Doing Something Unholy : 10
12 апреля 2025 г., 23:03
Y'en a qui se font bonne sœur, avocat, pharmacienne
Y'en a qui ont tout dit quand elles ont dit je t'aime
Y'en a qui sont vieilles filles du côté d'Angoulême
Et y'en a même
Qui jouent femmes libérées, petit joint et gardénal
Qui mélangent vie en rose et image d'Epinal
Qui veulent se faire du bien sans jamais se faire du mal
Patricia Kaas — Mademoiselle Chante Le Blues
My meaning of life, my dark affliction
She's better than fiction, she's my addiction
Third Realm — She's My Addiction
***
Спустя две недели, вполне оклемавшись и вернувшись в колею, Чу Ваньнин бросил взгляд с императорского балкона и чёрной тенью скользнул в приоткрытую дверь. Там, в густом синем мраке, прорезанном алым светом нелепого ночника в форме кристалла, его тут же прижали к стене и впились губами в губы… Император целовался точно так же, как делал всё — упиваясь безупречностью технического исполнения, но руки его были полны силы, а язык настойчив. Чу Ваньнин мог и не отвечать на эти поцелуи; бессильно закрыв глаза, он скользил кончиками зябнущих пальцев по голым плечам Императора, словно обрисовывая их рельеф. Плечи Императора были произведением искусства. — Я не боюсь тебя, — шептал ему Император, чуть касаясь кончиком носа его щеки. — Даже если ты решишь снова меня придушить. Если ты для кого и опасен, то для себя самого. Для себя самого… Рано утром, ещё до восхода солнца, он ушёл, чтобы не оказаться замеченным матерью этого мальчика, и синяки у него под глазами были темнее обычного, а на треснувшей губе засыхала капелька крови. Лёжа на полу в той комнате, ещё такой детской, с плакатами на стене и фигурками каких-то героев видеоигр на полках, он шёпотом попросил Императора кончить ему на лицо. Потом у Императора нашлись только антибактериальные салфетки, так что кожу теперь саднило на ветру. Ветер с реки. Наверное, здесь всегда ветер с реки. Он не попросил прощения у Императора. Он пришёл узнать, способен ли ещё чувствовать хоть что-то, кроме выматывающей тоски. Тоска — не злоба и не скорбь, она не знает слёз, криков, расцарапанных предплечий, бега до боли в лёгких, разбитых кулаков. Она бессловесна и бездейственна. Тоска не чувство, а прямая противоположность чувств. Чу Ваньнин не спрашивал, зачем это нужно Императору. По большому счёту, ему было плевать, как плевать бывает мужчинам, когда они платят женщинам и юношам именно за то, чтобы пренебрегать их чувствами, болью, отвращением и усталостью. Императора, впрочем, никто не принуждал — мальчишке стоило почаще об этом напоминать — а значит, была у него своя выгода. В конце концов, тщеславие. Не каждый первокурсник вытряхивает из бархатных штанов угасающую звезду архитектуры. Кофейни ещё не открылись. Уличные ларьки тоже. Он купил в круглосуточном магазинчике банку кока-колы, какое-то печенье и пачку сигарет — так себе завтрак, но лучше, чем ничего. На смотровой площадке ещё никого не было. Над рекой розовела полоса света, лёгкие облака разбегались от неё, испуганные неотвратимостью дня. Он стоял там, рассматривая противоположный берег сквозь дым, пока не явились какие-то безобразно бодрые девицы для упражнений и медитации. Если б он знал, что смотровую будут использовать таким образом, утопился бы в реке. Стоило заехать домой вымыться и переодеться, но он побрызгал себе в лицо водой в туалете бизнес-центра пшикнул яблочными Escada и решил этим ограничиться. Снял жемчужную серьгу, болтавшуюся в ухе, подумал и снова надел. Пусть юные коллеги думают, что он сегодня просто слегка overdressed. Ну, настроение такое.***
