Eternal Lullaby : 14
1 августа 2025 г., 15:42
Und das Atmen fallt mir ach so schwer
weh mir oh weh, und die Vogel singen nicht mehr
Ohne dich kann ich nicht sein, ohne dich
mit dir bin ich auch allein, ohne dich
Ohne dich zahl ich die Stunden, ohne dich
mit dir stehen die Sekunden, Lohnen nicht
Ohne dich.
Rammstein — Ohne dich
***
Солнце село, а Сюэ Мэн ещё не вернулся. Чу Ваньнин, поглядывая то в окно, то на часы, поймал себя на том, что раздражён, если не сказать — зол. Мальчишка где-то загулял — хоть на него непохоже, но… мог бы предупредить. С другой стороны — почему эта задержка так его взволновала? Толку-то от инженера Сюэ, когда сам не знаешь, чего хочешь? Работа не шла весь день, он забросал всё вокруг скомканной бумагой, как снежками. Играл ли он в детстве в снежки?.. Почему-то события детских лет — до момента, когда его забрал Хуайцзуй — прятались в пелене забвения. Он даже обстановки детского приюта не помнил, правда, всплывали фрагменты воспоминаний о драках, больницах, гипсе, лангетках то на руке, то на ноге; лиц неудавшихся своих «родителей» он не помнил совершенно. И тогдашних повседневных занятий тоже. Как странно. Как будто это Хуайцзуй схватил его за шкирку и вытащил из первобытного хаоса в мир людей в надежде пообтесать хорошенько и сделать похожим на человека. Что ж. Не получилось. Как бы отреагировал Мо Жань в их общие страшные зимы на просьбу поиграть в снежки? Нет, нельзя о таком думать, иначе, чего доброго… Ещё один скомканный листок полетел прочь. Из потока мыслей его заставил вынырнуть телефонный звонок. Звонила Сун Цютун, что его весьма удивило. Прошло не так уж много времени с того момента, как она наградила его сотней пощечин. С чего это вдруг?.. — Приезжай и разнимай свой гарем! — Кого… что случилось? — Ты и второго решил до ручки довести, — прошипела Мотра и сбросила звонок. Твою мать, этого ещё не хватало. Глупые мальчишки… Ни на секунду ни задумавшись, он в панике сунул ноги в ботинки, схватил с вешалки плащ и бросился к машине.***
Мотра осипшим голосом объяснила ему, что на выставке кузены поссорились и подрались; он опоздал, Сюэ Мэн уже уехал в больницу, но Мо Жань в таком состоянии, что она не рискнет лезть ему под руку. К счастью, драку видели только сотрудники центра, но кое-кто из посетителей мог заметить, что оба они ушли из зала, услышать шум, встретить Сюэ Мэна, залитого кровью, у выхода… Она судорожно скроллила ленты социальных сетей, опасаясь этого упоминания — хоть какого-то упоминания. Чу Ваньнин оставил её мониторить ситуацию и толкнул дверь в директорский кабинет. Мо Жань сидел на диване, низко склонив голову, и Чу Ваньнина словно отбросило назад во времени, туда, где он, скинув с плеч испачканный спермой жакет, оставил своего несчастного щенка в одиночестве скулить и скрести лапой пол. Может быть, тогда они ещё стояли перед выбором. Может быть, тогда ещё можно было отыграть назад и… Но Чу Ваньнин не позволил себе выстроить в воображении мир, в котором он тогда не ушёл, не попробовал в действии присланный Мотрой нож, не окунулся с головой в ту грязь, которая казалась ему самым подходящим местом. Прямо сейчас случилось страшное, случилось прилюдно и — случилось оно с его мальчиком. Мальчиками, поправил себя Чу Ваньнин, но, признаться, он даже не спросил Сун Цютун, как обстоят дела у Сюэ Мэна и какую часть лица оттяпал ему брат. На Мо Жане был тёмно-коричневый костюм — цвет этот не шёл никому и никогда, но у госпожи Сун всегда были немного странные вкусы. Именно поэтому Чу Ваньнин не сразу разглядел, что костюм заляпан кровью. И что кровь капает с пальцев Мо Жаня на пол. Он, ступая медленно и осторожно, подошёл к Мо Жаню и опустился перед ним на колени. — Что случилось? Мо Жань поднял на него красные, воспалённые глаза, но не ответил. И не шелохнулся. Он был напряжён, будто в любую секунду готов сорваться с места и продолжить начатое. Архитектор бережно коснулся