Культурный центр имени Мо Жаня

Your alpha animal complex Your dutiful regime I'm getting high just to be near you I lay my freedom at your feet Diorama — Alpha Animal Complex

***

      — Интересно, я их вместе со своим ногтем не оторву? — Чу Ваньнин задумчиво рассматривал остро заточенные накладные коготки, которыми в эту ночь царапал спину Императора.       Он был сегодня скорее диким животным, чем Чу Фэй. По крайней мере, к шее его тянулась цепь, а на полу растекалась лужа соевого молока (Император забыл, можно ли ему коровье) — кто-то из них неловко задел и перевернул миску, из которой Чу Ваньнин его лакал. Анальная пробка с хвостом была, конечно, крайней степенью пошлости. А главное — это не приносило облегчения. Всё, что происходило между ними теперь, бессмысленный набор действий, костюмов и элементов обстановки, слов, звуков, ощущений, — вело лишь к разочарованию. Кажется, Императора это тоже тяготило. Сегодня он казался особенно рассеянным и уставшим, и Чу Ваньнин испытывал разве что глухое раздражение, как по отношению к тем студентам, которые тащили на просмотры кое-как сляпанные макеты, лишь бы получить проходные баллы. Никакой самоотдачи. Не старается!..       — Так и ходи, тебе идёт. И хвост оставь, — сказал Император.       — Мои коллеги уже ничему не удивятся.       — Ты недоволен.       — Не люблю снижать градус, — хмыкнул Чу Ваньнин. — Ты обещал мне что-то по-настоящему мерзкое.       — В следующий четверг.       — В следующий четверг.

***

      …запах, ударивший в ноздри, заставил Чу Ваньнина задохнуться от нахлынувших подозрений, что что-то по-настоящему мерзкое превосходит все его ожидания. Но… может быть… это только для погружения в сценарий игры?..       Ни черта подобного.       Тяжёлое, хрипловатое дыхание ещё можно было приписать человеку, заигравшемуся в животное, но не запах зверя, не прикосновение к бедру когтистой лапы, не звонкий… собачий… лай…       И не быстрые движения широкого шершавого языка, слизывающего паштет с груди, живота и промежности.       Блядь, блядь, блядь!!!       Чу Ваньнин подумал ещё много всего нецензурного. Глаза его были завязаны. Он обнаружил с ужасом, что служит тарелкой для ужина псины внушительных размеров, она переступала ногами, наваливалась на него своим весом. Но когда она добралась до его щедро обмазанного паштетом члена, архитектор понял, что это уже слишком. Когда Император готовил его к сессии, солоноватый запах не казался подозрительным — может, это смазка со вкусом говядины. Чего только не предлагают секс-шопы. А смазка с сычуаньским перцем есть?..       Но Чу Ваньнину сейчас было не до шуток. Думал он об одном: скорее бы это безумие кончилось. Потому что сам он был не в состоянии это прекратить. Его любовь к связываниям и духу непредсказуемости сыграла с ним злую шутку. Он не мог пошевелиться, чтобы отогнать животное, не мог прикрикнуть, а сделать знак Императору, который как раз способен был завершить это издевательство в любую секунду, боялся, пока его член находится в непосредственной близости к клыкастой пасти огромной собаки.       Это было не самое дерьмовое. Нет, не самое. Самым дерьмовым было то, что его тело, привычное к самой странной, болезненной, извращённой стимуляции, тело, давно жившее не в ладу с мозгами (а мозги были не в ладу сами с собой), реагировало на эти грубые, суетливые прикосновения… Не хватало ещё кончить в собачью пасть. Это уже точно будет хуже, чем затащить в постель пьяного подростка, чтоб лишиться девственности. Level up.       И — в конце концов, сам напросился! Сам капал на мозги Императору — лентяй, саботажник, ни фантазии, ни размаха. Но кто бы мог подумать!..       Чу Ваньнин пытался размышлять о чём-то более отвратительном, чем секс с собакой, С НАСТОЯЩЕЙ СОБАКОЙ, чтобы как-то успокоить собственную шлюшью натуру, радостно откликавшуюся на любые, а уж особенно унизительные и грязные игры; но самым отвратным в его жизни был маслянистый взгляд Четвёртого Князя, его трясущийся подбородок, липкие, тёмные пальцы с синими кромками под ногтями… и не откликалось ли в нём что-то на эти настойчивые преследования?..       Моя Вирджиния.       А вот и он. Четвёртый Князь нависал над ним, то расползаясь вонючими ошмётками плоти, то собираясь в гору гниющего мяса. Он крепко держал собаку за ошейник, не давая дёрнуться в сторону.       Ты всегда говоришь «нет», но ведь тебе нравится. Чем гаже то, что с тобой делают, тем тебе приятнее. О, если б я знал, какая грязная тварь принимает вид невинного мальчика… Я бы так просто тебя не оставил. Если бы я сунул кое-что в твой хорошенький ротик, ты бы отсосал мне, как дешёвая шлюха, верно? Что ты из себя строил, если на самом деле ты такой?       шлюха шлюха шлюха шлюха шлюха шлюха шлюха шлюха       — Так, стоп, — голос Императора прорезался сквозь хрипы Четвёртого Князя (или собачье дыхание?) в его ушах. — Пошли, пошли, верну тебя хозяину.       Цокот когтей по полу царапнул слух и затих.       Чу Ваньнин выдохнул. Он удержался на самом краю бездны. Для окончательного падения время ещё не пришло — и чёрт возьми, это случится не по воле Императора. Это сделает он сам.       Но сразу после этой жизнеутверждающей мысли волна отвращения потопила его.