— Учитель, вам доставили букет. Я встретил курьера у входа, он спросил меня, где наш офис. Я попросил в соседнем офисе вазу. Куда мне его поставить? Ой, а… почему вы в чёрном?.. Сюэ Мэн с охапкой белых лилий, кое-как засунутой в стеклянную вазу, застыл в дверях. Чу Ваньнин потёр уставшие глаза. Букет… белые лилии… что там они означают на языке цветов?! — Решил немного поэкспериментировать со стилем. — Ваши эксперименты… в последнее время… — щёки Сюэ Мэна, кажется, стали чуть розовее. — Поставь на мой стол, — перебил его Чу Ваньнин; инженер, конечно, подчинился. Чу Ваньнин извлёк из букета записку и, пока читал, задумчиво оторвал несколько лепестков лилий и бросил на стол. — Гадаете, что ли, Учитель? — Да, наверное. — О ком? — О себе. — И как?.. — Не люблю и… не люблю, — архитектор мрачно смахнул лепестки на пол. — У меня только один вариант, Сюэ Мэн. Будь добр, когда они потеряют приличный вид — выброси их. Я забуду, даже если они будут маячить у меня перед глазами. — Ого, Учитель, вы в чёрном! — прочирикала подоспевшая Ши Мэй вместо приветствия. — А вы говорили, слишком стройнит, а я же вам ра… — Выясни, на какой стадии визуализаторы, нужно готовить презентацию по школе, — осадил её Чу Ваньнин, пригвоздив взглядом к полу. — И сметчика поторопи, все данные мы передали ещё на той неделе. Почему сметчики постоянно срывают сроки?! — Это их надо спросить! Я вообще-то только пришла! — Так приступай к работе! — рявкнул он, и раздражающий запах переживших «гадание» лилий густел, тревожил душу, раздражал обоняние в тишине, лишь иногда прерываемой короткими репликами в духе «где рабочий файл?» и «нам прислали смету».***
— Не знаешь, кто ему подарил этот веник? У меня какие-то странные мысли в голове бродят… Они сидели в кафе, потому что сил разойтись по своим делам у них не было. Инженер потягивал минералку, Ши Мэй по традиции ни в чем себе не отказывала на гендерные репарации (за напиток и пирожное платил Сюэ Мэн). Со стороны они сошли бы за образцовую парочку — он в дорогом офисном костюме, в дорогих очках и дорогих ботинках, она — хрупкая куколка в милом платьице. Незнакомые люди сентиментально улыбались, глядя на них. — Раньше это могла быть госпожа Сун, но они в ссоре… — пустилась рассуждать Ши Мэй, отпивая глоток сладкого чая с шариками тапиоки. — С чего бы ей слать цветы? — Может, в знак примирения?.. — Он бы… это озвучил. Весьма ехидно. Может, это твой брат? — Да он никогда не додумается! — почему-то возмутился Сюэ Мэн. — Тогда деловые партнёры! — А у нас что, есть партнёры, с которыми он в добрых отношениях?! Больно уж вид у него мечтательный. Я его таким никогда не видел. Он будто влюблённый школьник. — Не-е-ет, — протянула Ши Мэй. — Скорее… школьница. Инженер выдохнул. Сестрица Ши всегда была проницательна. — Ты тоже это чувствуешь? Я скажу тебе, чтобы сверить ощущения. Он же… ну, он весьма маскулинный человек… — Токсично маскулинный! — перебила она. — Да, иногда. Он резкий, властный, он… боится показаться уязвимым, боится чувств. Ему проще со всеми переругаться, чем показать слабость. Но сейчас он ведёт себя, блин, как девочка-волшебница! Он даже одеваться стал иначе! Ох, а я ещё видел… — Сюэ Мэн вспомнил то самое ципао под плащом и решил о нём умолчать. — Ну? — Ой, нет, такое нельзя говорить. — Да говори уже! Тебе же охота рассказать. — Ладно, я… — Сюэ Мэн почувствовал, что краснеет, и это было неприятное открытие, — как-то раз я приехал поздно вечером в офис, не зная, что он приедет тоже, и на нём было ципао. Красивое… чёрное или синее. — Ципао? — ахнула Ши Мэй. Сюэ Мэн запаниковал. А если Ши Мэй ляпнет об этом сводной сестре?! Му Яньли молчать не будет! — Не рассказывай никому! — Ты заценил его ножки? — Фу, как ты можешь такое говорить, это же Учитель! — инженер приложил бутылку минералки к пылающей щеке. А, чёрт, почему это теперь, в смутном воспоминании, производит на него такое странное впечатление?.. — И что? У него тоже есть ноги. Только очень уж тощие, не люблю такое. И по нему видно, что он весело проводит ночи… Может, даже влюбился? Интересно, кто его так зацепил. Я думала, после свадьбы твоего брата он с горя пойдёт