его запястья и почувствовал бешеный, как после долгого быстрого бега, пульс. — Как ты? — спросил Чу Ваньнин. — Ты… ты пришёл, — невпопад произнёс Мо Жань, словно поверив наконец, что перед ним не бесплотное видение. — Пришёл. — Я… не надеялся, что ты… — Если ты хотел пригласить меня на выставку, необязательно было нападать на брата. — Он… в порядке? — Мо Жань, если бы тебя пытался убить твой брат, ты был бы в порядке? Мо Жань нервно усмехнулся. — Да он разок пытался. — Я не знаю, что между вами произошло, но, чёрт побери, он всегда был на твоей, на нашей стороне. Зачем?.. — Я… он отдал мне это, — Мо Жань одной рукой неловко стащил с шеи шёлковый платок, оставив и на нём кровавые отпечатки; во второй он всё ещё держал осколок бокала, и архитектор прикидывал, как бы это отобрать, пока Мо Жань не натворил чего-то ещё. — Павлин носил его с собой… с детства. Это платок… ты надел его тем утром. Нашим первым общим утром, Ваньнин. Я так хотел его… себе. Нет, я… хотел тебя… себе… и чтобы ничего плохого никогда не случалось. Но можно было только платок… А Павлин таскал его в кармане, чтобы надо мной издеваться… Но когда я попытался его забрать, он меня чуть не убил. — Ну, отдал… Что ты на него набросился? Мо Жань, странно моргая, посмотрел в сторону, но архитектор осторожно коснулся его щеки и заставил повернуться. — Скажи мне, пожалуйста. Я не буду тебя ругать. — Ты и так меня ненавидишь. — Не выдумывай. — Я думал, он… теперь он… с тобой. — Мо Жань, как тебе это пришло в голову?! — Он же на тебе помешан, ты не знал? У него стопка вырезок из журналов… где о тебе писали… и твои фотографии десятилетней давности. Ему только на руку, что ты меня прогнал… И он сказал, что получил то, чего хотел. Что он получил?! — Мо Жань почти сорвался на крик, но сдержался. Чу Ваньнин внутренне признавал, что это логично, и Цзян Си с Мотрой были не единственными, кто подозревал его в недостойных связях с подчинёнными, но в числе его грехов этот не значился. И сплетни рождались потому, что посторонние ни малейшего понятия не имели о том, что из себя представляет Сюэ Мэн. Однако, слушая Мо Жаня, Чу Ваньнин и сам начал сомневаться в том, что знает, каков на самом деле его верный ученик. — Я разрешил ему приезжать на «Алый лотос», чтобы помогать мне по работе и по хозяйству, потому что я ещё… не вполне здоров, и я боюсь сорваться в запой. Только и всего. Он очень переживал за меня. Мо Жань… я знаю, как он ко мне относится. И ты знаешь, как. И ты прекрасно понимаешь, что это… не то же самое, что было… и есть между нами. И даже если б так, Мо Жань, никто не займёт твоё место. Никого больше не будет. Это я могу тебе пообещать. Потом они долго, долго молчали. Чу Ваньнин не знал, сколько прошло времени. Наорать на Мо Жаня, наверно, было бы полезнее. И отвесить пару затрещин. Но Чу Ваньнин не мог. Голос его срывался, горло сдавило, и всё, чего он хотел — схватить Мо Жаня в охапку, прижать к себе и утащить отсюда подальше. Но куда? Это же последствия их отношений. Он был в ужасе. В абсолютном, невыразимом, кромешном ужасе, выхода из которого не видел. Он прогнал Мо Жаня, чтобы оградить от наступающего безумия, но безумие осталось в нём и пробралось в ту «обычную» жизнь, которой архитектор для него хотел. Цветы зла дали плоды, и плоды эти были смертоносны. Оставалось только стоять перед ним на коленях и гладить по щекам, плечам, волосам, каждым движением убеждая, что ни один его поступок больше не породит гнева в любящем сердце. Но уже поздно. Не поддайся он гневу тогда, той осенью… не будь он так мелочен и болезненно самолюбив… Почему за его трусость и эгоизм, за его жестокость и сумасшествие расплачивается этот несчастный ребёнок? Мо Жань заговорил первым. — Я ужасно подвёл вас всех. Тебя, Мотру… дядю с тётей, хотя уж они от меня ничего хорошего не ждут… Ведь это… Будут говорить, что я псих, что я опасен, меня, конечно, уволят, и это… это