***

      — Это… это… — Чу Ваньнин нервно дёргал верёвки, мешая Императору их распутывать. — Это, блядь, какая-то… какой-то… Твою ж мать, нельзя использовать животных для такого! Это… это… как детей!..       Император изумлённо смотрел на него, освобождая от пут.       — Но ты же не вычеркнул это. Мы же всё согласовали!       — Ты дебил?! — рявкнул архитектор. — Я не читал эти сраные сценарии!       Император застыл, как громом поражённый. Удивительно, но за всё это время, а на дворе уже стоял непривычно тёплый, но всё-таки ноябрь, он ни разу не усомнился в том, что его сумасшедший партнёр, нарушавший все границы с легкостью и куражом вражеского истребителя, соблюдает правила в главном. Но всё было неправильным с самого начала. С первых минут. С первых минут Император, хороший мальчик, с юношеским максимализмом горевший желанием всё-сделать-как-нужно, был обманутой, оболваненной пешкой в садомазохистской игре взрослого человека, искавшего способ побольнее себе навредить чужими руками. Всё было хуже, чем Император полагал ранее.       — Но… ты же… подписал…       — Иди нахер. Даже я не додумался бы до такого, даже я!       — Выходит, я тебя превзошёл?..       Но шутка вышла плохая.       — Нет… послушай… — неуверенно начал Император, пока Чу Ваньнин спешно натягивал свою одежду на измазанное паштетом и собачьими слюнями тело.       Архитектор не собирался его слушать, потому что его мутило, и императорские страдания его совершенно не интересовали. Вывернувшись из рук мальчишки, тщетно пытавшегося его удержать, он выбежал из подвала, споткнулся на лестнице и едва не упал. Не обращая внимания на погоню, устремился в переулок, где оставил машину.       — Стой, — Император всё-таки догнал его, схватил за плечи и развернул к себе.       Чу Ваньнин старался на него не смотреть.       Испуганное выражение лица и мягкий тон голоса придавали ему слишком уж сильное, до невыносимости, сходство с Мо Жанем, а нельзя… нельзя, чтобы Мо Жань это видел, даже если это не Мо Жань. Ах, чёрт!..       — Ты же пошутил про контракт?       Чу Ваньнин лязгнул зубами. Ох и настырная же пошла молодежь!       — Я не обязан ничего объяснять.       — Послушай…       — З а б е й.       — Но, Чу Фэй, золотце, давай хотя бы просто…       — Что?! — архитектор с силой оттолкнул Императора, и тот, несмотря на мощь молодого, крепкого тела, едва не потерял равновесие. — Какое я тебе, нахер, золотце?! Ты забыл, кто мы друг другу?       — Нет, — Император вдруг перестал мельтешить и добиваться от него ответа. — Не забыл. Иди. Иди и… и мы… на этом закончим. Наверное, лучше так.       — Спасибо, блядь, за разрешение, малолетний извращенец.       Он до ссадин стёр кожу, пока отмывал с себя паштет и слюни, но запах паштета преследовал его. Той ночью ему удалось уснуть — конечно, нетрезвым — и до утра ему на грудь наступали тяжёлые лапы, а над ухом звучало жуткое дыхание. Иногда сквозь этот бред прорывался голос Четвёртого Князя, сидевшего у него в ногах и нежно поглаживающего ледяные стопы. Пальцы призрака удлинялись, ползли по его икрам, по бёдрам… Чего еще я о тебе не знал, моя Вирджиния?       В три часа утра Чу Ваньнин отогнал от себя кошмары, нашёл в интернете ту статью, где Мо Жань красовался под ручку с Мотрой, и до самого рассвета мучительно пожирал глазами его прекрасное лицо, удивлённо приподнятые брови, нежные губы, о, как же он похорошел в объятиях этой женщины; смотрел на него, такого юного, чистого, счастливого — он должен быть счастлив! — и хотел себе только смерти, только небытия, потому что таков был единственный способ держаться подальше от этого чудесного мальчика, чтобы не запачкать его. Когда небосвод окрасился алым, он решил немного отложить свою смерть. Нужно было кое с чем попрощаться.       Собираясь, он вытащил из слива в ванной комок чёрных волос и вдруг с удовлетворением осознал, что это его собственные волосы. Это его собственные волосы выбираются змеями из ванны, льются из крана вместо воды, ползут по стенам, свисают с потолка, — здесь никогда не было никого, кроме него и мальчика, которого он втянул в свои кошмары.       И не отпустил.