в монахи. — Ни слова об этом ублюдке! Ненавижу его. Он разбил учителю сердце и летает по Парижам, как ни в чём не бывало. Совести у него нет ни капли. — Ну, если оба они обрели счастье с другими людьми — разве это плохо? — На этого похотливого кобеля мне плевать, а вот за Учителя я беспокоюсь. Он снова начал пить… Ты что, поверила в его слова о простуде? А вдруг он связался с каким-нибудь подлецом? Что за нарциссические выходки? Мне не нравится. — Тебе не нравится — вот и не встречайся с такими парнями! Может быть, Учителю сейчас хочется, чтобы за ним красиво поухаживали. Твой брат жил на его деньги, тут не до красивых жестов. — А мы разве о нём не заботимся? — снова возмутился Сюэ Мэн, всерьёз задетый за живое. Может, он бы каждый день Учителю букеты дарил, если б знал, что ему это понравится! Ну, они вдвоём. Вскладчину. — Ну, я же не о повседневной заботе говорю. Иногда хочется до отвращения пошлой романтики. Понимаешь, можно считать всё это пустой тратой денег, осуждать вслух, но… Я вот пляжный отдых считаю глупостью. Что толку попусту валяться под солнцем, время терять? Но иногда смотрю на фотографии одноклассниц и думаю — почему это я никогда не сидела в красивой шляпе на берегу моря? Что со мной не так? Вот и все эти букеты с ресторанами… Я их правда не люблю или мне их никто не дарит? Мне кажется, Сюэ Мэн, у Учителя и не было подобного опыта. Таких ухаживаний, как в кино… Когда бы он успел?.. А теперь самое время. — Я пытаюсь понять. Но как-то мне тревожно. Если это хороший парень, и он с Учителем бережен и заботлив… я не возражаю. Но как узнать?.. Вдруг он будет делать с Учителем что-то плохое? Ши Мэй рассмеялась. — Уж Учитель-то не даст себя в обиду, сам знаешь! — Я уже не уверен, что мы с тобой достаточно хорошо знаем Учителя. Странный он человек, сестрёнка. Каждый раз, когда думаю, что разгадал его, обнаруживается новый слой. Знаешь, как годовые кольца у дерева… Столько лет его знаю и всё не пойму, что же у него за сердцевина. — Может, как в одной манге Дзюндзи Ито… Нет никакой особенной сердцевины. Только детские слёзы и какая-то несущая конструкция. Как и у всех нас. Сюэ Мэн пожал плечами. Он не читал такое. Ему вдруг захотелось намотать круги по кварталу, лишь бы выкинуть из головы мысль, что теперь Учителя у них крадёт какой-то посторонний человек. И он даже не мог решить — если тот, посторонний, красив… и если Учитель к нему неравнодушен… хорошо это или плохо?***
«Бар «Дворец», в субботу, в девять вечера, я встречу тебя у входа. Сегодня ты — мой эскорт. Если считаешь неоправданным риском, не приходи». Людное место. Чу Ваньнин приподнял бровь. Что-то новенькое. Что за уроки макияжа смотрит Ши Мэй, думая, что он этого не замечает?***
— Ну ты даёшь, — в глазах Императора читалось искреннее изумление. — Ох, что за взгляд? Расслабься, Джессика Рэббит! Длинные пряди парика и грим скрадывали резкость черт Чу Ваньнина, а меховая накидка, правда, отчетливо искусственная, смягчала линии угловатой фигуры. Но смотрел архитектор так, как умел смотреть только он — и глобальное потепление отступало перед его ледяным взором. Мальчишка тоже нарядился, но, увы, ему, как и всегда, недоставало вкуса. Классический костюм на Императоре был слишком уж узок для того, чтобы выглядеть элегантно, а в составе ткани явно было многовато эластана, иначе бы брюки уже эффектно треснули на ягодицах. — Если ты ещё раз назовешь меня Джессикой Рэббит — я тебя зарежу, — зло пообещал Чу Ваньнин, пока они рука об руку в полумраке шли в приватную зону бара. — Платье ужасно колется, туфли трут, а ты запретил мне выпивать. И как я должен расслабиться?! — Можешь выпить пару бокалов, но не напивайся, мне не нужны проблемы. — О, а у меня не будет проблем? — Да я сам тебя не узнал. Но не надейся на свою маскировку. Будешь плохо себя вести — накажу. И не… не веди себя вызывающе, это только прелюдия. Потом получишь всё, что причитается шлюхам. — Да, папочка, — издевательски высоким тоном сказал Чу Ваньнин. Император закатил глаза.***
