просто появится и возьмёт своё, но инженер Сюэ оказался самым удивительным человеком из всех, кого Цзян Си встречал. Сюэ Мэна он не понимал, Сюэ Мэн оставался неподвластен его пониманию. Он был в том возрасте, когда взрослый, уверенный в себе мужчина вдруг оказывается ранимым, чувствительным подростком — стоит лишь задеть его чувства. Сюэ Мэн предстал пред ним резким, решительным, у него имелись моральные принципы, своды правил, желания, идеи, мечты… И любовь. Эту любовь он источал, как палочка благовоний — аромат. Сюэ Мэн был любим родителями и любил их — с благодарностью и состраданием, любил своё дело — с полной самоотдачей, не ради денег, не ради славы, а ради самого этого дела, что и называется призванием, любил своего непутёвого начальника самоотверженно и чисто.       Цзян Си не помнил, что такое любовь, и Сюэ Мэн был тем самым ножом из известного изречения Кафки (Цзян Си, впрочем, этого изречения не знал). Сюэ Мэн — а вот библейские строки Цзян Си были известны — принёс ему не мир, но меч. С Сюэ Мэном было сложно. И вот наш тигр, вечно шпынявший младшего сына за лень и трусость, понял, что трудности преодолевать не умеет. А купить Сюэ Мэна он не мог. Мальчишка не то чтобы был слишком горд — он просто не относился к числу тех вещей и явлений, которые подлежат купле-продаже.       И, что удивительно, таким же рос и Линьюй. Сюэ Мэн упрекал Цзян Си в дурном обращении с младшим сыном, и подумалось вдруг — а что, если и этот мальчишка не пустоголовый чурбан, а какая-никакая личность? Пришлось объявить временное перемирие с бывшей женой.       И поговорив с ней, Цзян Си испытал потрясение. Узнал много нового. И приобрёл способность различать во тьме своих заблуждений ещё одно чувство.       Стыд.       Но стыдно ему стало вовсе не за того юного человека, которому он кидал что-то вроде «от свиной ноги больше пользы, чем от тебя».       — Сынок, я должен сказать тебе кое-что серьёзное.       С такими словами он вошёл в комнату, отведённую сыну, где тот корпел над каким-то дополнительным заданием на каникулы.       Линьюй заволновался. В комнате этой о самом взволнованном Линьюе не говорило совершенно ничего. Цзян Си кольнуло в сердце. Голые стены, простая, нарочито спартанская обстановка — он хотел растить сына в строгости… Но это же карцер! Нет, надо хоть общую фотографию пове… ох, сделать.       Он говорил сыну, что не хочет с ним фотографироваться, пока пацан похож на поросёнка. Думал, что это хорошая мотивация…       О да, о да. Стыд — отличный педагог. Вот он на себе-то свои методы и испытал…       Чёрт, а если завтра окажется, что жизнь не наполовину, а до конца пройдена — это в памяти и останется?! Не шанхайский Диснейленд? Не водопады, не храмы, не заграничные поездки?.. Глупые жестокие слова, из-за которых они лишены свидетельств своих совместных прогулок и путешествий?       А что будет помнить старший?!       — Что-то с дедушкой? Или с тобой? — метался Линьюй, перепуганный его молчанием. — Пап, ты только не волнуйся, если ты заболел, я тебя не брошу!       Цзян Си открыл рот. Ну, уж это слишком!       — А если ты скажешь, что у нас больше нет денег — не страшно! — продолжал мальчик. — Я уже взрослый, буду тебе помогать. Человеку нужно не так много. Я могу работать после школы и…       — Да что ты несёшь! — Цзян Си пришёл в себя; тут же он понял, что грубость его, привычная им обоим, теперь будет чёрной неблагодарностью.       Он-то думал, что сын просто тюфяк… а он…       Цзян Си опять что-то чувствовал. Что-то ужасное. Что-то человеческое. Это было неприятно.       — Прости, — хрипло сказал он. — Сынок, я…       — Пап, ты меня пугаешь!       — Прости. Я с хорошими новостями. Мои ребята провели исследование и нашли для тебя несколько хороших медиа-школ для подростков, можешь посмотреть подборку… Если не хочешь уезжать, три из них в Пекине. Одна для блогеров в Ляонине. Надо будет делать медиапроект по… местным достопримечательностям.       — Пап… — глаза Линьюя расширились от изумления.       Пришлось сознаться.       — Мама тебя сдала. Сказала, ты пишешь статьи для школьной газеты, работаешь фотографом на смотрах самодеятельности и планируешь быть журналистом.       — Я думал, ты против…       Цзян Си выдохнул. Разговор о профессии давался ему мучительно — просто потому, что он-то профессию не выбирал и не успел узнать, к чему его тянет. Старший сын показал ему, каково это — обожать свою работу. Оказывается, так можно.       — Это не… совсем так. Я хотел бы, чтобы ты работал со мной. Как я с твоим дедушкой. Но это необязательно. Если не хочешь…       — Пап?       — Да?       — Я вот подумал… — мальчишка смущённо засопел, и Цзян Си вспомнилась мать Линьюя, бывшая его сотрудница; свои идеи, казавшиеся ему полной ерундой, она высказывала с таким же растерянным видом, которого вмиг лишилась, когда с ним развелась. — Может, я смогу работать у тебя, но в рекламном отделе, чтобы тебе не было одиноко? Я даже придумал одну рекламу для нового ресторана.       — Мне… не одиноко. С чего ты… Нет… слушай, ты что, хочешь выбрать профессию из жалости к этому старику?! Ещё чего не хватало! Такого я для тебя не хочу. Будь добр, учись тому, что нравится.       — Я тогда… хочу в медиа-школу в Ляонине.       — Я оплачу. Только смотри у меня…       — Я знаю, если будет трудно, не жаловаться.       «Да что я за отец-то такой!» — снова ужаснулся Цзян Си.       — Нет, — очень строго, чтоб не уронить авторитет окончательно, сказал он. — Не понравится — не трать время. Жизнь дана не для того, чтобы тратить её бездарным образом. Позвонишь мне, я тебя заберу, придумаем, чем заняться.       — Спасибо, пап, — сын, что обычно не свойственно подросткам, протянул руки, и Цзян Си неловко позволил себя обнять. — Ты самый лучший папа! Даже когда ругаешься.       — Я буду… поменьше ругаться, — пообещал Цзян Си и понял, что обещание придётся сдержать.       В этот момент он вдруг понял, что многое в жизни ещё поправимо.       Хоть и не всё.       Однажды, конечно, придётся рассказать мальчику о его старшем брате. Цзян Си пугала эта перспектива. Кем он будет в глазах сына? Всё ещё самым лучшим папой с дурным характером? Или моральным уродом, бросившим когда-то другого своего ребёнка — а значит, не заслуживащим доверия? Но пока пацан обнимал его и засыпал вопросами, что нужно взять в первое самостоятельное путешествие. И рекламу, папа, я придумал рекламу! Этот момент Цзян Си хотел запомнить — чтобы этот момент остался с ними навсегда, даже если однажды сын возненавидит его. Даже если…       Завоевать уважение старшего ему пока что было не под силу, как и вернуть тот солнечный день, колючие травинки, девушку, щекотавшую ему нос и шутившую над ним… Как и вернуть себя прежнего — себя прежнего, которого он презирал — себя прежнего, который в тот день, полный солнца, нежности и тревоги, знал, что любит и любим.       Но, может быть, он нынешний хотя бы успеет стать «самым лучшим папой».       Линьюй, зараза, задал ему чертовски высокую планку.

