Кто тут папочка?

Осень принесла с собой множество новых впечатлений: новые люди в новом месте, поездки через полгорода в набитом, но новеньком бело-зелёном автобусе. Долгожданная вечерняя прохлада, забитое расписание на каждый день для Арсения. Утренние побудки Антона и сборы в садик проходили в коматозе для жителей их комнаты. До начала режима по будильнику сын сам готов был просыпаться ни свет ни заря, а как только это потребовалось целенаправленно — всё, он решил, что жаворонком быть не по душе. Полуторагодовалый Антон встречал своё утро с закрытыми слипшимися глазами, пока родитель одевал его в капусту, чуть только шум ветерка за окном повышался на децибел. Сборы проходили тяжелее школьных: людей в очередь на одевание в два раза больше, в очередь на нытьё — тоже. Завтракал Арсений стоя, если времени хватало, а в прихожей на маленькой лавочке дремал укутанный ребёнок. Дорога в детский сад выходила парню крюком от автобусной остановки, и, если время поджимало, Антон счастливо спал на руках папы до второго этажа и раздевалки ясельной группы. Из рук в руки его передавали воспитательницам, милейшим омегам среднего возраста, воркующим над каждым ребёнком. Шастуну-младшему, тем более, требовалось чуть больше внимания ввиду возраста. Его товарищи по горшкам к своим двум-трём годам уже умели самостоятельно застёгивать пуговицы, пока он их только слюнявил. В группе образовывались коллективы, делилась территория, велась междуусобная война за общие игрушки в тайне от воспитателей, а антоновой компанией стали младшая воспитательница и две подружки, утягивающие с собой в дочки-матери и ежедневные чаепития у подоконника с цветастыми поделками. А Арсений каждый раз выдыхал, если сына удалось сдать в группу до истерики. В первую неделю успокоить того было невозможно и оставить тоже, душа рвалась от крика и рёва. Он так и сидел на низкой скамье в раздевалке лишние полчаса с ребёнком на руках, уговаривал и обещал прийти сразу после учёбы. На вечернем же посещении сада его ждала точно такая же истерика, начинающаяся только после того, как родитель попадался на глаза. Воспитательницы постепенно привыкали к совсем молодому папе и его сменщикам по возвращению ребёнка домой: новоиспечённой бабушке и ещё одному пацанёнку-альфе. Матвиенко даже с распиской сначала развернули от ясельной группы, потом подозревали в отцовстве, но по реакции Антошки сложно было судить, даже с его «Иёжа» и «Пиожа». И Арсений, и Татьяна объяснились в конце концов с женщинами, мол, да, есть некий «Серёженька-пироженка», которому все полностью доверяют Шастуна. С питанием тоже был серьёзный вопрос. После случая с проявившейся аллергией на рис и посещения детского аллерголога из дома пропали почти все крупы, а остальные хранились в самых высоких и дальних ящиках. В меню детского сада с постоянной периодичностью мелькали рисовые каши и смеси разных круп, до дрожи пробирающие Арсения. Сидеть на парах со знанием, что в хватательной доступности от сына находились потенциальные источники опасности здоровью, получалось тяжело. Волнительный папа в каждый такой день на всякий случай повторял свои опасения воспитательницам. Но в детсадовской кухне вроде бы разобрались, заменяя кашу другой едой. О своём питании Арсений уже забыл думать в суматохе с вузом. Раньше его от голодовок удерживала необходимость кормить грудью, теперь, менее действенная, возможность словить голодный обморок. Завтраки пропадали из-за утренних сборов, обеды сдвигались на ранний вечер после приезда домой, а ужины (перекус с чаем, в лучшем случае) — по настроению, чтобы не мучится полным животом ночью. Так и схуднул, что та самая рубашка с дородовых времён пузырилась складками на спине. Потихоньку светлели фиолетовые и красные растяжки на животе и боках, но о топлес-дефиле думать было рано. — Алло? — ответил на звонок Арсений, благо, что тот застал до начала пары. — Арсений, здравствуйте. Светлана Вячеславовна беспокоит, — воспитательница