Бар «Дворец» был в полной мере баром, но никак уж не дворцом. За атмосферу отвечали светящиеся светодиодные очертания известных китайских дворцов на белых стенах, почему-то жёлтые и фиолетовые, да дешёвые бумажные фонари под потолком. От шума закладывало уши. Приватная зона отделялась гипсокартонной перегородкой с рисунком, изображающим древнекитайских наложниц в мультяшном стиле. У них были очень детские лица с полуоткрытыми розовыми губами и глубокие декольте, из которых почти вываливались непропорционально огромные белые груди. Пока Чу Ваньнин рассматривал нарисованных наложниц в поисках какого-нибудь порнографического мотива, молодые люди, сидевшие за большим столом, изумлённо уставились на него. Император пользовался уважением, паренёк, сидевший на диване, тут же уступил им место, но, приглядевшись, робко спросил: — А… это кто? — Снял эту красотку на вечер. Архитектор хмыкнул. — Ты уверен, что это девушка? — уточнил уже другой паренёк. Они различались только… размером и степенью округлости лиц. Можно было выстроить градацию от толстячка до бледного, истощённого юноши с гигантскими ушами, сидевшего, по иронии судьбы, рядом с толстячком. Обычные мальчишки. Короткие стрижки, почти у всех — очки в металлической оправе, шмотки из масс-маркета, простые, бесхитростные мордашки, кое-кто в прыщах. На Императора они взирали… как на императора. Только что ниц пред ним не простирались. — Ну, какая красотка. Архитектор, строго посмотрев на парней, которые всё переглядывались с недоумением, рассмеялся отчётливо мужским гортанным смехом. Лица мальчиков вытянулись. Чу Ваньнин подумал — маловероятно, что они где-то пересекутся, а об архитектуре эти простачки не знают ровным счетом ничего, к тому же он в парике и накрашен, а в баре темно. Баловство это мало отличалось от репетиций «Саломеи», только теперь Саломеей был он. Я поцелую тебя в уста, Иоканаан. Потом. Если захочешь. Играли в покер на интерес, а не на деньги, так что было скучно. Архитектор, старательно изображая Чу Фэй, сидел у Императора на коленках и обнимал его за плечи, иногда поглаживая по волнам распущенных волос. Он покачивал ногой, закинув её на другую так, чтобы в разрезе платья видна была резинка чулка, откидывал назад пряди парика, под неодобрительным взглядом Императора тянул коктейль за коктейлем, макияж его растекался от жары, и в голове постепенно густел, клубился, разрастался туман.***
— Я передумал, — глухо сказал Император, обнимая его сзади, пока они ждали, когда освободится одна из комнат в клубе. — Иногда шлюхам платят за то, что они изображают настоящих партнёрш. Не хочу сегодня экстрима. — Это, говорят, дороже. — А моя Чу Фэй бескорыстна, — Император осторожно поцеловал его в шею. Чу Ваньнин с отвращением потёр место поцелуя. — Я же просил избегать нежностей. — Кто сказал, что я буду нежен? — Этого недостаточно. Я хочу быть на волоске от смерти. — Не губи меня, я не Сада Абэ. — О, какие у тебя познания… — промурлыкал архитектор. — Мальчик мой, к чёрту японских шлюх, у нас есть свои. А ты — бог Яма в ожерелье из черепов. Бога погубить нельзя. — Но можно свергнуть и сжечь храмы… Эй, ты же пьяна, Чу Фэй, а я просил тебя не напиваться. Можно было хотя бы закусывать! — Отстань, мне хорошо. Я не могу есть в этом платье, я в нём дышу с трудом. И я недостаточно пьян для того, чтобы потерять над собой контроль, но для того, чтобы чувствовать себя живым — достаточно, — Чу Ваньнин повернулся к Императору и крепко взял его за галстук, потянул к себе. — Сделай со мной что-нибудь извращённое. Что мужчины делают с этой гулящей? Ей под сорок, она обедает виски и ужинает водкой, носит чёрные чулки в сетку под платьем и… она… совершенно бесстыдно… нарывается… — В нашем