Кто тут папочка?

Арсений с завистью смотрел на людей, которые высыпались. На своих одноклассников, те даже под гнётом маячащих на горизонте выпускных экзаменов успевали и поучиться, и погулять, и поспать. Ещё хуже было поглядывать на совсем мелких дедсадовцев, которые не ценили прелести дневного двухчасового сна. Нет, взрослые, конечно, усмехались и напоминали, что теперь он почти взрослый, а значит — к сложностям жизни нужно привыкать. Надо-то оно надо, вот только где найти сил, Арсений задавался вопросом последние пару лет. Ручка снова перестала нормально писать, оставляя на желтоватых тетрадных листах вмятины линиями. Со вздохом Арсений оставил свой кривоватый конспект по биологии и уставился на доску, теряя нить грустного монолога учителя о белках, и вообще не о тех, которые рыжие с пушистым хвостом. По ногам пробегал сквозничок от потрескавшихся деревянных рам больших окон, но душнота с подростковыми феромонами делала воздух совсем плотным. Наверное, Арсений бы и вышел в коридор подышать в приоткрытую форточку, но это требовало больше сил, чем бездействие. Ну, не задохнётся же он тут за оставшиеся минуты урока… Или, если не сам, то ему помогут. Над головой уже давно висит лезвие гильотины под названием «ЕГЭ» — гильотина, конечно, не висельница, но и кислородом с разрубленной шеей особо не дышалось, — вот не хватало дядькам в министерстве образования слёз выпускников, так именно на год выпуска Арсения они решили поплавать в солёных бассейнах страхов одиннадцатиклассников. А у него вариантов не много: либо он хорошо сдаёт экзамены и поступает на бюджет в омский университет, либо… Не, вариант у него один, значит, и сегодняшний вечер будет отдан в пользу учёбы. По окончании уроков Арсений чувствовал особую ментальную связь с той скомканной бумажкой в урне под раковиной мужского туалета. Глаза слипались под тяжестью век, и после умывания холодной водой заболели виски. К этому перманентно добавлялся дискомфорт груди: с началом лактации парень стал подкладывать вату под одежду, чтоб обойтись без молочных пятен, но даже от постоянного соприкосновения с мягким волокном соски натирались. Ладно, пока зима и начало весны, можно не вылезать из больших свитеров, а под конец учебного года нужно будет искать подходящую рубашку. Хотя можно и ту попробовать надеть, которая на ранних сроках беременности не так сильно Арсения выделяла на фоне сверстников, ну, если он влезет — вроде как, и в плечах, и в росте за год подрос. Куда ему, омеге, правда понадобилось столько высоты, пока не ясно, и так на большинство уже сверху вниз глядит — и это только в семнадцать. Надо торопиться домой. Маме скоро на смену, а оставить внука одного та никак не сможет. И подставлять её Арсений не намерен, и так уже натворил достаточно, забеременев летом после девятого класса. Его лимит подростковых проёбок окончательно исчерпан… — Попов! Тьфу ты, Шастун! — со спины его окликает Маринка Щавелёва из параллели и догоняет, брякая канцелярией в рюкзаке на каждом шагу. — Чего? — Мы это, с компашкой думали на выхах у Леры затусить. Может, ну, освободишь вечерок и посидишь с нами, тебе бы не помешало отдохнуть… — Не, не вариант. В субботу Тошу в поликлинику надо сводить, а воскресенье… да тоже занято, — пожал он плечами, оставляя приятельницу у ворот школы, самому ещё две остановки идти. Конечно, Арсений не хотел оказаться на очаровательных встречах с той компанией, откуда в прошлый раз вернулся с подарком в подоле, правда, на нём тогда были джинсы и огромная футболка с неидентифицируемым принтом, но сути это не меняет. Да, если собирались Маринка с Леркой, то представить остальной список компании не сложно, и это точно не те люди, которые создадут атмосферу отдыха. Тем более, что пить и курить на время кормления грудью врач запретил, а более никакими развлечениями собрание