Eternal Lullaby : 15
4 августа 2025 г., 16:32
Last kiss for a burned man
Dark child of the outlands
My heavy heart will take this last goodbye
Brave souls for a last stand
Spilled blood on my charred hands
A sacrifice to know you'll stay alive
Aviators — Reqiem For The King
***
Чу Ваньнин сидел, подперев подбородок рукой и покачивая ногой в светло-сером ботинке, пока Сюэ Мэн вздыхал, сопел и покрывался красными пятнами. — Учитель, — сказал он наконец. — Я ведь не думал, что так выйдет… — Я тебе не верю. Ты всегда был достаточно умён, чтобы плести интриги у меня за спиной. Ты рос с Мо Жанем и можешь предугадать его реакции. И ты неоднократно был свидетелем его эмоциональных вспышек. Так ты продолжишь утверждать, что, отдав ему платок и сделав пару мутных намёков, не ожидал того, что он устроил? — Вы меня в этом вините, Учитель?! Я же пострадавший! Я чуть не лишился глаза! Но Учитель был неумолим, и страдания Сюэ Мэна его совершенно не интересовали. Тем более, ничего Сюэ Мэн не лишился. — Предположим, кровопролития ты не планировал. Но платок — это не оскорбление, которыми вы обмениваетесь всякий раз, когда видитесь. Что случилось? Ты же раньше защищал его передо мной. — Я… думал, что уже не нужно. Чу Ваньнин снова выжидающе посмотрел на него. Сюэ Мэн ещё какое-то время протестующе сопел и вздыхал, но, в конце концов, пришёл к мысли, что честность его будет иметь те же последствия, что и враньё. Чу Ваньнин уже на него зол и подозревает худшее. Правда же была в том, что Сюэ Мэну совершенно вскружила голову победа над псиной, захватило злорадство, ослепило видение прекрасного будущего, в котором он всю жизнь денно и нощно трудится плечом к плечу с Учителем, и никто им не мешает. Боль мигом его отрезвила, и теперь он сам диву давался — что на него нашло. Но Чу Ваньнину он желал признаться в другом. Он мог признаться в чём угодно ему — с тем же успехом, что жаловаться на жизнь стенке. Ну и пусть. — Учитель, я… со дня его появления в нашем доме играл роль хорошего брата. Я делился с ним комнатой, игрушками, сладостями, вниманием мамы и папы… всем, что прежде было только моим. Я привык, что нужно делиться. Что нужно его поддерживать, помогать, даже если он меня высмеивает или грубит, потому что ему пришлось тяжелее, и… и ради вас тоже, потому что вы были вместе… Но я больше не хочу. Это было последнее, чем я готов был с ним поделиться. И я… я правда не знал, что он сорвётся. Я думал, мы просто друг на друга наорём и… всё закончится. Учитель, я не хотел, чтобы о нём говорили или писали гадости. Госпожа Сун ждёт ребёнка, я заметил. Я бы не стал добиваться того, чтобы отца её ребёнка позорили по всем социальным сетям. Я, наверное, и так перед ней виноват. Но и здесь я… просчитался. Я так хотел вам помочь, что совершенно не подумал… — Я буду тебе очень благодарен, если ты и дальше будешь придерживаться версии о несчастном случае, — перебил его архитектор, и Сюэ Мэн нашёл в себе силы только кивнуть и что-то сдавленно пискнуть. Будь он Мо Жанем, повалялся бы у ног Чу Ваньнина, да был прощён. Может быть, даже поцелован в носик, поглажен по голове и накормлен с рук пельменями. Но Сюэ Мэну предстояло понести наказание суровее, чем удары плетью. Чу Ваньнин, в конце концов, и правда был жесток.***