***

      Мо Жань собирался домой, но, обнаружив на улице дождик, сразу шагнул назад под крышу и наткнулся на жену. Жена глубокомысленно заметила:       — Прохладно сегодня.       На нём была рубашка, кое-как заправленная в брюки — так носить было неудобно, но он безотчётно ещё пытался одеваться так, как нравилось Учителю.       Которому теперь было всё равно.       Стоило бы одеться потеплее.       — Угу.       — У тебя есть другая одежда? — госпожа Сун, как всегда, очень заботлива.       — Нет, я хотел заехать… забрать куртку. Я же ушёл налегке.       — Можно и сейчас.

***

      У Мотры ничего не изменилось. Здесь словно бы не было следов его присутствия никогда. Их не было, и когда он здесь жил. Она сменила домашний текстиль, шторы, покрывало, но он не помнил предыдущий — ни орнамента, ни расцветок. И завела огромную подушку в форме цветка. Очень, очень модную.       Взглянув в зеркало, Мо Жань увидел самого себя в этой чистой, нарядной квартире — чужака, случайного гостя. И он помнил себя — здесь — другим. Не так уж долго ему удавалось прикидываться нормальным человеком и изображать счастливую семейную жизнь.       А что теперь? По одежде ему казалось, что он не так уж сильно похудел, но тонус мышц растерял, и того античного рельефа, который так любил прослеживать кончиками пальцев Чу Ваньнин, тогда, в прошлой жизни, у него больше не было. Он стригся в самой дешевой парикмахерской. У него была кон-вен-ци-о-наль-на-я стрижка. Синяки под глазами, щетина и усталый взгляд заметно добавляли ему возраста. Учитель ведь тоже помнит его прежним, юного красавчика с длинными вьющимися волосами, а не измученного, осунувшегося мужчину, каких, если не считать роста и хорошего костюма, на улицах сотни.       Ты больше не тот юноша.       И ты не можешь вернуться назад.       Мо Жаня вдруг настигло горькое, какое-то тошнотворное разочарование. Не такой он видел свою жизнь, не таким себя. Наставник Мо! Постоянный участник выставок в какой-то дыре, известной только тем, что здесь живёт знаменитый архитектор, презирающий мегаполисы. Изменник. Предатель. И грязное животное, не умеющее держать при себе лапы. Так утром, перед поездкой в соседний город, окрестил его Чу Ваньнин — за попытку обнять.       Обнять, черт возьми!       Мо Жаня это задело. Он уже успел забыть, что, когда Чу Ваньнин скупился на заботу и нежности, и прежде становился чувствительным к мелочам. Задело его и то, что Чу Ваньнин не предложил съездить вместе, хоть сам Мо Жань множество раз предлагал ему совместную вылазку за пределы привычного ареала обитания. Может, не нужен он больше этому знаменитому архитектору? Любви недостаточно. Недостаточно покаяния. Заботы, признаний, обещаний — мало.       Может, Чу Ваньнин и правда…       Эта минута сомнения дорого ему стоила.       И, пока он сомневался, Мотра вернулась, обняла его и прижалась щекой к плечу. Мягкая. Тёплая.       — Что с тобой? — ласково спросила она.       — Мотра, — он повернулся и осторожно коснулся её груди, спрашивая себя, откликается ли в его душе или теле это несмелое прикосновение. — Я так ужасно устал.       Он думал о том, что госпожа Сун не очень-то разборчива. Её ни щетина, ни синяки под глазами, ни ослабшие руки не отвращают.       Чу Ваньнин столько раз говорил — иди к жене.       Так вот она, жена.