похвастаться и не могло. Трахаться там перестали как раз после арсеньевой проёбки, да и главного «трахаля» не видать. Это, естественно, плюс, но выбор в пользу вечера дома Арсений делает единогласно. Куда, кстати, делся нерадивый едва совершеннолетний отец, он же — муж на пару месяцев, не до конца ясно. Только из здания ЗАГСа Арсений и видел того сверкающие пятки. Зато сколько Андрей оставил на память… И ребёнка, и фамилию, и базовые знания контрацепции и ухода за детьми, их пришлось немного позднее выяснить, но всё же. И также осознание, каких людей в своей жизни больше не захочет видеть Арсений. На счёт фамилии: он до сих пор задаётся вопросом, зачем мама в своё время сменила свою девичью, Зорина, на «Попова», сам же из эстетических соображений в ЗАГСе менял документы. Вот уж, каким бы мудачьём не оказался Андрей Шастун, но фамилия-то интересная, и Антошке пойдёт. Мама встретила на пороге с внуком в руках и передала эстафету Арсению, едва успевшему повесить куртку. Удобнее он подхватил почти годовалого сына и прослушал отчёт дня, маме уже пора было бежать на работу. — Тоша пюре ел, но ты ещё покорми. Спать днём не ложился, сходите погулять. На плите суп, буду поздно, отец сегодня тоже припозднится, — скороговоркой выдала Татьяна, застёгивая кожаные сапоги. — Помаши бабе, скажи «пока-пока», — умильно проговорил Арсений, оглядывая сына, отвлечённого вознёй в прихожей. Светлый, лохматый, с парочкой волнистых прядей на затылке, в чистом комбинезоне, с кубиком в крохотной ручке. И пахнет обалденно, тёплым сладким топлёным молоком, Арсений аж вжался носом в воротничок с заклёпками. Возможно, это его реакция как родителя, но, говорят, все младенцы источают феромоны, успокаивающие альф и сосредотачивающие омег, чтоб одни не нападали на детей, а другие оставались внимательными даже во сне. Вот сон-то Арсений и потерял… Хлопнула входная дверь, он запер верхний замок и прошагал в свою, теперь и Антошкину, комнату. Тот лепетал что-то бессвязное, радостный цеплялся за свитер и лямку рюкзака на другом плече, успел дёрнуть за волосы до того, как его усадили на папину кровать. Арсений с облегчением стянул свитер, оставаясь в брюках и топике, тот вообще был скорее женским лифчиком, но мягким и без косточек с застёжками. Да, несолидно парню такое носить, в раздевалке бы засмеяли, но и в шестнадцать рожать — не верх порядочности, а тут ещё и для дела бельё, иначе вата бы не держалась у сосков, да и спокойнее, когда неожиданно выросшую грудь прикрывает дополнительный слой одежды. Девчонки, конечно, размеру завидовать не будут, но Арсений надеялся, что та после окончания кормления вернётся в нормальное состояние, как и до сих пор яркие фиолетовые растяжки внизу живота. — Погоди немного, папа отдохнёт, и пойдём гулять, — лёжа на боку, он чувствовал ещё больше слипающиеся глаза. И ни моргание, ни высоко поднятые брови не делали веки легче. Конечно, он мог Антонов дневной сон провести дома, а не в ближайшем парке, но уроков никто не отменял, Арсений меньше пяти часов вряд ли сейчас проспит. Карапуз завозился, подползая ближе. Кубик, наверное, где-то по дороге к комнате выпал, не наступить бы ему потом. Эти маленькие хваткие руки бы да на благие дела, а Антон пальчиками вцепился в мягкую грудь немного выше соска. Больно, Арсений только шипит и вздыхает, мягко отгибая пальчики по очереди. — Не, Антонь, титю вечером перед сном, — вот год назад постеснялся бы так сказать, а теперь уж привычно. — На тебе зайца, — и вытягивает из подушек очередного плюшевого уродца, который сыну понравился, в отличие от нормальных и милых игрушек. Арсений понимал, что если он в ближайшее время не соберётся, то и до нормального обеда не дойдёт, не то что до парка. К горлу подкатывала лёгкая тошнота, сопровождающая молодого папу всё холодное и слякотное время года. Может, от тоски и