будет тянуться за мной… — Я не позволю, я слишком тебя люблю, — Чу Ваньнин попытался разжать его пальцы и тут же порезался сам; так их кровь смешивалась в который уже раз. — Милый, отдай мне стекляшку. Вряд ли она тебе ещё понадобится. — Что ты сказал? — хрипло переспросил Мо Жань. — Отдай мне стекло. — Ты сказал, что любишь меня. — Люблю. Мо Жань охнул, схватил его за руку, потянул к себе… Чу Ваньнин такого напора не ожидал, дёрнулся назад, и они вместе упали на пол — почти как тогда, когда страсть настигла их на выставке после долгой разлуки. Но у Мо Жаня в руке всё ещё был осколок, и он размахивал им так, что Чу Ваньнин заподозрил — Сюэ Мэну снесло кусок носа или ухо. Как он будет вести стримы без носа? — Почему сейчас?.. — орал Мо Жань, прижимая его к полу, и вид у него был безумнее прежнего. — Ты же не говорил мне раньше!.. — Отдай мне стекло! — И… что дальше?! — Умрём вместе? Я же пообещал, что никого, кроме тебя, у меня не будет! — Что?.. — Мо Жань от неожиданности ослабил хватку, и архитектор поймал на лету осколок бокала, который завернул в свой поблекший шейный платок. — Я заберу это с собой. — Ты так пошутил? — Совместное самоубийство отменяется, — архитектор легко поднялся на ноги. — А одиночное?.. — Ты мой, забыл? Ты не имеешь права умирать, пока я не разрешу. О возможности другого одиночного самоубийства он умолчал, но Мотра клялась в сердцах достать его из-под земли, и он сомневался, что упокоится с миром хоть когда-то.***
— Эй, куда ты меня тащишь, я ж пьяная! — она пыталась сопротивляться только для вида, пока он увлекал её на танцпол. — Конечно! — он рассмеялся. — Ты ж трезвая со мной не танцуешь! — Я с каблуков упаду! — Разувайся! Это показалось ей отличной идеей. Колготки немного скользили по полу, она наступила в лужу, кем-то пролитый коктейль, поскользнулась на засахаренной корочке лимона. Он поймал её, и в очередной раз она подумала, что это бестелесное создание в костюмах-тройках и лакированных ботинках — кто ходит в клуб в таком виде? — всё-таки мужчина, и у него есть мышцы, и он сильнее, чем она. Она почти никогда не думала о нём как о мужчине. Он не был мужчиной — не был напористым, грубым, жёстким, не был пренебрежительным, не навязывал ей своих представлений о жизни, не лез вперёд, не говорил за неё. Она любила его шутки, любила его смех, дурацкие разговоры о том, что он станет великим архитектором, а его безумные дома войдут в учебники (и он сам вошёл в какой-то список Forbes в двадцать восемь), порывистость его движений, его готовность влезть в любую авантюру. Но она любила его не ТАК, как любила какого-нибудь очередного своего кавалера, как любила своих мужчин. Он не был мужчиной, потому что он был… безопасным. Хрупким, трогательным, лёгким, как сорванный с ветки цветок яблони… Не как те, с кем она спала. Сферы их сексуальных интересов пересекались. Она обещала, что они никогда не поссорятся из-за парня, поэтому они разок сильно поссорились из-за буклированного пиджака Chanel на барахолке, но ей он был узковат в груди, и она обречённо уступила. Но как вышло, что он, тот странный мальчик, оказался опаснее, чем любой отъявленный женоненавистник? И как вышло, что опаснее всего он стал для того, кого спустя годы одиночества полюбил всем сердцем?***
Сун Цютун, всё это время стоявшая за дверью, ворвалась в кабинет, как валькирия на поле битвы, поймала его под локоть, вытащила в коридор и уже в коридоре с размаху влепила по голове папкой для бумаг. — Ты что там нёс, сволочь?! — закричала она, не обращая внимания на сотрудников, настороженно выглядывающих из соседних дверей. — Ты хоть понимаешь, ЧТО ты ему сказал?! Кому ты сделал лучше? И что мне с этим делать теперь, что мне делать? Это дерьмо просочилось в интернет, как я буду объясняться?! А ты только и думаешь о том, чтобы пудрить ему мозги! Чу Ваньнин перехватил на лету карающую руку, а сам аккуратно положил ладонь ей на