контракте еще достаточно пунктов, но их нужно выполнять на трезвую голову, — заметил Император, слегка отодвигась от этого сумасшедшего, который теперь поглаживал его грудь и лукаво смотрел снизу вверх. Алкоголь всё ещё туманил сознание Чу Ваньнина. Таким он бывал редко, таким он и Мо Жаню, пожалуй, не достался — не считая того случая с экстази. Но незаметно в нём выросла новая одержимость, новая часть, и он наряжал её, украшал, следил, чтоб ей впору были винтажные платья. Чу Фэй. Драгоценная наложница, отравленное вино, фонящий радиацией клад. Сперва его искалечил разрыв с Мо Жанем, а теперь разрушала она. Чу Фэй смотрела его глазами, её улыбка лежала на его алеющих губах… Вирджиния больше не была невинна. — Ты обещал меня наказать, — напомнил Чу Ваньнин с придыханием, из роли Чу Фэй ни на минуту ни выходя. Император задумчиво смотрел на него, перелистывая в уме страницы контракта, но не отыскал нужную. Комната освободилась. В ней витал запах антисептика. Нужно было чем-то заняться. — Станцуй для меня, — Император усмехнулся. — Ведь это тоже делают такие девушки. Но танцуй как девушка. Качай бёдрами и… — Чем? — нервно рассмеялся Чу Ваньнин. — Что найдёшь, тем и качай, — милостиво разрешил Император и сел на обтянутую искусственной кожей кровать, широко расставив ноги. Чу Ваньнин вдруг смутился. Оказалось, что всё-таки пьян он был недостаточно. Чу Фэй хихикнула и исчезла. — А, может, музыку… Ну, ля-ля-ля… — предложил он, сам удивляясь, куда девалось его остроумие. Император воодушевился. — Так ты мне ещё и спой! — М-м-м… — Чу Ваньнин пытался решить, как можно одновременно петь, танцевать как девушка и не выглядеть идиотом. И понял, что не может. Сама мысль о том, чтобы кривляться и мурлыкать что-нибудь перед этим мальчиком, вгоняла его в ступор. Нет, он, конечно, изображал стол, блевал и вымаливал оргазм перед Императором, но… но… и он только что изображал девушку перед другими… Но!.. — Это твоё наказание, — произнёс Император с хитрой ухмылкой. — Ну, какая ж из тебя шлюха? Даже обслужить клиента не в состоянии. — Ладно, — процедил Чу Ваньнин, сбросил с плеч накидку и воздел руки в перчатках к потолку. — Так… Y'en a qui élèvent des gosses au fond des… что там… В какой-то момент — он не понял, когда — неловкость покинула его, как и стыд за непопадание в ноты, хриплый голос, плохое произношение и дурацкие восьмёрки, которые он выписывал тазовыми костями. «Как девушка» не так уж сильно отличалось от того, как он танцевал в юности, следовало только уделить больше внимания нижней части тела и двигаться мягче. И вот, когда, извиваясь под слова о том, как кто-то отдаётся на заднем сиденье машины, он уже отдался сам — танцу, он увлёкся… Его прервал громкий смех Императора. Чу Ваньнин замер, замолчал. Его охватил стыд, удивительно сильный, если сравнивать с душевным параличом, в котором он жил весь этот год. Это… это что, было… да, это было смешно. Конечно. Этот мудак просто издевался над ним. Но Император взглянул на него и перестал хохотать. Улыбка стремительно сошла с его лица. Он поймал Чу Ваньнина за подол платья, привлёк к себе… — Милая, милая, — ласково, так, что у Чу Ваньнина слёзы на глаза навернулись (почему-то на миг всё стало таким ранящим), сказал он. — Милая! Это было прекрасно! — Нет, — Чу Ваньнин дёрнулся, но Император помешал ему сбежать и усадил к себе на колени. — Ты прощена, — прошептал юноша, устроив голову на его плоской груди. — Ты прелесть. Ты ещё не восстановилась после прошлого раза, вернее, твоё тело… вредно слишком часто повторять. Давай… — Оттрахай меня, — Чу Ваньнин положил ладонь ему на затылок, и воспоминание больно укололо его в грудь, а затем ему предстояло упасть в бездну мучительных и бессмысленных сравнений. — Я же просто шлюха. О чём тут беспокоиться? Император раздевал его сам, но пожелал оставить перчатки, и они странно контрастировали с бледной впросинь кожей. Пара минут стыда, мгновение внезапной острой горечи, бесконечная усталость и отвращение, накатывавшие после оргазма, и больше ничего. Кажется, с тех пор, как Император нехотя согласился вставить ему, всё стало только хуже. Вставить, да. Это слово.***