серых будней или грусть осознания ответственности так воровали краски жизни, что вкусная ранее еда потеряла любую привлекательность. Но есть надо, не антонова проблема, что родитель приступает к супу после нескольких тяжёлых вздохов: ребёнку требуется грудное молоко, а Арсению — здоровый и счастливый ребёнок. Это раньше можно было хватануть бутерброды с утра и потом перебиться газировкой до вечера, создавая видимость поедания маминого супа грязными тарелками, можно было отсидеться в моднявых джинсах на бетонном блоке на зимних встречах с друзьями, и гулять до вечера, и мультики смотреть по пузатому телевизору в гостиной, пока отец с мамой на работе. Теперь вот, еда по расписанию и только домашняя, и куртка тёплая «чтоб попу прикрывала», а натерпевшуюся задницу он сам готов был прикрыть — послеродовых проблем хватило с головой, чтоб усвоить эту взрослую истину. И прогулки сейчас разве что с коляской, и из развлечений — редкие фильмы всей семьёй в перерывах между делами и домашкой. Мерное постукивание ложкой о дно тарелки и бренчание погремушки, заменившей зайца на кухне, нарушила громкая трель домашнего телефона. Одной рукой Арсений держал размахивающего игрушкой неугомонного сына, другой — бежевую трубку на проводе-пружине. — Алло, — отозвался Арсений, отворачивая лицо от слюнявой погремушки. — Арсюх, привет, — послышался голос единственного нынешнего друга, Матвиенко. — А чё на сотовый не позвонил? — он проигнорировал приветствие, ибо ни настроения, ни надобности. — Чтоб сразу знать, есть ли ты дома. Ну, и спросить, когда вы с малым гулять идёте. — Чё, соскучился? Двух дней не прошло… — Ой, да чего ты начинаешь… — елейно отмахнулся армянин. — Увидишь ты своего крестника. Ща, пообедаю, и к трём выйдем, притаскивайся. — Замётано! Ждите, — и после этих слов трубка со стороны Арсения плавно легла на кнопку завершения созвона. Серёжка славился своей тягой к отрицанию формальных временных рамок. — Угу, подождём-подождём, — под нос пробубнил Арсений, возвращаясь на кухню, — а у нас с тобой ещё полчасика лишних появилось, чтоб поваляться… — по привычке он проверил подгузник на сухость, что теперь уже никак не влияло на аппетит и этику поведения за столом, — …Ну, или переоденемся, и потом валяться. Вот уж мама с отцом выдохнули, что за почти два десятилетия ситуация с наличием на полках магазинов товаров улучшилась, особенно радовались одноразовым подгузникам, купленным прозапас и занимающим большой ящик в шкафу Арсения. А коляску, хорошую, немецкую, мамина подруга просто так отдала, когда увидела, как носились будущие бабушка с дедушкой, старающиеся на свои обычные омские зарплаты купить всё: от игрушек и пелёнок до стульчика для кормления. Когда-то в детстве родители отказали Арсению в просьбе завести «кошечку, собачку, хоть кого-то», мол, домашняя животинка — ответственность, выгулы, уборка и достаточно причин ещё. Зато сейчас, меняя сыну подгузник и одевая в прогулочные вещи, он не мог отделаться от мысли, что убрать кошачий лоток или выблеванный комок шерсти выглядело легче. Но была существенная разница между «будет же ссать по углам» и «да, не вовремя, но будем рожать, это же благодать». Наверное, Арсений ещё не дорос, чтоб понять и согласиться. И выбора уже нет, а ребёнок есть. Теперь, как ответственный родитель, он не может заикнуться об обмене сына на котёнка. Хотя бы потому, что на котёнка тот уж очень похож… Не зря со сборами на прогулку затягивали: Серёжка объявил о своём присутствии через домофон. И, не отказав себе в возможности использовать друга, Арсений сказал ему подняться за коляской. Да, третий этаж — не десятый, но и коляску, и ребёнка одновременно спустить не получалось. — Привет, Шастуньё! — из коридора влетел Матвиенко с короткими лохматыми волосами. — Ух ты, кто тебя так? — со смешинками во взгляде Арсений оглядел гостя. — Да