Пресс-конференцию по проекту для болотного парка давали в одном из бизнес-центров, построенном «Жуфэн», и эти холодные, аскетичные интерьеры нервировали Сюэ Мэна не меньше, чем то, что собирался открыть миру его начальник. Чу Ваньнин посвящал его в планы с таким одухотворённым лицом, что Сюэ Мэн (не впервые) сомневался в его психической сохранности. Человек в своём уме не придумает такого, но и остановить его инженер был не в состоянии, а потому сидел в холле, грыз чипсы со шпинатом и пытался смириться с неизбежным. Чу Ваньнин в небольшой комнатке слева от конференц-зала, наполнявшегося людьми, ещё раз прокручивал в голове слова своего грядущего покаяния. Всё казалось ему логичным, но избыточным, он боялся надоесть слушателям своим душевным стриптизом. Он не умел и не любил жаловаться, боялся уязвимости, а теперь ему нужно было раскрыть одну правду, чтобы спрятать другую. В отражении в зеркале он увидел, что в «гримёрку» заглянула Ши Мэй. — Зачем ты пришла, маленькая злодейка? — Учитель, вы вправе… вообще-то нет, но кто я, чтобы вас судить? Вы можете отмахнуться от моих слов, — затараторила она без приветствия, — но сегодня моя сестра будет задавать вам вопросы… о ваших отношениях с Мо Жанем. Пожалуйста… пожалуйста… будьте осторожны. Выберите правильные слова. Я не знаю, что случилось между вами… что случилось на выставке… но она этим явно взбудоражена. Она даже рада! Она… — Я знаю. — Что?.. — Му Яньли спросит меня о моих отношениях с Мо Вэйюем, потому что я её об этом попросил. Ши Мэй охнула. — Вы публичное самоубийство совершить хотите? Не говорите хотя бы, что ему не было восемнадцати лет, когда вы с ним связались! — Это тебе Сюэ Мэн сказал? — Ой!.. — она зажала рот рукой, словно этот рот без её ведома мог снова выболтать что-то лишнее. — Кто ещё знает? Сестра?.. — Нет, никто, и я… он мне не говорил прямо, я… я… догадалась… и ему, в конце концов, было больше четырнадцати, так что… это не преступление, просто это… вас… Чу Ваньнин встал — почему-то это далось ему с трудом — и тяжело опустил руку девчонке на плечо; она вздрогнула от неожиданности, а может — оттого, что выглядел он теперь совершенно незнакомым, чужим ей человеком. — Хорошо. Я уже не могу просить тебя не говорить никому, просто… не считай меня… совсем уж… подлецом. — Нет, — твёрдо сказала Ши Мэй. — Вы кто угодно, только не подлец. Она ушла. Архитектор снова посмотрел в зеркало. В этом резком свете, придававшем коже мерзкий желтушный оттенок, смотрелся он ужасно. Полумрак «Алого лотоса» и зеркала в других местах были к нему милосерднее. Щёки у него запали так, что, кажется, сквозь них можно было рассмотреть зубы. Синяки под глазами зияли, как чёрные пустоты глаз у мертвеца. Твою ж мать. Неудивительно, что Сюэ Мэн сходит с ума от тревоги. Прежде в таком виде он не высунулся бы из дома и избегал отражений. Но теперь подумал, что именно это и спасет ситуацию. У него был вид человека, раздавленного виной, занятого покаянным самоистязанием, и это-то ему и было нужно. На фотографиях будет ещё хуже. Разительный контраст между прежним его лоском и нынешним упадком уже станет поводом для пересудов. То, что он собирается сказать, не заткнёт рты сплетникам, но накормит их до отвала, заставит блевать словесной гнилью, и гниль эта обрушится только на него. А он выдержит, потому что ему плевать. Потому что всё худшее уже случилось. И потому, что он уже запятнан с ног до головы. — Дай мне зажим для бумаг, — резко скомандовал он Сюэ Мэну, появившемуся в дверях. Сюэ Мэн, бледный, как полотно, бледнее, чем пластырь на его щеке, переспросил. — Зажим для бумаг, — повторил Чу Ваньнин. Сюэ Мэн молча вышел и вернулся через минуту. Архитектор убрал назад длинные пряди, скрадывавшие и смягчавшие остроту его черт. И зацепил их на затылке зажимом. — Учитель… — нерешительно начал Сюэ Мэн, который хотел сказать, что Чу Ваньнин с забранными волосами выглядит даже хуже. — Да, — согласился архитектор с невысказанным замечанием. — Так надо. И, глянув в зеркало ещё раз, он увидел того, другого, с его длинными чёрными патлами, в истлевшем от времени белом ханьфу, в синяках и следах гниения. Между ними ещё оставалась разница, и Чу Ваньнин намерен был за неё побороться.***