***

      Он вернулся на «Алый лотос» только следующим вечером после занятий. Чу Ваньнин к тому времени приехал из офиса, и уж сегодня не играл в безразличие.       — От тебя воняет, как от парфюмерной фабрики, — сказал он вместо приветствия.       Мо Жань промолчал. Если от него и воняло, то краской и растворителем.       — Что молчишь?!       Мо Жань не ответил.       — Зачем вернулся? Там плохо привечали? Кровать слишком мягкая, блинчики слишком сладкие? Да не смотри так, я знаю, как она готовит! Что тебе там не понравилось?       — Не ори, — произнёс Мо Жань еле слышно.       — Ты будешь говорить или нет?! — рявкнул Чу Ваньнин.       Выглядел он плоховато, и Мо Жань ещё на входе подобрал, чтобы сунуть в мешок для мусора, пустую бутылку. Чем тогда он недоволен? Хоть устроил пьянку без посторонних глаз.       — А что мне сказать?       — А я не знаю, что говорят, когда живут на два дома. Я, знаешь ли, такое не практиковал.       — Ты зато много чего другого практиковал.       — Потрудись-ка объяснить!..       — Думаешь, до меня слухи не доходили о том, как ты развлекался? Я-то переспал с законной женой!       Это хлесткое «переспал» имело на Чу Ваньнина поразительное воздействие. Впрочем, орать он не перестал, а только разошёлся сильнее.       — Вот и спи с ней! Что ты ко мне явился?!       — Да потому что ты мне нужен!.. — Мо Жань тоже сорвался на крик.       — Я же извращенец?!       — С кем угодно, только не со мной! Чем я стал для тебя плох?! Я обещал, что разведусь! Нет, ты меня отговаривал… Так какие у тебя претензии? Ну, что ты на меня так смотришь? Давай, ударь меня! Где твоя плётка?! О тебе даже в интернете написали, о твоих приключениях, а от меня ты шарахаешься, как от прокажённого! Давай, оставь и мне шрамов!       — Ты же говорил, что это не важно, — голос архитектора вдруг предательски дрогнул.       Мо Жань почувствовал, будто бы «Алый лотос» всеми своими изогнутыми рёбрами рухнул ему на голову. Ругаться ему расхотелось.       — Ваньнин… я… я не это… прости меня, я… Я дурак. Это был форум… где упоминались твои прошлые… о которых ты мне… ты говорил мне… Ваньнин, пожалуйста, не надо, не принимай это всерьёз! В интернете всякую ерунду пишут!       — Но ты и о других знаешь. Я рассказал тебе сам. За что ты извиняешься? Руки убери!       Мо Жань покорно опустил руки.       — Я… не хотел тебя обидеть!       Архитектор посмотрел на него с таким холодным презрением, что Мо Жань потерял способность двигаться. О, это Чу Ваньнин умел — вспышка гнева сменилась показаным равнодушием. Но слова его сочились гноем и отравой.       — Мо Жань, к чему считаться с чувствами шлюхи? Обижай меня, пожалуйста. Как будто я заслужил иное отношение.       — Перестань! Нет! Я не могу… я не могу это слышать! Что, что я сказал… Ваньнин, я виноват. Правда, я…       — Что, хочешь, чтоб я тебя наказал? — угол рта дрожал, не только голос. — Какое я имею право? Ты женатый человек, ты переспал со своей женой, в чём мне тебя винить? И ты сказал обо мне чистую правду!       Но смотреть на него было невыносимо. Мо Жань предпочёл бы смерть от его рук, лишь бы Чу Ваньнин не взирал на него с таким выражением лица.       Впрочем… если не смерть, то…       — Да… я хочу. Накажи меня, — Мо Жань опустился на колени. — Я… что же я несу… я… да, накажи меня. Накажи меня.       Он сказал это только затем, чтобы Чу Ваньнин перестал говорить о себе гадости. И чтобы хоть на эти несколько минут перестал о себе так думать. И чтобы всё стало правильно. Правильно.       О чём думал Чу Ваньнин, осталось неизвестным. Но вот силы у него ещё хватало.