мамка сказала, что пора бы подстричься. Вот, сама и «подровняла»… — сбавил громкость он, подхватывая укутанного в зимний синий комбинезон Антошку. — Привет, ляльк, ну, рассказывай, как дела? — Ну-ну, жди, может, к тому моменту, как он сможет пожаловаться на меня, у тебя и волосы отрастут, — он застегнул куртку и проверил содержимое коляски. — Я принципиально отращу теперь назло тебе и мамке, — не отвлекался тот от корчинья гримас младенцу. — Угу. Ребёнка отпусти, вот тебе коляска, — сам поглядывает на Антошку, который глазищами зелёными до сих пор удивлённо наблюдает за мельтешащим тёмным пятном с громким голосом. От картины в маленькой для двух парней, ребёнка, коляски, родительских пар обуви и курток прихожей Арсению так в моменте тепло на душе стало. Замерев на пару секунд, он попросил свою память обязательно отпечатать хоть бы фотокарточкой теплоту маленькой лампочки, ещё более теплую улыбку Серёжки, мягкие пухлые щёчки Антона и выражение непонимания с радостью на лице. Грело то, что за последние полтора года жизнь кардинально изменилась, а Матвиенко всё так же бегает к нему, да, только на прогулки во время детского сна, а не с новой кассетой и шуршащей пачкой кислотных химозных конфет. Арсений со своими новыми обязанностями круто изменился, а вот Серёжка — плавно, по мере взросления, но всё так же тот прекрасно вписывается в реальность друга. — Так вот, я чё думаю, — Серый с небольшим боем отобрал у молодого родителя ручку коляски, оставляя того просто идти рядом в сторону начала аллеи, Арсений для вида посопротивлялся и убрал быстро замёрзшие руки в карманы. Оставалось гадать: забота это такая от Матвиенко или он реально по крестнику так соскучился. — Физику сдам нормально и на инженерное пойду, всё равно по другим предметам лажа. — Русский сначала сдай с матешей… — Ой, как будто у тебя план лучше есть на высшее образование. — Плана нет, — вздохнул Арсений, переступая снежно-грязевую лужу, — есть задача. Отец, конечно, настаивает на технической специальности, но я, наверное, не потяну по знаниям: не моё это. Зато мама советует глянуть, что там за направление экономики в ОмГУ. Вроде туда «Граждановеденье» и «Общество» нужно… — Да, и экзамены эти навороченные… — И не говори…

***

— И не говори мне потом, что я не забочусь о твоём будущем, — отец не перешёл на всю громкость голоса для подобного вида нотаций только из-за недавней истерики Антона, перечеркнувшей попытки Арсения доделать алгебру. Укачивать его снова желания не было ни у кого из собравшихся на кухне под ночь. — Знаешь, каких сил стоит договориться с ректором, чтоб тебя на факультет взяли с твоими, кхм, баллами? Нет? А что знаешь? Как по альфам скакать и проблемы нам создавать? — Серёж, перегибаешь, — одёрнула его Татьяна, не находящая себе места в этой атмосфере. — Что «Серёж»?! Если ему мало своего просранного будущего и наших нервов, то, пожалуйста, на кого хочет пусть поступает. Может и актёришкой стать, и художником. Если голова совсем не работает, и он не задумывается даже, на какие шиши потом ребёнка содержать, пусть куда угодно поступает! — Ты можешь сколько угодно выторговывать место на физмате, но я на экзаменах сдавать буду обществознание, а не физику, — развёл руками Арсений, поджимая губы. — И далеко ты на этом уедешь? Мы с мамой не вечные, чтобы до старости тебя содержать. Альфы у тебя нет, на кого ты собрался рассчитывать… — напряжение с каждым словом отца будто заряжало решительностью Арсения. Кропотливо свёрнутый ком из раздражения, несогласия и горечи, так долго собираемый бессонными ночами, он не мог не развернуть. — А на что вы рассчитывали, когда мне в пятнадцать заявили, что «никакого аборта — только рожать». Да, мне же именно это тогда нужно было! «Аборт — грех, рожать не в браке — позор, Андрей сбежал — и я виноват», вот только мы атеисты, и