***

      На набережной возле фабрики было тихо, пока туда не явился Наньгун Лю, весьма, надо сказать, уместный в своей гангстерской шляпе. Чу Ваньнин вежливо подвинулся, и они устроились вдвоём на перевернутой лодке. Алый цвет сменился золотом. Золото растекалось по водам реки, и уродливые очертания сараев стыдливо прятались в тени. От реки пахло илом и гнилью. Наньгун Лю посмотрел на него, как-то слишком уж надолго, что ему было несвойственно, задержал взгляд на его тонком профиле, шумно вздохнул, но не сказал ни слова первым.       — Спасите, меня преследует бывший начальник.       — Тебе никто не поверит.       Они помолчали. Наньгун Лю протянул ему сигарету.       — Завтра начнут расчищать территорию, — зачем-то сказал Чу Ваньнин, закуривая.       — Поэтому я сюда и пришёл. Знал, что ты явишься тоже. Или накануне ночью, или с утречка. Вот, оказалось, с утречка.       — Как мы с тобой чутко друг друга чувствуем, — Чу Ваньнин вдохнул сигаретный дым; какая ж гадость.       Но он и без того снова начал курить. У Хуайцзуя не найдётся аргументов — он тоже курит.       — Ты же знаешь, что я убил своего брата?       Ну, началось. Вкратце Чу Ваньнин эту историю знал давно и не горел желанием узнать поподробнее. По крайней мере, не сейчас. Нервозность и нетерпение мешали ему слушать других.       — Перестань, всё было не так.       — Офицер Ло Фэнхуа пообещал закрыть глаза на мои проделки, если я буду работать их осведомителем, — продолжал Наньгун Лю, которому, кажется, хотелось растревожить свои старые раны и выпустить кровь в мутные воды реки, и плевать, что собеседник на это не соглашался. — Я и работал. Мне не хотелось оставаться в той заднице, в которой мы все жили. Брату, правда, тоже не хотелось, поэтому он… Это он, если подумать, дал мне путёвку в жизнь, но…       — Твой брат погиб во время облавы. Не ты в него стрелял.       — Но полиция пользовалась моими сведениями. Я думал, их просто посадят. Мне так сказали. Нет, какого хрена я сваливаю вину на полицию? Это я был наивным дураком. Мне было шестнадцать лет… Я думал, что обойдётся без насилия, это у барыг-то. И… брат отсидит, осознает, а потом у него будет шанс начать всё сначала. Отсидит! Ха! А я уже буду известным, богатым, и ему помогу. Вот здесь это случилось. Чуть ближе к мосту.       — Послушай… — Чу Ваньнину уже надоели эти неуместные откровения; сил на истинное сочувствие у него не имелось, а сил на то, чтобы сочувствие изобразить, тем более.       — Помолчи. Я пытался убедить администрацию начать снос фабрики и реконструкцию набережной десять лет. Десять лет! Я писал жалобы во все инстанции, я привлекал уйму комиссий, СМИ, эко-активистов и какой-то комитет… нервных мамаш. Это же ты любишь говорить, что женщины — мощная движущая сила социального прогресса, вот я тебя и послушал. И сейчас наконец-то у меня появился шанс сделать вид, что этого места никогда не существовало. Сравнять его с землей и выстроить что-то новое. Если не начнет жизнь сначала мой брат, то хоть что-то начнётся. Бля, да не смотри на меня так, я знаю, что он был… что это был бы смертный приговор. Но нам обещали, и…       — Офицера Ло Фэнхуа, кажется, застрелили во время следующей облавы? — припомнил Чу Ваньнин.       Руководитель «Жуфэн» мрачно глянул на него.       — К этому я уже непричастен. Но тебе, скотина, ещё и нравится бить меня по больному.       — Бить людей по больному — моё любимое занятие.       — Ты же не уволил Хуа Бинань? У нее хороший проект реновации, правда хороший. Любишь ты девок. Все твои студентки, что я видел, на удивление толковые. Ну, для девок, конечно.       