***

      Чу Ваньнин не целовал ссадины на его спине, как это было прежде. Чу Ваньнин больше вообще его не целовал.       Окровавленная плётка валялась там, куда он её бросил, закончив.       Мо Жань не представлял, что этой дурацкой игрушкой с золотыми листочками можно сотворить такое. Ему было больно, когда Чу Ваньнин впервые отхлестал его, но теперь эта боль оказалась стократ сильнее. Он попытался встать, но его мутило. И всё же…       Каждый удар, каждый полыхающий на теле удар был признанием, доказательством любви.       Мо Жань взрослел, имея перед глазами пример своих дядюшки и тётушки. Сюэ Чжэнъюн обожал свою Ван Чуцин, она его уважала. Он был земной твердью, она — весенним ветром. Они принимали решения сообща, были снисходительны друг к другу и сохранили каждый свою автономию. В общем, являли собой союз двоих зрелых, умных, серьёзных людей (не без греха, но кто без греха?). Мо Жань рухнул в любовь, как под проломившийся лёд, его сковало по рукам и ногам, утянуло на дно, и никакие хорошие примеры не имели значения. Он был влюблён не в равного. Он был влюблён в Чу Ваньнина.       А в этом безумном мире признания в любви пишутся кровью.       Мо Жань готов был убить на месте любого, кто скажет — парень, да это насилие. Насилием такое называется у других. И к чёрту их.       Развернувшись, он поднял голову и посмотрел на своего Учителя, который сидел на краю кровати, бессильно уронив руки на колени. Подполз к нему — Чу Ваньнин вздрогнул и адресовал ему изумленный взгляд — и, обняв руками его ноги, уткнулся лицом в ледяные бледные ступни.       — Мо Жань… — только и произнёс Чу Ваньнин.       — Спасибо, — сказал Мо Жань, покрывая эти ступни поцелуями и слезами. — Спасибо тебе! Я теперь знаю, что тебе не плевать.       Подняв голову, он увидел, что его любимый мучитель тоже плачет, закрыв лицо руками, и заболели уже не только ссадины на спине, но и сердце.       И всё же Мо Жаню стало легче. Паззл сложился. Если он и научился чему-то у Чу Ваньнина, так это манипуляциям — но особого успеха не достиг. Манипуляци эти оборачивались против него самого, но он был доволен. Это не Чу Ваньнин бил его. Это он выбил из Чу Ваньнина правду. Только ревность способна придать этому ослабевшему телу столько ярости.       И можно выторговать кое-что ещё.       — Я лягу с тобой.       Чу Ваньнин не ответил, но в постель его пустил.       Кожу жгло, простыни пропитывались кровью, но, лёжа в обнимку с этим невозможным человеком, который захлёбывался слезами, Мо Жань чувствовал, как на него снисходит покой. Он никогда прежде не думал, что доказательством любви для него станут кровавые полосы на спине.       И слёзы…       Мо Жань лежал, гладил его по волосам, целовал в лоб, в переносицу, кончик носа, целовал мокрые дорожки от слёз, и это было как прежде. Да, такое бывало прежде. Этот человек был слишком горд, чтобы плакать, а может — боялся, что не найдёт утешения. Но Мо Жань мог его утешить.       Они лежали так очень долго, потом Чу Ваньнин отвёл его руки, сел, потёр глаза и ушёл в ванную. Мо Жань глянул на экран смартфона. Два часа ночи. Не выгонит.       Чу Ваньнин вернулся. Всё так же в полном молчании он снова устроился на кровати и уткнулся лицом Мо Жаню в грудь.       Мо Жань хотел бы знать, о чём он размышляет, но спрашивать не стал. Значит, теперь цена его нежности такова? Не страшно. Заживёт. И Мо Жань шептал ему глупые, пустые слова, давал миллион обещаний, которые, конечно, нарушил впоследствии, заводил за ухо чёрную прядь, целовал это ухо, ямку между шеей и плечом, гладил по спине… ласкал, истосковавшись до безумия, этого человека, который в припадке ревнивой ярости избил его так, что, пожалуй, и правда останутся рубцы.       Мо Жань хотел, чтобы остались рубцы.