мне нахер не нужен был ни ребёнок, ни брак с Андреем! — на периферии маячила мысль, что уже Арсений перегибал, сваливая всё только на родителей. Но обида за отсутствие выбора тогда не оставляла места совести-покорности сейчас. — Вы решили всё за меня! И продолжаете… Да, по закону я ребёнок. Ну тогда какого черта вы запретили аборт?! Я недостаточно взрослый, чтобы выбрать экзамены и вуз, но, конечно же, готов стать родителем в шестнадцать… Моя вина, что переспал с Шастуном, да, каюсь. Но не смейте вешать на меня всю эту херню. Я ответственный! Я стараюсь! — сорвался не только Арсений, но и его голос, переходящий в хрип. От сжатых челюстей и образовавшегося кома в горле глаза непроизвольно заслезились. Подрагивая кончиком носа и подбородкам, парень свирепым взглядом упёрся в родительские фигуры в тусклом освещении кухни. — Я учусь. Готовлюсь к этим сраным экзаменам, чтобы поступить в нормальный вуз на нормальную специальность. Свои мечты поступить на «актёришку» — послал. Обычную подростковую жизнь — послал. Я всё послал нахуй, чтобы теперь до конца жизни разбираться с тем, что заварили вы. Фильтровать речь не было смысла. И сил. — Тема закрыта, — пусто объявил Арсений, покидая багрового отца и отчаянно белеющую мать. Неровное дыхание и мечущиеся мысли не приходили в норму, даже когда за Арсением закрылась дверь комнаты, а часы на столе отсчитали сколько-то минут гнетущей тишины. Судорожное решение, если не вернуться спонтанно на курение, то хотя бы просто подышать свежим воздухом на балконе, было не лучшим для промозглой ночи. Арсений прикрыл хлипкую дверь, чтобы комната со спящим Антоном не промёрзла. А самого уже ноги не держали, не важно было, что он на ледяной бетонный пол уселся в домашних трениках. Пофиг, матка ему больше не потребуется, а с задницей ничего страшного не случится. Вот молоко бы только не потерять. А-то на нервах и бессоннице оно не возьмётся из ниоткуда, а грудное вскармливание по настоянию врачей нужно продолжать ещё как минимум несколько месяцев. Завтра школа, куда он так и не успел решить домашку, хотя уже перевалило за полночь. Заснувший Антон так и остался некормленый. Вещи с вечера не собраны, голова не помыта, постельное бельё не сменено… Хрен с ними, с экзаменами и поступлением, на это найдутся силы когда-то потом. А на то, чтобы подняться с холодного пола, умыть солёное, пятнами покрасневшее лицо и высморкаться — их не было именно сейчас… А заставили встать его не иначе что рефлексы, выработанные за год жизни с младенцем. Как только из комнаты послышались первые заунывные ноты детского плача, он уже был на ногах, в темноте возвращаясь к люльке. Привычным движением поднял сына на руки и лёг на высокие подушки у изголовья кровати. Что пытался ему донести проснувшийся ребёнок, Арсений даже не силился разобрать, главное, как только низ футболки оказался поднят до ключиц, а из-под треугольника лифчика показалась набухшая от несцеженного за день молока грудь, Антошка замолк, ожидая поздней кормёжки. Присосался сам, захватывая в рот с десятком молочных зубов весь ореол соска, и в несильной хватке принялся жамкать пальцами мягкую кожу груди. — Как котёнок, ей богу… — тихонько пробормотал Арсений, стараясь не рушить те минуты спокойствия, пока ребёнок с закрытыми глазами показывал своё нежелание решать, что из сна и молока он хочет больше, и совмещал оба действия. Так умиротворяюще это выглядело после сцены на кухне и балконе, что свои недавние слова жгли язык. — Надеюсь, ты не слышал, что я отцу сказал. Мне правда не хотелось рожать так рано и без твёрдой почвы… Но я, в отличии от себя пятнадцатилетного, с тобой знаком. И люблю без памяти… Так что, ты особо меня истеричного не слушай, оно, может, и к лучшему будет, — и склонил голову, носом проводя по лохматым мягким вихрам причмокивающего влажными губами сына.