живот, едва ощутимый под просторным платьем. Он слишком хорошо знал эту женщину, чтобы не заметить перемен. Всё очевидно. Наверное, это случилось накануне того дня, когда Мо Жаню досталось плетью с ивовыми листочками. Как удивительно устроен мир. Сам Чу Ваньнин тогда ощущал себя в агонии, боль и ревность ослепляли его и оглушали; в теле его названой сестры начала свою непростую работу оплодотворённая яйцеклетка. Виновником обоих событий был один и тот же человек. — Я бы в твоем положении так не усердствовал, Мотра. — Ты НИКОГДА не будешь в моём положении, — отрезала она. — Ну извини, природа создала меня мужчиной. Иначе быть бы мне многодетной матерью. Мотра разразилась потоком ругани, но в драку больше не лезла. Вдвоём, как в старые времена, они спустились на пролет ниже и сели рядом на ступени лестницы, которой никто не пользовался — разве что отдельные сотрудники в порывах вести здоровый образ жизни и «чаще ходить по ступеням». — Вот ты и стал настоящим мальчиком, Пиноккио, — тихо сказала Сун Цютун. Чу Ваньнин поднял бровь. — То есть мудаком? — Хоть и любящим. Но твоя любовь хуже яда. — Такова природа мужчин, разве нет? — Большинство мужчин такими сделало общество. Ты сделал себя таким сам. — Я надеялся, что ты сдержишь хоть одно обещание и приглядишь за ним. — Слишком поз… — начала было Мотра, но резко побледнела и вцепилась в его руку, а потом её пальцы расслабились, вся она обмякла, и он едва успел обхватить её за плечи. — Ну нет, — свободной рукой Чу Ваньнин полез в карман за телефоном. — Этого уж точно не случится. Алло, скорая?..***
В коридоре больницы хотелось говорить тише и дышать реже. Гудели лампы. Каждый шаг отдавался звоном в ушах, а Чу Ваньнин ходил туда-сюда, чтобы сосредоточиться и затем привести в чувство Мо Жаня. — Так, — он повторял это сотый раз. — Мо Жань, успокойся, мы пока ничего не знаем. Какой смысл переживать… — Но это из-за меня! — Мо Жань закрыл лицо руками. — Я же устроил там… — Давай-ка я тебе добуду успокоительного, — архитектор встал, но тут из палаты вышла строгая женщина в белом халате. — Кто муж госпожи Сун? — Я, — отозвался Мо Жань, и лицо его по цвету приблизилось к медицинскому халату. — Всё плохо, да? — А вы?.. — она кивнула Чу Ваньнину. — Кажется, вы вызвали скорую? — А я причина произошедшего. — Муж и… бывший муж? — Любовник, — ляпнул Мо Жань непонятно зачем. Архитектор попытался застрелить его взглядом. Женщина внимательно осмотрела Чу Ваньнина с ног до головы… Затем выразительно взглянула на Мо Жаня. Оба они были перепуганы, растрёпаны, в заляпанной кровью одежде, но на фоне рослого, яркого, широкоплечего молодого мужчины с горящими глазами второй, постарше, худой до изможденности, в плаще поверх шёлковой пижамы с журавлями, выглядел городским сумасшедшим. Собственно говоря, он и был городским сумасшедшим. — Бывший, — уточнил архитектор, угадав её сомнения. — Бывший любовник. Действительно, какая разница, чей он бывший любовник. — Госпожа Сун в порядке, но пару дней мы её понаблюдаем. Молодые люди, имейте в виду, что она только кажется такой сильной. Сейчас вы должны оберегать её от любых стрессов и переживаний. Разбираться в отношениях будете, когда ребёнок появится на свет. Она очень ждёт этого ребёнка. — Тогда тем более не стоит, — заметил Чу Ваньнин. — Не добавлять же молодой матери ещё больше трудностей? — Я… можно к ней? — Мо Жань обрёл способность говорить увереннее. — Я должен попросить у неё прощения! — Вы лучше запишите, что ей нужно, и привезите, а нервы ей мотать не нужно, — посоветовала женщина и ушла. — Тебе пригодится моя помощь? — спросил Чу Ваньнин. — Я на машине. Мо Жань мотнул головой. — Нет, езжай домой. Я… мне нужно переключиться. А я рядом с тобой могу думать только о тебе. — Ну, очевидно, ты думал обо мне не всё время. — Ты хотел, чтобы я жил… нормальной жизнью. Как видишь, я пытался. Как видишь… я всё испортил. — Об этом не переживай. Это моя