Хуа Бинань. Чу Ваньнин никак не мог привыкнуть, что её называют так. Как будто их было две — его ученица, заноза и вредина, и… вот эта незнакомая женщина, у которой есть свои проекты, свои идеи и свой жизненный путь, ведущий, вероятно, уже в обход «Бэйдоу».       — Я с ней просто две недели не разговаривал, потом… признал своё поражение. Я от неё профессионально зависим. Я могу обойтись без Сюэ Мэна, но без этой демоницы — ни за что. Где ещё я найду женщину, которая столько вытерпит от меня? Если она решит сбежать, вы узнаете из новостей, что я держал соавтора в подвале на цепи, — он лукавил; с того момента стало понятно, что для Хуа Бинань увольнение из «Бэйдоу» лишь вопрос времени.       Если бы он думал о будущем, он бы волновался о том, как справится без неё.       — На «Алом лотосе» нет подвала. Планы же везде опубликованы, грёбаный эксгибиционист.       — Знаешь, сколько раз я об этом жалел?!       — Почему ты никогда не пытался отсюда уехать? — вдруг спросил Наньгун Лю.       — А должен был? Когда мы сменили тему, а?       — Ты не похож на местных. Ты всегда был здесь чужаком, как альбинос в вороньей стае. Ты ни на кого не похож. Но такие города, как этот, пережёвывают людей с твоей, тьфу, душевной организацией и оставляют одни кровавые ошмётки. Тебе сидеть бы у тёплого моря, пить мартини и трахать всё красивое, что поманят твои деньги, внешность и слава. Что, не найдется никого краше племянничка Сюэ Чжэнъюна?       — Да с чего…       — Да про это в каждом доме знают. Вот и ехал бы туда, где о тебе не судачат за спиной. А ты сидишь тут. Оплакиваешь свою загубленную молодость и куришь с бывшим вышибалой наркопритона. Ваньнин…       — Мы не в таких отношениях!       Наньгун Лю похлопал его по плечу.       — Ладно, ладно. Архитектор Чу! Что с тобой творится? Я рад за твою девчонку, но я хотел твой проект. Хотел увидеть будущее твоими глазами. Даже если б ты не выиграл… мне нужна была твоя точка зрения.       — Я был сильно загружен, не хотел разбрасываться. В конце концов, в моём возрасте пора учиться расставлять приоритеты. И я…       — И больше ничего?       — Если ты намекаешь на что-то… личное, то ты ошибаешься. Фу, что ты делаешь?.. — похлопывания превратились в объятие, и это было чересчур.       — Заезжай ко мне как-нибудь. Поговорим… в тепле. У меня есть камин, ты знал?       — Я всегда знал, что у тебя плохой вкус.       — И ещё, раз уж представилась возможность… У меня сын надумал жениться. Боюсь, правда, потому, что твоя подружка его послала, но… Я страшно рад, что он женится хотя бы не на этой п… прекрасной женщине. Если всё снова не пойдёт прахом… придёшь на свадьбу?       Интересно, подумал Чу Ваньнин, не потому ли Наньгун Сы, красавец и умница, получил от ворот поворот, что Мотра уже нацелилась на Мо Жаня. Мо Жаня не в чем винить. Прекрасная женщина.       — Не приду. Ненавижу свадьбы. Я напьюсь, устрою драку, и тебе будет за меня стыдно.       — Тем более приходи. Иначе мне весь вечер придётся бегать от бывшей жены. А тут такое шоу!       — Да иди ты!..       — Я не знаю, как ещё сказать, что я по тебе скучаю. Я уже всё, что мог, тебе сказал. Или вливайся обратно в городскую жизнь, или вали отсюда, чтобы я имел право считать тебя слабаком, предателем и дезертиром. Но не стой в стороне. И не губи себя. Ты талантлив. Это большая ответственность.       — Я понял тебя с первого раза. Просто мне нечего тебе сказать.       — Ну и сиди тут, — вдруг сказал Наньгун Лю, встал и ушёл.       Чу Ваньнин докуривал, глядя на реку, и в его воображении дым становился тяжелее и гуще, и за ним скрывались очертания противоположного берега. Дым…