позвонила спустя три часа после того, как Антона привели в садик. — Здравствуйте, — со вздохом отозвался парень, догадываясь о причине. — У Антона сопли начались и температура поднимается… — Понял, спасибо, заберём. Ой, как не вовремя… Мама посреди рабочего дня уйти никак не сможет, а Серёжка ещё не настолько обленился, чтоб прогуливать пары — то ли дело на них опаздывать. А у самого Арсения сейчас в расписании стоит практика у местного тирана по всеобщей истории, которому даже смерть не станет оправданием пропуска. Как будто мир рухнет без его пары на факультете экономики… Группа начинает просачиваться в аудиторию через одну открытую дверь, а ему нужно срочно решить, как поступить. Оставить Антошку до вечера в садике нельзя, иначе потом пол-яслей уйдёт на больничный с недовольными родителями. И просто смыться с истории, предупредив старосту, так себе идея… Надо было идти сразу к преподу. Арсению даже на уровне ощущений его омежьего организма около этого мужчины было некомфортно, вроде и запахом особо не выделялся, но что-то неосязаемое давило, заставляя неуютно прятать взгляд. И к этому добавлялись крики, которые тот себе позволял: как выяснили одногруппники у друзей с курсов старше, на имя Сергея Владимировича писали жалобы чуть ли не каждую неделю, но руководство годами этими бумажками подтиралось. А этот альфа — Арсению не нравилось количество альф-Серёж в своём окружении — со своими байками выдал, что раньше преподавал у малолетних уголовников, откуда и взялась его известная в окрестностях ВУЗа манера общения со студентами. Но Арсений уже за головами студентов видел того поседевшую вздыбленную шевелюру — больше всё же ёжик на голове, а вот из верхних пуговиц рубашки на свет прорывалась седая шерсть с груди… Особенно это было заметно, когда в порыве педагогического ора он опирался на парту, нависая над рандомным невезучим студентом. Так, ему надо было собраться, а не блевать в ближайшую мусорку от всплывших перед глазами кадров! — Сергей Владимирович, могу я отпроситься с пары? — осипшим в миг голосом проговорил парень, останавливаясь у преподавательского стола под редкими взглядами обернувшихся одногруппников. — Причина? — гаркнул историк. Арсений не собирался в университете афишировать своё семейное положение, тем более стало некомфортно, когда после реплики мужчины замолкла аудитория. С комом в горле и сердцем в пятках омега подошел поближе и постарался говорить тише: — Мне сына надо забрать из садика, — пальцы начали теребить подол свитера, — у него температура поднялась… — Сына? — серьёзно, но в тон тому тихо переспросил преподаватель, оглядывая паренька, — Тебе лет сколько? — Семнадцать. Воспитательница только что позвонила, а у меня родители не смогут его забрать никак. По взгляду Сергея Владимировича было видно замешательство и арифметическая деятельность, прикидывающая возраста персонажей этого разговора. Взгляд на мгновение даже смягчился. — Иди, конечно, если дело серьёзное, — спиной к студентам пробормотал историк. — А на следующую неделю что-то… — проблеял парень, выдохнув. — Фамилия? — Ш-шастун, — с запинкой чуть не сказал «Попов». — Свободен, ступай! — Сергей Владимирович вернул голосу командный тон и вернул своё внимание аудитории. — Спасибо большое, — его шепот остался без внимания, но с промелькнувшей улыбкой Арсений покрепче перехватил лямку портфеля и унёсся в направлении лестницы. От души отлегло, и образ историка-тирана стал в голове больше походить на обычный человеческий. С автобусом и загруженностью дорог крупно повезло, проехать полгорода оказалось быстрее ожидаемого. Немного запыхавшись, Арсений отворил дверь в раздевалку яслей. В трёх комнатах было удивительно тихо, только шаги воспитателей слышались из общей спальни. Его приход, видимо остался незамеченным. Арсений разулся у коврика и как мышка прокрался в игровую и обеденную зону. — Светлана Вячеславовна, — шепотом позвал женщину, ходящую между рядов детских