***

На свой костюм, выглаженный к выпускному, Арсений смотрел хмуро. Тот так и остался висеть на дверце шкафа. Вместо него на парне простая футболка с джинсами, а вместо красной ленты на плече — температурящий ребёнок. Ещё вчера вечером заходил Матвиенко, предвкушающий кутёж по поводу окончания школы, отсыпал комплиментов образу друга и обещал, если не сбежать вместе со своих выпускных в двух школах, то хотя бы встретиться следующим днём. А сегодня с утра началась суматоха, но совсем по другому поводу. Как так получилось, что из всех продуктов для прикорма, мама выбрала рисовую кашу, Арсений уже не задумывался. Каша была съедобной ровно до момента, пока застывший с ложкой у рта сына Арсений не заметил красные пятна по всему лицу. Потом были отдельные круги ада родителя в виде рвоты, диареи, очереди в детской поликлинике, очереди из вездесущих бабок в аптеке, расчёсанной ребёнком сыпи чуть ли не до крови и поднявшейся к вечеру температуры. Ни о каком выпускном не было речи. Аттестат с несколькими четвёрками ему вручили на последнем звонке, а в дискотеке с палёным алкоголем, разливаемым втихую, Арсений уже был не заинтересован. Да и Серёжка учился в школе на другой стороне микрорайона, а с классом скудное общение сошло на нет в день последнего экзамена. Так что, наверное, он не многое теряет. А сыну он нужен дома. Чтобы в очередной раз нервно встряхивать ртутный градусник, чтобы звонить маме на работу и переспрашивать, при какой температуре уже можно вызвать скорую, чтобы качать на руках, потому что от всех болячек у Антона получалось только плакать и некрепко дремать. Каждая простуда и болезнь для молодого родителя становилась испытанием похлеще экзаменов — те хотя бы имели довольно чёткие рамки и материал для подготовки, их Арсений сдал даже немного выше ожидаемых результатов. А тут ничего не ясно: повезёт, если педиатр не отмахнётся, мол, «водкой натрите и пусть чеснок нюхает», все найденные книжки по родительству выглядели ещё сомнительней, чем «Вредные советы Григория Остера». Ребёнок ведь ещё и не говорит толком, а на слезах, плаче и «па-па, бо-бо» никаких диагнозов поставить не получится. Сам Арсений, за жизнь столкнувшийся с самым обычным набором болячек, ухо-горло-нос-живот-коленка, роды и беременность не в счёт, во многом уступал в знаниях и навыках матери. И как только за ней закрывалась входная дверь, молодой родитель оставался один на один с изматывающей и нервной ситуацией. В ту первую неделю после выпускных, когда по всей стране абитуриенты отсыпались, собирались с мыслями и начинали бегать по вузам с документами в дрожащих руках, Арсений видел только свои дрожащие руки и все оттенки содержимого детского желудка и кишечника. Красные пятна пропали вместе с температурой, а после сыпи на ручках и щеках кое-где осталась корочками запёкшаяся кровь и сухая кожа. На прогулки так нормально и не ходили, хотя погода была очень тёплой. Раз забегал Серёжка с целым пакетом разных соков, «Мамка фигни не посоветует, но я без понятия, какой понравится больше. Так, тут яблочный, вишнёвый, виноградный… а, и мультифрукт». К Антону не полез — не дай бог ещё какую-то заразу принести — зато посидел на кухне с Арсением, делясь впечатлениями о «шарагах», которые посетил в дни открытых дверей. К началу июля, наконец, решился вопрос с детским садом, куда с горем пополам с начала сентября начнёт ходить Антошка, хотя их ясельная группа от двух лет, а ему даже не полтора года будет. Но иначе Арсений не представлял, каким образом удастся совместить образование, подработку и нормальный график для матери, которой эти вечерне-ночные смены весь год давались с трудом. В планах у Арсения было выискать время, чтоб без сына проехаться по предложенным родителями университетами, может даже Серёжку с собой прихватить за компанию, но всё снова съехало из-за болячки. В этот раз, слава богу, не антошкиной. Да и течка с натяжкой походила на среднестатистическую болячку. То, что она почти на два года оставила в покое парня, было слабеньким, но всё же плюсом от ситуации с беременностью. Минусом стали побочки родов: какое там «страстное желание», когда сил хватало только на переживание болезненных спазмов, едва приглушаемых таблетками, и кормёжку сына утром и ночью, мама не рисковала оставить Антошку в комнате с бредящей и корчащейся от боли омегой. Татьяна в рабочее время соглашалась отдавать внука его молодому крёстному, за годы дружбы с Арсением