***

      Мотра, прекрасная женщина, прислала ему пригласительный на открытие выставки. Мо Жань участвовал, судя по пресс-релизу, но ключевым экспонатом была единственная сохранившаяся скульптура из созданных человеком, который приходился Чу Ваньнину приёмным дедом. Вот же…       Не приехать будет форменным свинством.       Ну, хрю?       Как не попасть в кадр? Если Хуайцзуй увидит его на фотографиях, сам явится на порог «Алого лотоса» с нравоучениями, мол, бросай пить, начинай есть, вернись домой, будешь под присмотром, женись, будешь под присмотром, сдайся врачам… будешь под присмотром. А как тогда потешить отцовское сердце — был, видел, отдал дань уважения?..       Чу Ваньнин мог бы поклясться, что не предполагал, по какой причине фотографы тем вечером не поймают его в объективы — таким, каким он себе привычно не нравился, резким, уставшим, с небрежно отросшими волосами, забивавшимися под ворот замшевого жакета, с очередным бокалом игристого, которое, впрочем, не стоит винить в том, что произошло… впоследствии.       Но действительно ли ещё тогда, когда он вертел в руках пригласительный с логотипом фонда, он ни секунды не думал о…       О Мо Жане.       А была ли хоть секунда, когда он не думал о Мо Жане? Об алкоголе он думал гораздо реже.