кроваток. Там где-то у дальней стены из-под одеялка виднелась светлая макушка сына. Воспитательница кивнула родителю и махнула рукой в сторону раздевалки. За собственными шагами на носочках едва слышался голос женщины, будящей ребёнка и старающейся не разбудить всех остальных детей. Несколько минут шорохов и лохматого и вялого Антошку за ручку вывели к Арсению. Тот второй рукой пытался безуспешно подтянуть на ходу серые колготки поверх подгузников, цепляя и майку в придачу. Воспитательница предусмотрительно закрыла дверь из раздевалки. — Папа, папа! — едва заметив его, оживился ребёнок, начиная наперебой повторять основное из выученных слов. Он даже не успел быстро выбрать эмоцию, совмещая радость и подступающую истерику. Антошка подбежал к сидящему на скамейке парню, полез обниматься, пока его не подняли на руки. Запоздалый поцелуй в лоб, и губы чувствуют, что температура не в норме. После прощания за воспитательницей закрылась дверь, а Арсений вздохнул, вглядываясь в детское круглое личико в своих ладонях. Тот, смотря прямо в глаза, беззастенчиво шмыгнул носом с родинкой и засопел. — Тонь, третья болячка за сентябрь, — устало посмеиваясь, пробормотал родитель, — я учиться не успеваю между твоими больничными… На его реплику ребёнок плевал, вылазя из кольца обнимающих рук на скамью. Среди детских цветастых шкафчиков он искал свой желтый с наклейкой винограда. За спиной Арсения раздался стук дверцы, и рядом на скамью лёг заяц-уродец вместо нужных сейчас курточки и штанов, а сам Антон вновь залез к папе, пригреваясь к тёплому боку. По-хорошему, надо было предупредить маму, пока они совсем об этом не позабыли, но одевание на улицу займёт немерено времени. Ещё утром Арсений укладывал одёжку в ящичек, сейчас его встретила горка скомканных вещей. Оттуда он вытащил красную кофту и светлые штанишки на резинке — всё равно обратную дорогу Антошка проведёт на руках. Ребёнок резво уползал от попыток папы накинуть одёжку не хуже дикого жеребёнка от лассо, одёргивал ногу от собранной в гармошку штанины и крепко цеплялся за дальний край скамьи, будто это краешек обрыва над ущельем. Арсений со своей мягкостью и терпением продолжал возиться, с каждой попыткой прибавляя слои ткани на маленьком изворотливом тельце. Для заболевшего тот был слишком энергичным и, почти одетый, скакал вокруг замершего родителя. От резвости Антошки, серости уголка неба из окошка и своего извечного — а два года с беременностью и ребёнком шли как в серьёзном тюремном заключении «один день за один год» — анабиозного состояния начинала кружиться голова. Руки с переплетёнными пальцами в самом отдалённом варианте молитвенного жеста легли на колени, пустой взгляд замер поверх стены с красочным плакатом. Сам Арсений на фоне красочного детского уголка застыл мрачной тучей, он был уверен, что мешки под глазами идеально сочетались оттенком со свитером. Ребёнок носился вокруг, посчитав папу хорошим вариантом лазательного комплекса с горкой, подлезал под руки, карабкался за вязаную ткань, закидывал ноги, едва не оставляя родителя без головы, выскальзывал с колен и оббегал того, вновь начиная свой акробатический трюк. А Арсений очень старался не двигаться, надеясь, что отсутствие реакции хоть немного охладит этот заводной моторчик, но тот только набирал обороты скорости. В один момент, проморгавшись, папа ухватил ребёнка поперёк живота и вернулся к укутыванию в одежду, иначе домой они до вечера не попадут. На одно плечо повесил рюкзак, на другое закинул сына, держа за ноги, так и вышел с территории садика. Где-то по дороге домой среди луж за спиной Арсения раздался плеск — это многострадальный заяц принимал осенние ванны, пока владелец игрушки размахивал руками и звал зайца обратно. Арсений моментами раздумывал втихую избавиться от грязевого сборника, но последующего скандала не хотелось. Вот и сейчас, под вой Антошки, за облезлое ухо вытащил зверёныша и продолжил путь, оставляя за собой сырую дорожку.