— Я завтра иду на свидание, — сказал Император, пока они собирались. Чу Ваньнин никак не мог дотянуться до молнии на спине, а Император любезно ему помог и не очень любезно шлёпнул после этого по заднице. Затем добавил: — Будет неплохо, если я понравлюсь девушке. — Тебе интересны девушки? — Мне… всё равно. И, если честно, мне даже всё равно, как она выглядит. Это дочь наших бизнес-партнёров. Если мы сойдёмся, это будет полезно для наших компаний. — Договорной брак? — Чу Ваньнин с сомнением взглянул на него. — В двадцать первом веке? — Ну, нас же никто не заставляет. Опять же, она учится на юриста… сможем вместе податься в зарубежную магистратуру. Вместе будет веселее и проще. — Ты как-то странно представляешь себе отношения. А как же любовь? — Мне не нужна любовь, — беспечно сказал Император, поправляя галстук. — Мне нужно партнёрство. Любовь мешает увидеть, подходит тебе человек или нет. Где любовь — там ревность, неуверенность, эмоции… А к браку надо подходить рационально. — Балда, женщины умнее нас раз в десять, они же понимают, когда их не любят, — Чу Ваньнин в ответ на шлепок хлопнул его по макушке. — Я просто буду делать всё для того, чтобы она была довольна. Для этого необязательно сходить с ума! Чу Ваньнин махнул рукой. Когда-то он тоже начал думать, что ему не нужна любовь. А потом, изогнувшись в своих белых шмотках на сыром асфальте возле культурно-выставочного центра, задыхался под поцелуями Мо Жаня… И никто не знал, даже он сам, что…***
Никто, кроме обитателей дома, не знал, что за женщину привел молодой хозяин. Иной раз он выезжал с ней в город, но она оставалась в паланкине, а когда покидала его, праздным зевакам удавалось заметить лишь, что она очень стройна, а пальцы её рук длинны и изящны. В остальном же — множились пересуды. Кто-то говорил, что она так хороша, что, взглянув на неё мельком, простой смертный может обезуметь, и если вожделение толкнет его на неразумный поступок, за этим последует смерть от рук не менее безумного супруга несравненной красавицы. Другие же утверждали, что обитатель усадьбы близ Яблоневой горы обладает столь извращённым вкусом, что взял в жёны женщину невероятного уродства. И вновь о переживаниях простых смертных: увидя её, можно сойти с ума, только уже не от неутолённой страсти, а от ужаса. Кое-кто предполагал, что под шёлковыми вышитыми одеждами и вуалями скрывается мужчина. Но голоса эти звучали робко и вскоре стихли.***
Вернувшись домой под утро, Чу Ваньнин первым делом скинул в прихожей туфли на каблуках. Он размышлял, что надо поскорее умыться, не проявив слабости и не взглянув на себя в зеркало. Несмотря на заигрывания Императора, иллюзий он не питал. К тому же он устал, макияж, и без того наложенный неловко, потёк и размазался. Хорошо, если в этот вечер им не попался никто из знакомых, но, тем не менее, свидетели их развлечений вряд ли приняли его за подгулявшую красотку, а не за трансвестита, впервые вышедшего в свет. Архитектор даже не вздрогнул, увидев фигуру в красном, расположившуюся на краю его постели. Он так привык, так сроднился с героем своих галлюцинаций, что иногда начинал скучать в его отсутствие, а то и волноваться — куда запропастился призрак? Может, простудился или съел прокисший рис? — Ты тоже экспериментируешь со стилем? — ядовито поинтересовался Чу Ваньнин, разглядывая вышивки на вуали, скрывающей лицо призрака. — Ты не преуспел, — заметил незваный гость. — Выглядишь как продажная девка. — И ты на честную невесту не похож. Призрак приподнял тонкую ткань. Размазанная по лицу краска придавала ему сходство с печальным