забота. — О чём ты… что ты задумал? — Мо Жань, живи нормальной жизнью. Я этого хотел и хочу, это правда. Но я… Чёрт, почему я говорю это именно сейчас? Я твой человек и всегда буду на твоей стороне. Я просил Мотру приглядеть за тобой, но, видимо, она к моей просьбе отнеслась легкомысленно. Но… ради твоей будущей прекрасной жизни в роли мужа и отца… — Ваньнин, замолчи, ну какой из меня… — Я знаю, что делать. Просто… больше, пожалуйста, не пытайся никого зарезать. И больше не возвращайся ко мне. Прости, мой мальчик, — Чу Ваньнин наклонился к нему и поцеловал в холодный, покрытый испариной лоб. — Не в этой жизни. Мо Жань смотрел ему вслед, и в голове его была пустота, потому что в присутствии Чу Ваньнина он мог думать только о нем, но думать в отсутствие Чу Ваньнина он был не в состоянии вообще. Если б кто-то постучал Мо Жаня по голове, раздался бы низкий гул. Чу Ваньнин сыграл в его судьбе страшную роль; учил его быть зверем, но научил быть ребёнком. А теперь ему срочно нужно было стать взрослым.***
Чу Ваньнин припарковался у ворот, когда уже совсем стемнело. Му Яньли поднялась с земли — она сидела, прислонившись спиной к ограде, — и брезгливо отряхнула брюки. В узко скроенном брючном костюме она была даже немного похожа на него. Неудивительно. Он же когда-то давал ей советы, как одеваться, краситься и укладывать волосы — в начале карьеры, до его милостивого вмешательства, она выглядела как чёрт знает что. Выходит, у Чу Фэй было много предшественниц. Может, стоило сразу взяться за себя и не разыгрывать дружочка-гея при этих неблагодарных девчонках? — Я жду тебя несколько часов, — сказала она вместо приветствия. — Какого хрена? — Пробки, — буркнул архитектор. — Сам ты пробка в заднице. Мог бы назначить другое время встречи. Я уж думала, ты утопился к херам собачьим. — Это потом, — Чу Ваньнин почти ласково стряхнул сухой листок с её волос. — Я приехала сказать, что я не буду этого делать. Я не буду спасать шкуру человека, которого вам обоим стоило бы вышвырнуть обратно на помойку, а вы с ним носитесь, как наседки. Кто он такой? Он ничего не стоит по сравнению с тобой. Пусть это ничтожество пожинает плоды своей глупости. О нём всё равно скоро забудут, а ты… — Все сначала говорят «нет», а потом делают, как я сказал, — совершенно спокойно прервал её архитектор. — И давай опустим прелюдию, в которой я валяюсь у тебя в ногах с униженными мольбами. — А ты можешь униженно умолять? — Му Яньли цокнула языком. — Возможно, я заинтересована. — Я же сказал — это мы опустим.***
Утром он отвёз Му Яньли, непривычно тихую и грустную, на работу. Ему подумалось, что она даже красива, когда молчит. Вообще-то ему нравились яркие и острые на язык женщины, но именно её необычайно красил утомлённый вид и безмолвие. Только когда они приехали, она, отстегнув ремень безопасности, тихо произнесла: — Наверное, я тебе завидую. — Нашла, кому… — Ты… береги себя, а? Я ненавижу некрологи. — Мой жизненный опыт показывает, что я бессмертный. — Придурок ты. У меня волосы твоей сырой берлогой провоняли. Осколок, завернутый в шёлковую ткань, так и лежал в бардачке, и Чу Ваньнину он казался затаившимся скорпионом. Сюэ Мэн не приехал на «Алый лотос» ночевать, но явился в офис с заклеенной пластырем щекой (нос и уши остались на месте), а на вопрос Е Ванси буркнул что-то про несчастный случай. И добавил, что останется шрам, а он уже потратил кучу денег, чтобы зашлифовать шрамы от прыщей, в конце концов, его лицо стоит дорого, и не хватало ещё портить его белым рубцом на всю щёку. Чу Ваньнин, выключив музыку, но оставшись в наушниках для прикрытия, изумлённо слушал его ворчание. Что-то во всём этом было неправильное. Что-то тут не то… Только когда Е Ванси ушла домой, он внезапно, без объявления войны, спросил своего инженера светским тоном: — Зачем ты спровоцировал брата? Сюэ Мэн покраснел до корней волос и уронил альбом, который нёс ему на подпись.