***

Учёба на первом курсе шла вполне сносно. Даже с извечными больничными — учебный отдел закрывал на всё глаза, уже не ожидая от студентов справок — материал понимался, где-то выручали однокурсницы, знакомство с которыми, по канонам учебного заведения прошло на общей территории омежье-женского туалета. То вообще отдельное райское место: чистота-уют-цветочки на подоконнике перед огромным окном, ежедневное собрание и чуть ли не чаепитие на плиточном полу. Впервые зайдя туда, Арсений опешил — после зассанного школьного мужского туалета это больше походило на комнату отдыха и операционную в одном лице. Девушки за лёгким разговором вызнали про ситуацию молодого папаши, осыпав пустую голову сбежавшего Андрея Шастуна множеством ругательств. С улыбкой и сочувствием предложили свою помощь. Теперь в телефонной книжке Арсения хранились четыре новых номера: Ксюши, Риты, Лили и Вари с характерной припиской «ЭИФ-02-2» . И, вроде, пребывание в стенах университета стало веселей, разбавленное девушками с их заливистым смехом, вечными сплетнями, мировыми планами по завоеванию мальчиков или сессии. Они точно отличались от бывших одноклассниц, хотя бы тем, что с ними было желание контактировать. Матвиенко обзавидовался: в его физмате две с половиной омеги на весь курс, и те — в отношениях, а у зашуганного Арсения с каждой стороны света по девчонке стоит. К концу первого семестра они впятером организовали свой бизнес по написанию лабораторок и практик среди однокурсников, разделили между собой специализации по предметам и посчитали наиболее успешную цену для каждого типа работ, будущие экономисты всё-таки. И так Арсений со своими частыми выходами на больничный нашёл время на написания достаточно однотипных заданий по вышмату, а материал с пропущенных пар ему приносила Варя, живущая на три остановки ближе к вузу. Прелестным образом складывались условия: все пятеро учились на бюджете, и дома имели компьютеры — у Арсения тот появился после переформирования отцовского инженерного бюро, и Попову выделили ПК на домашнее пользование — значит, все вместе они могли переписываться в «аське». Свои задания тоже поделили внутри коллектива, обмениваясь предметами. Там вышла сложная схема, но отработанная за пару месяцев до жизнеспособного состояния: Ксюша и Арсений решали вышмат всем, Рита штамповала эссе и таблицы по истории-психологии, Варя объясняла введение в экономику, а Лиля мучила иностранный язык на пару с Ритой. И в некотором сумбуре они уравнивали количество сданных заданий по всем предметам. Пока другие объединения студентов — кто-то парами-тройками школьных друзей поступал на одно направление — выходили по эффективности в ноль, эта «коалиция» разворачивала свою обширную деятельность. Студенты, конечно, люди бедные, но количество прибыли с написания чужих работ — подсчитанное, естественно, в электронной таблице общей коалиционной бухгалтерии (считать: общая тетрадка в клеточку, чтоб не забыть, кто кому должен) — завидно покрывало обычные карманные расходы каждого, те же поездки с пересадками туда-обратно каждый учебный день чего стоили… Своих стипендии и карманных, выделяемых родителями под конкретные статьи расходов, вместе с новыми пунктами доходов теперь хватало на желанные покупки. И где-то на моменте выбора между новым плюшевым зайцем и конструктором посреди детского отдела Арсений