клоуном. Нет… не всё это краска… и на руках у него переломаны ногти, разбиты костяшки… почему он теперь явился таким? — Для кого ты так разоделся? — Я жду своего жениха. Юношу, который мне обещан. Чу Ваньнину стало нехорошо. Нет, нет, это… это же в его голове, да? У него черте что в голове! — Юноша, который тебе обещан, больше сюда не вернётся. — Вернётся, — призрак улыбнулся, и разбитая губа начала кровить. — Скоро. — Да не охренел ли… — начал Чу Ваньнин, но телефонный звонок спугнул монаха, и тот исчез, как не было. Архитектор, слушая далёкий голос ученицы, обнаружил, что солнце вовсю светит в окно, а сам он лежит на кровати в платье и перчатках. И у него ужасно болит голова. — Учитель, вас ждут на комиссии по благоустройству территории бывшей целлюлозной фабрики, — встревоженно сообщила Ши Мэй. — Блядь!.. — Вы забыли? Хотите, я их… задержу? — Ага, выпусти там пока пчёл или позвони и скажи, что администрация заминирована. — Сразу подумают на вас, — от Ши Мэй не стоило ждать пощады. Он примчался на заседание, одетый не по дресс-коду — но всё-таки в белой рубашке и брюках, а не в образе куртизанки — и очень надеялся на услуги кофейного автомата на первом этаже, но автомат сломался, как назло. Пока он раздумывал, не высыпать ли в рот пакетик сахара, за спиной раздался знакомый голос, и не очень-то приветливый. — Чу, придурок, ты растерял последние мозги, — Наньгун Лю поймал его за локоть и оттащил в сторону. — Иди умойся! — Чего? — У тебя глаза накрашены. Как вы, пидорасы, меня достали! Чу Ваньнин не стал уточнять, при каких обстоятельствах глава «Жуфэн» регулярно общается с «пидорасами». Он покорно стёр следы макияжа, но опоздание его стало уже неприличным. И он хотел есть, а этот трёп, конечно, продлится два, а то и три часа… Может, хотя бы будет кофе-брейк?!***
— Вы всерьёз собираетесь принять этот проект? Он же полностью меняет архитектурный ландшафт набережной. Ши Мэй, до этого времени что-то черкавшая в блокноте, замерла. Бюро «Бэйдоу» не участвовало в конкурсе, но их пригласили в экспертный совет, кажется, из вежливости. Решение уже было принято. — Но мы этого и хотим. Месту нужно полное обновление. — Или вы хотите принять его потому, что он не требует значительных вложений? — Господин Чу, в этом есть своя правда, расчистка реки и новое берегоукрепление требует ресурсов… — Что, негде встречаться с дилерами? — подал голос ещё один бесполезный участник собрания. — Господин Цзян?.. Что вы хотите сказать? — Нет, ничего, я очень внимательно слушаю. Накануне этот мудак, похоже, разругался с Сюэ Мэном, сильно его расстроил, а потому Чу Ваньнин ненавидел и презирал неугомонного инвестора вдвойне. И во что тут инвестировать?.. — Но есть же проекты, позволяющие сохранить здание фабрики! Там можно организовать коворкинги, мастерские, сдавать помещения в аренду, чтобы… — Чу Ваньнин потянулся к стопке альбомов, но секретарь комиссии её отодвинул. — Восстановление здания фабрики и капитальный ремонт обойдутся нам дороже сноса, — нудно продолжал председатель. — И чем плох этот проект? Архитектурная доминанта набережной — это мост… — Найхэ, — подсказал Чу Ваньнин. — Что? — Мост Найхэ. Клуб назывался «Найхэ». — Ничего у вас нет святого… — снова буркнул Цзян Си. — Этот проект сохраняет архитектурную доминанту набережной, это главное. — А эти типовые решения?.. — Они сделают набережную удобной. Господин Чу, невозможно перестроить весь мир в соответствии с вашими… — Бреднями, — вежливо подсказал Цзян Си, но на него начали шикать. — …творческими концепциями. Некоторые места должны быть просто удобными. И… если вы так заинтересованы в архитектурном облике города, вы могли бы принять участие в конкурсе. Хуа Бинань, этот молодой автор, по крайней мере… — Кто? Кто автор этого проекта? — осипшим голосом переспросил Чу Ваньнин. — Простите, Учитель, — еле слышно сказала Ши Мэй.