Сюэ Мэн остался сидеть на диванчике в холле возле переполненного журналистами и блогерами конференц-зала. Ши Мэй примостилась на краешке дивана возле него. Её платье в цветочек, хоть и надетое со строгим чёрным пиджаком, казалось неуместно пёстрым. На ногах у неё были высокие кеды — больше никто не запрещал ей их носить. Сюэ Мэн непроизвольно отодвинулся от неё. — Ты не пойдёшь в конференц-зал? — Я вынужден это слушать, но я не хочу смотреть. Ты сбежала вовремя. И правда, стало только хуже. Он взял новый проект, был так воодушевлен, но… — Ты… поможешь ему? — тревожно спросила она. — Поэтому мы и не общаемся больше, да? Потому что, что бы мы ни говорили, мы говорим о нём? — Разве у нас больше нет общих тем? — Я об этом тебя и спрашиваю. Она растерянно заморгала, испуганная его внезапной холодностью. Неужели они не ели из одного ланчбокса, не сплетничали после работы, не сидели в кафе, не плели маленький детский заговор? — Я… братец Сюэ, я скучаю, правда, но… — Не нужно. Ты будешь смотреть?.. Тогда тебе пора идти.***
Чу Ваньнин отвечал на вопросы рассеянно, теми фразами, которые от него ожидали услышать. Экологическая ответственность. Социальная ответственность. Безопасность. Комфорт для посетителей. Сохранение биоразнообразия. Сюэ Мэн хотел зажать уши. Даже не потому, что знал, какими будут следующие вопросы. Слушать разглагольствования Чу Ваньнина о сохранении экосистемы болотного парка было тоже невыносимо, потому что смысла в них не было никакого. Архитектор не шутил, не язвил, не цитировал Бодлера, а выдавал публике корректные, гладкие, привычные слуху фразы. Зацепиться было не за что. Он уже не горел проектом, вдохновение оставило его. И он бросал публике кости, ожидая, когда потребуются куски окровавленной, заживо вырванной плоти. Наконец зазвучал резкий голос Му Яньли, который Сюэ Мэну казался немного похожим на конское ржание. — Господин Чу! Недавно на открытии выставки в центре фонда «Хайтан» произошел инцидент, о котором нам мало что известно. Однако в СМИ просочились сведения о том, что Мо Вэйюй повел себя агрессивно, и несмотря на то, что вы в последнее время отказались от публичности, вы приехали, чтобы поговорить с ним после. Вы можете дать какие-либо комментарии по этому вопросу? — Я полагал, что комментарии по этому вопросу дала пресс-служба фонда. — Но вы же понимаете, что ответом пресс-службы фонда никто не удовлетворится? Понимаете, что без подробностей будут множиться слухи, и эти слухи только повредят и вашей репутации, и репутации Мо Вэйюя? — Да кто это такая? — возмутился кто-то из зала, наверное, приезжий. — Нет, дайте ей договорить. Что именно вы хотите знать? — В каких отношениях вы состояли с Мо Вэйюем и… все же понимают, что на открытии выставки произошел вовсе не несчастный случай? Чу Ваньнин удовлетворённо кивнул. Занавес поднялся. Спектакль начался.***