понял, что упустил какую-то часть своей подростковой жизни. Потому что знал, Рита купила на деньги с эссе помаду, а Варя — сумочку. У самого же как-то и не возникло мысли о новой одежде или диске с игрой. Возникло только желание порадовать ребёнка. Так и прижилась в сознании избитое «Счастливые дети — счастливые родители». — И представляешь?! — радостно воскликнул Арсений, покрепче перехватывая обездвиженного дутым комбинезоном сына, пока Матвиенко куксился от нового снегопада с сугробом на немного отросших лохматых волосах. — Я, убитый-уставший, сижу только на шестом вопросе к экзамену, а их там, на минуточку, пятьдесят! Жду, что завтра меня в пух и прах разнесёт Ханин. И тут мне Варя, она же со старостой на короткой ноге, звонит со своим: «Ты кому молился? Сергей Владимирович тебе, — единственному! — с курса экзамен автоматом закрыл! Да ещё и на четвёрку». А я в шоке… — А чё, прям такой изверг? — У него на пересдачу треть курса идёт, ещё бы. У нас столько из-за него ребят со стипендии сразу слетело, а мне четвёрку… — А-а, закадрил деда? — ехидно поржал друг, перенимая Антошку из уставших родительских рук. — Ох, надеюсь, — хвастливо подтвердил парень, а рукой как кокетка, накрутил на палец несуществующие локоны — существующие же, недавно подрезанные, прятались под шапкой с помпоном, — он у нас ещё три предмета вести будет в следующих семестрах. — Угу, и я тоже деда одного закадрил, — кисло сощурился армянин, — он меня всё в коридорах ловит, а я же вообще не с его направления… Вот уж не знаю, совсем у него, что ли, нюх отпал, раз меня за омежку принимает. А пацаны-то ржут как не в себя, и ни одна скотина этому Санта-Клаусу не сказала, что я — не его поля ягодка. — А сам чего не объяснишь? — никаких усилий не хватало, чтоб упрятать улыбку. — А он не слушает! Всё «милок» да «красавец»… Пень глухой. Первая зимняя сессия и правда прошла легче ожидаемого, утвердив деятельность коалиции как «успешно». Мать с отцом особо не лезли в дела обучения, разве что не оставили извечных вопросов о готовности к зачётам и экзаменам. Отец, вроде, подостыл со своей навязчивой мечтой физмата. И дышать стало легче.

***

Арсений очень скучал по временам, когда каждое его слово не оспаривал очень самостоятельный, едва выросший из подгузников Антон. Он ещё задницу подтирать толком не умел, а с его мнением нужно считаться. Иначе истерика. «В садик не хочу, из садика уходить не хочу, суп не буду, домой с прогулки не пойду, игрушки не уберу, одеваться не буду, ложиться спать не хочу, просыпаться рано не хочу, штаны не подтяну, зубы чистить не дам, в угол не пойду…» А у Арсения от частого закатывания уже болели глаза. Любая его обычная фраза моментально переворачивалась взбалмошным трёхлетним ребёнком. Осознав своё собственное «я», Антон больше не хотел возвращаться к слепому согласию. Теперь он вдобавок к крику ещё и убежать мог, не пропахав носом пол. И упрыгать, и уехать на трёхколёсном велосипеде. Ежедневный протест: программа максимум с утра до вечера. Арсений только поджимал губы, держась из последних сил от всем давно известных фраз родителей и криков на ребёнка. И отцу своему запрещал ругать внука, потому что «вот будут у тебя дети, сам как хочешь и воспитаешь» его реальность. Уговоры, мягкие слова и обоснование своих слов действовали настолько слабо в сравнении с простым переключением