***

      Императору был понятен язык мелких камешков, летящих в стекло.       — Зачем ты пришёл? — спросил он, высунувшись на балкон в одних трусах и босиком.       Ещё бы он спросил, как Чу Ваньнин оказался на ступеньках его персональной лестницы. А не надо пренебрегать сигнализацией и… высотой забора.       — Мне срочно нужно что-нибудь поджечь, — сообщил ему архитектор. — У меня есть канистра бензина, спички и два респиратора.       И под плащом — серое худи с большим капюшоном, скрывающим лицо. Удивительно, что Император не счёл его хулиганом, просто решившим напугать жителей богатенького района.       — А я здесь при чём?! Откуда у тебя два респиратора? Что происходит?             — А ты едешь со мной.       — Да я видеть тебя не хочу! — прошипел Император. — Уходи, мои родители…       — Надень штаны, хотя без них лучше.       Мальчишка с вызовом скрестил руки на груди и совету не последовал. Чу Ваньнин перешёл к тяжёлой артиллерии.       — Хочешь загладить свою вину после той псины?       — Пошёл ты, я ни в чем не виноват! Это ты меня обманул!       Чу Ваньнин такого поворота не ожидал. Все — ну, почти все, Цзян Си здесь был неприятным исключением — люди в его жизни попадали под его влияние, и за последние годы он как-то отвык от прямого сопротивления.       — Как же с тобой сложно, — проворчал он, поднялся со ступеней и действительно пошёл прочь, но далеко не ушёл.       — Стой! Я пойду с тобой, — теперь Император выскочил уже в джинсах; на ходу он застегивал на себе куртку. — Не дам наделать глупостей. А то, чего доброго, ты весь город сожжёшь.       Ну, конечно. Все они сначала говорят «нет», а потом… все-таки «да». Ты всегда говоришь «нет», но ведь тебе нравится.       — Город сжечь, жителей расстрелять!       Император, конечно, не узнал цитаты.       — Слушай, может… зайдёшь… ты же не в себе, ты…       — Ты идёшь или нет?..