Предмет разговора тем временем смотрел прямую трансляцию пресс-конференции, холодея от дурного предчувствия. Накануне он не придал особого значения тому, как Чу Ваньнин выглядит и что говорит, но теперь его небрежность и безразличие казались Мо Жаню поведением смертника. Ещё не всё плохое произошло с ними. Что-то ещё случится. Сун Цютун нервно стучала алыми когтями по столешнице. — Он… он скажет? — Мо Жань поднял на неё полные ужаса глаза. — Мотра… Мотра, что он скажет? — Я понятия не имею, — Сун Цютун пожала плечами. — Если он из своих блядских «лучших побуждений» сейчас наговорит какой-нибудь ерунды, мне опять придётся это разгребать. Я вообще должна лежать и… не нервничать!.. У тебя завтра в пять приём у психолога, ты помнишь?.. — К чёрту психолога! — Мо Жань, Пиноккио сейчас — как охотник на медведя. Либо он завалит эту тварь с одного выстрела, либо она разорвёт его на клочки. Я ничего не могу с этим сделать, слышишь? — Позвони ему! — Мо Жань метал я в панике. — Скажи, чтобы… — Мо Жань, он сделал выбор. Я ничего не могу сделать для него. Только для тебя. А для тебя я тебя записала к специалисту.***
— …Мо Вэйюй — племянник моего близкого друга, я знал его с детства. Когда он пожелал построить карьеру художника, я… стал его наставником. У Мо Вэйюя было достаточно сложностей в жизни, и, боюсь, я сам создал их больше, чем помог разрешить. Однако он — благородный и… благодарный человек. Я никогда прежде не встречал никого, кто был бы настолько… чист… душой. Поэтому, что бы ни говорили, я уверен, что Мо Вэйюй неспособен причинить кому-то вред. По крайней мере, намеренно. Так что, даже если имела место ссора… у которой были свидетели… произошедшее затем — несчастный случай, вызванный неосторожностью… неловкостью…***
— Я? Неспособен причинить вред?! — Мо Жань схватился за голову. — Что он говорит! — Спасает твою задницу, придурок.***
— А как вы прокомментируете тот факт, что Мо Вэйюй расстался с женой, чтобы жить с вами? Это довольно широко обсуждалось. Это непохоже на отношения учителя и ученика, вам не кажется? — Девушка, почему вы сейчас задаёте такие вопросы?! — опять кто-то приезжий, иначе бы знал, что только такие вопросы эта чертовка и задаёт. — Во-первых, Мо Вэйюй не расставался с женой, и, полагаю, общественность скоро увидит… подтверждения, — Чу Ваньнин мягко улыбнулся. — И… разве есть что-то более похожее на отношения учителя и ученика, чем безграничная благодарность, которую младший испытывает к старшему? — Благодарность? — Я ее не заслужил, каюсь. Однако Мо Вэйюй… если Мо Вэйюй сейчас и находится в тяжёлом душевном состоянии, то исключительно по моей вине. Я, как вы знаете, страдаю от алкогольной зависимости. Я не стану говорить «борюсь»… потому что, если я и борюсь, то я проигрываю раз за разом. Люди, которые слышат сейчас мои слова, люди, с которыми я когда-либо работал или… если я ещё посмею это произнести… дружил… знают, как сильно мои пагубные пристрастия влияли на мою работу и отношения с окружающими. Я был небрежен, нарушал обязательства, мои перепады настроения… и вспышки гнева… со временем стали считать просто свойством характера, простительным гению, которым меня почему-то назначили. Но я не знаю, где заканчивается моя личность и начинается зависимость. Мо Вэйюй считал, что знает. Но Мо Вэйюй прощал меня за грубость, несдержанность и жестокость не потому, что я гений, а потому, что он сам — безгранично добрый и милосердный человек. Я недолго был учителем Мо Вэйюя. И, боюсь, не будь я зависимым, я мог бы дать ему гораздо больше. В две тысячи четырнадцатом году я в очередной раз бросил пить и продержался довольно долго, но я не справился. Срыв, который последовал за этим, был таким тяжёлым, что я… готов был покончить с собой, лишь бы всё закончилось. Два года были практически… вычеркнуты из моей жизни. Узнав об этом, Мо Вэйюй из благодарности за мою прошлую поддержку… пришёл мне на помощь. Если бы не он, я не сидел бы перед вами. Я был бы мёртв. Мо Вэйюй разрывался между работой, семьёй и… мной. Я много раз просил его оставить меня и… оставить всё в прошлом. Жить своей жизнью с любимой