зарекомендовавшим себя достаточно ответственным. Той, вроде, даже не боязно было передавать запасную связку ключей от квартиры с течным омегой и ребёнком пубертатному альфе. В защиту Серёжки Арсений точно выцепил из той череды бессвязных полуобморочных дней моменты, когда на стуле у кровати всегда находилась пополняемая большая кружка с водой, окно периодически открывалось-закрывалось в зависимости от «укутанности» его в одеяло, а из зала доносились негромкие лепетания Антошки и достаточно серьёзные уговоры от друга «ты, надеюсь, понимаешь, что мы вообще не должны будить твоего папку», адресованные годовалому ребёнку. И прелестную картину, где Матвиенко с зажатым рукой носом старался тихонько и гнусаво отчитаться, мол, «выгулял, всё ок» и спросить о самочувствии. — Эх, Серёжка, если бы ты и в отношениях таким лапочкой был — цены бы тебе не было, — на следующей совместной дневной прогулке завёл свою шарманку Арсений. — Вот то-то и оно, с каблуком — дружба, а замуж всё равно за дятла, — съязвил с улыбкой Матвиенко. — Да после Шастуна уже кто угодно распрекрасным человеком покажется. Ты — так прям почти мужчина мечты. — А чёй-то почти? — Ну, — провально пытаясь не сыпаться от собственной шутки, Арсений сверху вниз глянул на дружка, — …не дотягиваешь. — Ой, отстань! — возмутился коротышка, закатывая глаза. — Свободен завтра? Спрашиваю с целью твоего сопровождения меня, и возможно Антошки, в универ. — Всё-таки будешь в ОмГУ метить? Ну, ладно, чего ж не сопроводить… Суматоха с ВУЗами длилась до начала августа, и для Арсения обошлась лишними нервами: отец, вроде-таки даже подуспокоившийся от своих кумовских махинаций, всё равно наводил шороху на пару с гиперволнительной матерью, которая и после уговоров, мол, всё хорошо будет, поступлю, жить буду, не переставала делать полуобморочный вид. Абитуриенты устраивали ночные загулы, под окном не успокаивался известный в округе кот, которому март-не март, но кошка нужна. И погода была хороша — стабильное омское лето. И наконец-то отцветшая черёмуха, переставшая пихать свои дурно пахнущие цветочные лапищи в едва приоткрытое окно, то было счастье… Арсений отвернулся от окна, возвращая внимание сыну. Тот завтракал, самостоятельно размазывая овощное пюре по щекам, плечам, детскому столику, слюнявчику, — абсолютно бесполезному в масштабах всей кухни — и, кажется, собирался угостить линолеум. Отчасти папа с ним согласен, такую пресную жижу и сам бы попытался выкинуть незаметно, но о более вкусных продуктах Тоша знал немного. Из бытия родителем Арсений цеплялся сознанием за какие-то незначительные детали, которые, он уверен, будут до конца дней мерещиться. Например, текстура пластиковой-силиконовой детской ложки, подсохшая корочка не до конца смытого баночного питания в зазорах на стыке материалов. Бррр… Неосознанно заставляло поёжиться. А ещё вездесущая присыпка, белыми пятнами возникающая на любой мало-мальски тёмной поверхности. Приторность кремов, синтетический запах упаковки от подгузников и… использованных подгузников. Он, вроде, перестал даже неосознанно морщиться от подобных мыслей. Подперев щёку ладонью, Арсений не отводил взгляда от разворачивающегося поля битвы ребёнка с пюре. Пока антошкин запал орудовать ложкой на манер катапульты не иссякнет, нет особого смысла начинать приборку. Периодически сын оглядывался на родителя, ловя спокойное внимание в светлых глазах, и возвращался к грохоту пластиковой посуды. А Арсений преследовал свои коварные цели, не одёргивая и не ругая бесёнка: чем сильнее тот наиграется, тем умиротворённее пройдёт сон, может, Тоша даже смилостивится и поспит лишний часок днём без сбитого графика к вечеру. Тем более парень надеялся на его мирный сон, ведь в последние недели Антошку начали отучать от груди, постепенно сокращая число кормлений. Организм закономерно перестал вырабатывать прежнее количество молока, делая из намучившейся груди тактильную игрушку на уровне с пустой соской. Были крики, визги и истерики от недовольного ребёнка под логунгами «дай, дай титю!» и чистейшее непонимание, как так, что «титя» есть, но молока в ней нет. Арсений старался не выдавать улыбку, когда ранними утрами порой ловил сына за контрольной проверкой состояния своей груди, тот немного её мял, прощупывал, как опытный маммолог, хмуро вздыхал и укладывался обратно под бок досыпать положенное, но голодным. Это лето, Арсений не сомневался, он будет вспоминать с теплотой.