***

      — Зачем нам респираторы? — настаивал на ответе Император, пристёгиваясь на пассажирском сиденье.       — Это сексуально.       — Блядь, что?! Выключи музыку, я хочу, чтобы ты мне объяснил…       Чу Ваньнин молча прибавил громкость. Ему нужен был подельник, и никого, кто согласился бы на это безумие, кроме Мо Жаня, он не знал. Этот несчастный суррогат мог бы играть поубедительнее. Архитектора сейчас раздражала малейшая необходимость давать разъяснения. «Юйхэн, у тебя психоз», — сказал бы Сюэ Чжэнъюн, но в сознании Чу Ваньнина голос друга больше не звучал. В его картине мира уже не было этих людей, которые долгие годы держали его за руку над пропастью — он разорвал с ними всякую связь ради того ослепительного лета с Мо Жанем… а после, на этой выжженной солнцем земле, ничто не могло вырасти. Психоз? Да он никогда в жизни не был настолько уверен в своих поступках.       Они оставили машину недалеко от набережной. Во мраке теперь заклинивший разводной мост казался хребтом агонически изогнувшегося морского змея. Чу Ваньнин отдал Императору канистру, сунул в карман спички, прихватил респираторы и потащил мальчишку за собой, дальше от фабричных руин. Эти сараи он присмотрел, ещё беседуя с Наньгун Лю — они стояли поодаль и не казались обитаемыми. Не хватало сжечь заживо какого-нибудь бездомного. Надо бы пока обойтись без убийств, верно?..       — Давай сюда, — Чу Ваньнин отобрал у Императора канистру и плеснул на стену сарая.       — Мы просто его сожжём?       — Да, я… скажем, я был здесь… очень несчастен в юности. Завтра здесь всё снесут. Хочу попрощаться.              Император понял его; обречённо чиркнул спичкой, запалил найденную под ногами деревяшку, дождался, пока она разгорится и, оттащив Чу Ваньнина от сарая, швырнул этот факел в сторону постройки. Пламя занималось медленно. Архитектор воспротивился, не позволил Императору отойти дальше, заставил его надеть респиратор — ладно уж, надышаться дымом сомнительное удовольствие. А ветер дул в их сторону, и глаза начинали слезиться. Сарай горел, пламя вздымалось высоко, вырываясь из деревянных стен. Воздух заполнялся густыми чёрными клубами. Вот-вот кто-нибудь заметит столп дыма, отсветы пламени. Времени мало.       Архитектор сбросил плащ на доски пирса, скинул худи и принялся расстегивать ремень.       — Что?.. — ухнуло под респиратором Императора.       Мальчишка словно оцепенел. Чу Ваньнин раздевался перед ним, на ветру, худое бледное тело растворялось в дыму. Худое бледное тело, увенчанное нечеловеческим лицом; кошмар не хуже послевоенных галлюцинаций Отто Дикса. Грудь Императора вздымалась, но он всё-таки решился, скинул куртку, опустился на доски и потянул Чу Ваньнина вниз, позволил себя оседлать. На Императоре были джинсы. И, впиваясь пальцами Чу Ваньнину в бёдра, мальчишка заставил его потереться о грубую ткань самыми нежными местами. Кажется, он хотел этим ограничиться, но Чу Ваньнин наощупь нашёл и расстегнул его ширинку, дал свободу скрывавшемуся за ней члену. Император не то чтобы пытался воспрепятствовать, но, кажется, призывал Чу Ваньнина к аккуратности, за что и получил шлепок по руке. Богатства его были на свободе и очевидно желали быть захваченными безумным грабителем. На прощание архитектор не собирался с ним миндальничать. Пусть, пусть это будет больно. Пусть щенок отмывает с себя его кровь. Каким же смешным идиотом он был, когда размышлял с опаской, что этот член в него не поместится. Ха! В тело может поместиться что угодно, имеет значение лишь болевой порог.       Чувствуя, как член Императора заполняет его, твердея, Чу Ваньнин вдохнул поглубже и резким движением снял респиратор. У него и так текли слёзы, от дыма защипало в носу, и он старался не дышать, пока мог. От нехватки кислорода в поле зрения поплыли красные пятна. Император, плотно вжимая пальцы в его бёдра, чтобы помешать излишне резким движениям, не открывал глаз, надеясь спасти их от дыма, так что этого самоуправства не видел, и, лишь кончив, услышал над собой надрывный кашель.       Кажется, Император сказал «дебил, блядь», но респиратор заглушал звук. Он скинул архитектора с себя, схватил в охапку и, путаясь в собственных штанах, поволок по пирсу в сторону, подальше от источника дыма.       — Да отстань ты от меня!       — Ты как? — Император наклонился к нему.       — Охеренно.       — Ты понимаешь, что, если ты всерьёз надышался, симптомы могут… Блин, люди же так умирают! Думают, что всё в порядке, а потом…       — Заткнись. Я бессмертный.       — Ты угоревший придурок. Что я стал бы делать с твоим трупом?       — Трахать, дитя моё.       — Ну уж нет. Трахать я тебя больше не буду, — Император привёл в порядок свою одежду и бросил респиратор ему в лицо. — И если я от тебя тут что-нибудь подхватил, я, блядь, тебя засужу. Откуда я знаю, что ты больше ни с кем…       — Ага, засудишь. За изнасилование. Ты же совершенно не мог сопротивляться, правда? Опять завёл свою шарманку о том, что я тебя к чему-то принуждал?..       — Пошёл ты. Отъебись от меня уже, а?       — Ты сам со мной поехал, идиот.       Император проигнорировал этот выпад, так что последнее слово осталось за Чу Ваньнином.       Интересно, думал он после, лежа на пирсе в подступившем дыму и замерзая всё сильнее, как скоро сюда явятся пожарные. Пожарные не являлись. Пламя перекинулось на соседние сараи. Он прокашлялся — проклятый дым! — нашёл в кармане телефон, вызвал пожарных сам, оделся и, как и рекомендовал ему Император, поспешил уйти, пока они не приехали.       Что ж, в конце концов, и он принял некоторое участие в реализации планов Наньгун Лю. На ветру растрепавшиеся волосы лезли ему в глаза и в рот, и вспомнилось, как любил Мо Жань эти непокорные пряди, заправлял ему за ухо, перебирал, задумавшись. Вдали завыла сирена и спугнула это болезненно-сладкое «больше никогда». Может, надо винить сирену в его слабости.       А может быть, к тому времени он просто устал бороться с одержимостью, которая довлела над ним годами, и вправду стал тем самым призраком, отшельником с Яблоневой горы, сквозь туман тянущим бледные костлявые руки к тому, кто принадлежит миру живых. Не призрак, а он сам в бреду и галлюцинациях надевал красную вышитую фату в ожидании обещанного жениха. Он не узнавал себя. Никто его больше не узнавал. Но не был ли он… наконец-то… не сияющим небожителем, гением, визионером в безупречно сидящем белом костюме, не архитектором Чу, не Учителем Чу, а… тем, кем надлежало ему быть по праву рождения?       Наверное, стоило вызвать экзорциста.