и любящей женщиной, перед которой мне до сих пор невыносимо стыдно за то, что я украл у неё близкого человека. Но Мо Вэйюй упорствовал, и его упорство спасло мне жизнь. Но вы же, я думаю, понимаете, в каком душевном состоянии находится человек, который разрывается между рабочими, семейными и… дружескими обязательствами? Дружескими обязательствами, которые, тем не менее, день за днем отравляют и разрушают его? Но если вы хотите знать, почему Мо Вэйюй так самоотверженно заботился обо мне, то ответ прост: потому что он видел во мне человека, которого можно спасти. Потому что он верил в то, что меня можно спасти, как я верил и продолжаю верить в его талант. Что касается всех слухов и спекуляций… Пожалуйста, уважайте частную жизнь Мо Вэйюя и его семьи. Они не должны страдать из-за моих ошибок и слабостей. Я готов отвечать за свои поступки и принять последствия, но прошу не вовлекать их в это. Я очень многим обязан Мо Вэйюю и госпоже Сун, её терпению, её выдержке, её силе. У вас есть ещё вопросы? Пока он говорил, в зале стоял гул, вспышки камер сверкали, как молнии в грозу, вытянутые вверх руки с мобильными телефонами транслировали это выступление в десятки блогов и каналов. Ещё мгновение — и это будет самой обсуждаемой новостью в культурной жизни страны дня на три-четыре. Неизвестно, чем это кончится для него. Но, по крайней мере, Ши Мэй больше с ним не работает, Сюэ Мэн всегда найдёт поддержку у Цзян Си, а Е Ванси и так надолго не задержится в «Бэйдоу». Он волен говорить что угодно. Чтобы больше никто не посмел сказать лишнего о Мо Жане. — А… вы же… дадите мне эксклюзивное интервью о ваших проблемах с алкоголем? — Я его уже дал, госпожа Му. На этом закончим. И, надеюсь, мои уважаемые коллеги простят мне, что я превратил презентацию проекта в исповедь. Занавес опускается. Пьеса сыграна гениально. По крайней мере, Чу Ваньнин чувствовал себя тогда человеком, исполнившим свой долг.***
— Ты как? — Мотра аккуратно коснулась его плеча. Мо Жань рыдал, закрыв лицо руками. — Интересно, кто написал ему этот спич? — принялась рассуждать Сун Цютун под его всхлипы. — Сучка Му не перебила его ни разу, а она не переносит, когда звуков её голоса слишком долго не слышно. Она же не за-ты-ка-ет-ся. Полагаю, она молчала потому, что дрочила на свой интеллект и красноречие. Ты там стонов не слышал? — Ты… — Мо Жань поднял на жену заплаканные глаза. — Ты думаешь, он не был искренен? Он… он это сказал… потому что эту речь написала Му Яньли? Не потому, что он так считает? — Я думаю, этот спектакль они срежиссировали вместе. Теперь интернет наполнится заголовками в духе «знаменитый китайский архитектор признался, что страдает алкоголизмом», а не «начинающий художник пытался зарезать брата». Ты пока никому не интересен. Ты статист в этой сцене. Можешь зарезать ещё пару-тройку человек. Если после этого он публично что-нибудь ляпнет, например, о своей любви к переодеваниям — да, Мо Жань, я знаю, что он обожает женские шмотки! — или к агрессивному вождению, твоих грешков никто не заметит. Он тебя прикрыл. Позволил прессе распять себя, ударил по своей репутации, чтобы тебя спасти. Теперь он будет года два наслаждаться своими страданиями, пока не выдумает новое развлечение. — Не говори о нём так! Не смей так о нём говорить! Он… вступился за меня после всего, что я сделал, и… — «Но Мо Вэйюй прощал меня за грубость, несдержанность и жестокость не потому, что я гений, а потому, что он сам — безгранично добрый и милосердный человек», — процитировала Мотра.***