***

      Когда он проснулся, Чу Ваньнин уже куда-то делся — нашёлся в саду, в плетёном кресле под акацией, с тлеющей сигаретой и отсутствующим взглядом. Волосы его забились под воротник кардигана.       — Кофе варить? — спросил Мо Жань.       Архитектор удивлённо посмотрел на него.       — Зачем ты так рано встал?       — Не спится.       — Сильно болит?       — Переживу.       — Ох, Мо Жань…       — Хочешь, накроем стол здесь?       — Нет, что-то холодно.       Утро действительно выдалось сырое и прохладное, даже зябкое, пахло землёй и скошенной травой — соседи накануне приводили свой газон в порядок. Соседние дома окутывал туман, перламутровый в лучах рассветного солнца. Бледному лицу Чу Ваньнина солнце красок не придавало.       — Тебе нужно больше бывать на свежем воздухе, а ты ещё и куришь, — заметил Мо Жань.       Чу Ваньнин потушил сигарету.       — Зато я на свежем воздухе. Ты будешь вести себя так, как будто ничего не произошло?       Мо Жань опустился на траву возле него и повинно склонил голову, будто всё ещё нес на себе груз свершившейся измены.       — Я… Ваньнин, мне… нечего тебе сказать. Я ведь… я не всегда понимаю, почему поступаю так, а не иначе, словно… словно у меня нет своей воли или…       — Я тоже, и это страшно. Я для тебя плохая опора, Мо Жань. Ты сам видишь, что я творю.       — Я и не хочу на тебя опираться. Смотри, сколько я способен выдержать… всего тебя. И такого тоже. Я… я смогу. Я буду опорой тебе.       — Жене своей будь… опорой.       — Я разведусь! Прямо сейчас поеду, поговорю с ней…       — Мо Жань, ты думаешь, я хочу, чтобы ты рушил семью из-за психически больного извращенца?       — Ты моя семья.       — Ага, Берта Мейсон на чердаке, — хмыкнул архитектор.       Мо Жань никаких Берт с чердаков не знал.       — Что… кто?       — А, не важно. Я поеду в офис, поработаю там. Ты в холодильнике османтусовые пирожные видел? Я купил вчера, думал, мы… Поешь, это тебе. Прости, что всё так…       — Ваньнин…       — Я поеду на работу, — Чу Ваньнин попытался встать, но Мо Жань положил руки ему на бёдра и помешал. — Мо Жань, я… поеду… не трогай меня, пожалуйста.       — Я трогал тебя полночи. И ничего не случилось. И если ты считаешь, что наказание было слишком жестокое…       — Да?..       — Я хотел бы… компенсацию.       — Что?!       — А ты как думал? Можешь безнаказанно меня бить? — руки Мо Жаня скользнули выше, но тут он столкнулся взглядом с Чу Ваньнином и смутился сам.       — Мо Жань, я… — начал архитектор и осекся.       Когда он не грубил в ответ на попытки бывшего любовника приласкать его — смотрел вот так, умоляюще, чуть не со слезами. И снова Мо Жань думал — лучше б бил. Лучше б бил. Лучше б бил.       Вчера ведь им обоим стало легче, верно?       — Я пошутил. Прости меня, прости. Не бойся, я больше себе не позволю… лишнего.       — Доберёшь с женой.       — Ваньнин…       Но как поспорить с его словами? Мо Жань и вправду кинулся к Мотре, потому что она трепала его по загривку, а от Чу Ваньнина было не дождаться ничего, кроме тычков и бардака в доме. И, наверное, лезть к нему с домогательствами было последней низостью.       — Мо Жань, как бы то ни было… Я всегда говорил, что наши отношения не принесут тебе ничего хорошего. Тебе есть, куда идти, и на твоём месте я сбежал бы ещё вчера. Так почему…       Частью своей души Мо Жань хотел провести жизнь, уткнувшись лицом в его колени — так, как он теперь и сидел, не желая отпускать его ни на какую работу; архитектор обречённо положил ладонь ему на затылок.       А частью…       Та, тёмная, жуткая часть, Чу Ваньнином созданная, ждала своего часа.       Во всяком случае, эти полосы на спине были не самым страшным, что произошло между ними. Возможно, страшнее было даже то, что архитектор не позволил Мо Жаню выстирать запачканную кровью простыню.