детского внимания. Но и то, правда, получалось, если за собственным визгом Антон слышал родителя. После насыщенного дня в младшей группе сада Антона не многое удерживало от того, чтобы устроить сцену посреди улицы. — Тош, пойдём, чего остановился? — держа подросшего сына за ручку и не сгибаясь в три погибели, обернулся Арсений. — Я печенье купил, пойдём домой чай пить. — Нет! Не пойду! — всё ещё не оборачиваясь на родителя, нахохлился мальчик. Арсений проследил взглядом, что же привлекло внимание ребёнка: маленькая облезлая пятнистая кошка у пластиковой тарелки на бетонной плите перед забором. — И печенье не хочу! — А что хочешь? То, что у кошечки? — Арсений забрал его сразу после полдника. — Но ты ведь не голодный… — не говоря уже о том, что рыбьи потроха или что там ещё поварихи могли подложить местной кошке не совсем подходило для еды. За арсеньевым спокойным голосом прятался начинающийся нервный тик, глаз так и готовился дергаться. — Отпусти! — вырываясь из большой ладони, промычал Антон. Рядом дорога, гаражи и шиномонтаж — особо ретивого ребёнка отпускать не хотелось… — Куда, к кошке? Она блохастая и, возможно, больная. Нет, Антон. — Пусти! — сын крутился как юла, пытаясь ещё и руку родителю выкрутить, а после неудачных попыток вцепился маленькими молочными зубами в основание ладони. Арсений резко втянул воздух через сжатые челюсти, но ребёнка не отпустил. Вопрос выдержки: кто дольше сможет сжимать пальцы или зубы. Руку жгло, но Арсений схватил пацана и поднял за шкирку, как котёнка — благо детская куртка была на такое рассчитана. Свою пострадавшую конечность с фиолетого-красным слепком мелких зубов потряс на прохладном воздухе и спрятал в карман. Вой ребёнка, которому не дали объесть дворовую кошку, эхом разносился по кирпичным дворам, пока Арсений так и нёс сына за шиворот, зато в таком положении продолжить вырываться тот не мог… Дома, с небольшими перерывами на обиженную тишину, крики продолжились. Снять с себя тёплую одежду Антон не дал, забился в угол прихожей и красными сырыми глазами прожигал папу, моментами проходящего из комнаты на кухню. Арсений, возможно, был близок к дзену и фоновый шум уже не мешал всё-таки выпить чай с принесённым печеньем. Лишний раз трогать ребёнка не стал, а-то ему и голос сорвать не далеко. Пусть проорётся, пока Арсений занимается своими делами. И где-то на середине решения задания с практики вышмата в квартире стало совсем тихо. Папа встрепенулся, удивляясь такому странному звуку как «тишина». В прихожей его ждал сползший на пол сопливый комок. Куртка, расстегнутая только сверху, и развязанные, но не снятые ботиночки дополняли картину борьбы с одеждой. Антон сопел, устало опустив голову на плечо, все силы ушли на истерику. — Всё, зайчик? — мягко спросил папа, приседая на корточки перед ребёнком. Тот кивнул, дрыгая ногой в ботинке. Арсений стянул обувь и поставил на полку, запревшего сына выпутал из куртки-злодейки. — Теперь обнимемся? — Да, — пролепетал Антошка, обвивая шею сидящего папы и щекой упираясь в тёмную макушку. В ношении потяжелевшего за пару лет ребёнка Арсений поднатаскался… Так и повиснув на родителе не хуже обезьянки, Антон совершил небольшое путешествие на кухню за съестным, а после в комнату. Арсений вернулся к домашке с дополнением в виде сына на коленях и крошках печенья в складках домашней одёжки.