— Как же я его ненавижу, — тихо сказал Сюэ Мэн, обращаясь к своему отражении в тёмном экране смартфона, будто лишь оно одно могло понять его страдания. — Как же я ненавижу эту грёбаную псину! У него на глазах человек, которого он боготворил, унижался ради какого-то ублюдка из тифозной ямы, и объяснение этому поступку было только одно. Любовь.***
Любовь не строится за один день, а для самопожертвования она — топливо. А что становится топливом для любви? Душа любящего. Только теперь Сюэ Мэн со всей ясностью осознал, что Мо Жань мог быть каким угодно идиотом и вытворять что попало, и даже внешность его, пусть довольно привлекательная, не играла особой роли. Чу Ваньнин любил его потому, что любил. И, может быть, в минуты слабости, ошибок и падений отныне любил только сильнее. Сидя в холле в полном одиночестве — участники пресс-конференции уже разошлись, а интернет начали наводнять рискованные заголовки в духе «обладатель медали Алвара Аалто рассказал о своих отношениях с молодым художником» — Сюэ Мэн думал, что никого не любил так сам и никто, кроме родителей (официальных), так его не полюбит, потому что у этого чувства нет рационального объяснения, его нельзя разобрать на составляющие, нельзя начертить схему. Он знал, за что готов прощать Чу Ваньнину любые грехи. И знал, что ему самому вряд ли кто-то простит всё на свете. Чу Ваньнин, кажется, оставался ещё в зале, так что Сюэ Мэн купил кофе с сиропом в маленькой кофейне в том же здании и пошёл к начальнику.***
— Инженер Сюэ. — Да, Учитель? Чу Ваньнин сделал пару глотков и поставил стаканчик на стол, рядом с табличкой с его именем и логотипом «Бэйдоу». Выражение лица у него было всё такое же просветлённое. — Как давно я давал тебе отпуск? — Ну… вы часто мне даете пару дней для поездок в Пекин и… — Это выходные. Я имею в виду полноценный отпуск. — Вы… больше не хотите меня видеть? — напрямую спросил его Сюэ Мэн, чувствуя, как холодеют руки. — Ты единственный в мире человек, которого расстраивает слово «отпуск». — Меня расстраивает, что вы хотите избавиться от меня сейчас, когда вы были так… я имею в виду, вам же нужна… Ой, и у нас столько работы!.. Архитектор махнул рукой. Зажим для бумаг сполз с его волос и со звоном упал на пол. — У меня в штате всё ещё есть Е Ванси. Если она не сбежит подальше в ближайшие пару дней от начальника-алкоголика с сомнительной репутацией. Я читал, в Чэнду скоро снова будет конференция по архитектуре в сейсмоопасных зонах… Тебе это интересно? — Но я на неё не регистрировался… — Был последний день регистрации, я всё сделал за тебя, прости за самоуправство. Если не хочешь — слетай на курорт, полежи на пляже, порадуй окружающих своим прессом. — Нет, я… я хочу на конференцию… спасибо, Учитель, не стоило… — Инженер Сюэ, — он послал Сюэ Мэну какой-то странный, нежно-печальный взгляд. — Я хочу, чтобы ты съездил в Чэнду. Атмосфера «Алого лотоса» действует на тебя… токсично. Погуляй, развейся, заведи новых друзей, поищи, что может тебе понравиться в сычуаньской кухне. Это, в конце концов, способствует лучшей работе. Сюэ Мэн не стал спорить, но от этой реплики Чу Ваньнина почувствовал себя ужасно. Он что, ещё и работает плохо?!***
Хоть коллеги по медицинскому, так сказать, цеху и не рекомендовали, Хуайцзуй щёлкнул зажигалкой и закурил. Если подумать, число онкологических и сердечно-сосудистых заболеваний, вызванных курением, растёт по двум причинам — их лучше диагностируют и до них доживают. Чего ему бояться? Хорошей диагностики или долгих лет жизни? Нашли, чем напугать. Запись пресс-конференции он посмотрел два раза и сделал выводы. — Мозг у пациента, — сказал он орхидее, цветочной гирляндой свисавшей с полки, — отсутствует. Но ничего не поделать.