***

В выборе между целым днём бесполезных пар и детским утренником Арсений делал очевидное. Тем более, это прелестный случай вытащить ещё и Серёжку-прогульщика на родительский сбор. К празднику начала лета наравне с билетами к сессии Арсений учил с сыном стихи и в последнюю ночь из подручных материалов лепил хоть что-то похожее на костюм полевой ягоды — большое спасибо, конечно, он хотел сказать оригинальным постановщикам сценки из перемешанных сказок, чтобы всем детям хватило ролей. Были на утреннике разные персонажи: солнышко в пышном жёлтом платье, лисичка с хвостом-мишурой, медведь с ушастым ободком, зайчик в точно покупном полном костюме, фея (её родители поставили воспитательниц перед фактом, что дочь не может быть просто «какой-то девочкой с корзинкой») с таким же пышным, как у солнышка, платьем, розовыми крыльями и пластмассовой волшебной палочкой, другие мелкие лесные зверушки и три фрукта. Антошка-клубничный-куст в компании Вовки-яблока и Сони-черники хороводом с Викой-солнышком ходили на заднем фоне, пока фея вела сюжет со зверьми. Вчерашние труды Арсений оценил: собственная красная шапка с пришитыми чёрными бусинами и зелёный черенок, вырезанный из старой футболки, большие листики-погоны на плечах из той же футболки смотрелись вполне неплохо. Он обязательно распечатает фотки с этого утренника. Спрос с детей был небольшой — только единицы не запутались в своих стишках. Команда подбадривания из родителей и воспитателей всеми доступными визуально-звуковыми средствами пытались подсказать продолжение строчек, чтобы праздник не превратился в общую истерику. На моменте выступления Антошки тот во все глаза смотрел на Арсения, будто текст был на лице написан (даже если он букв не знал). Парень кивал, улыбался и старался не отводить взгляд, чтоб, не дай бог, не сбить сына с темпа повествования двух четверостиший. И после новой волны хлопков зрителей к своей нарядной команде Антон возвращаться не захотел, так и устроился у родителя на первом ряду низких стульчиков. — Молодец, хорошо выступил, — целуя в щеку сына-ягоду, похвалил Арсений. — Точно не пойдешь на общий хоровод? — Нет, — твёрдо заявил ребёнок, устраиваясь на папиных коленях поудобнее. Из здания детского сада разноцветная толпа вышла на свежий тёплый воздух. Те родители, которые брали отгул на весь день, забирали детей сразу домой. Антон в полупустой младшей группе тоже не захотел сидеть до вечера и упросил папу и Серёжу-пирожу наведаться в парк. Переодетый в джинсовый комбинезон и футболку с принтом машинок, с рожком клубничного мороженого в руке счастливый Антон ходил кругами около медленных взрослых с их разговорами. — На сколько уезжаешь? — замялся Арсений посреди тропинки в малолюдной части парка. — Переезжаю… Да сам не ожидал, но ты знаешь моих предков. Отчима как только в питерский филиал позвали, так он нам всем вещи начал собирать. — Так ты сам хочешь в Питер? — Меня здесь ничего, кроме вас, Шастунов, не держит особо, — потрепал по кудрям подбежавшего пацана. — В вуз другой переведусь и компашку там найду… — Ну, не навсегда ж мы расстаёмся… — отвёл погрустневшие глаза вниз Арсений. — Я как-то, правда, не помню времени без тебя. — Брось, доучишься, может, и сам из Омска уедешь. И вот мы в Питере или Москве снова гулять будем. — Работать мы будем и пару раз в год пить вместе, — развеял облачные замки парень с появившейся улыбкой. — И я буду, как настоящий друг папы, спрашивать Антоху, не бегают ли за ним невесты. — Или женихи, — добавил Арсений, — мы ещё на анализы по вторичным признакам не ходили… — А ты что, не чуешь? — нахмурился друг, подзывая Антошку ближе. — Я ещё на утреннике унюхал, — подхваченный за подмышки мальчик продолжил есть мороженное, пока Серёжа для собственной уверенности в словах втянул воздух у детского загривка. — Да, точняк, мелкий — альфа. На, нюхни. Арсений подошёл поближе и сосредоточился запахе. Исключая ароматизаторы мороженого, шампуня, стирального порошка, он и правда отыскал тот лёгкий гормональный аромат альфы-недоросля. — Ого, точно. Я не заметил как-то даже, оно ж постепенно менялось. Блин, классно, — забирая из вытянутых рук армянина своё чадо, проговорил он. — Так вот, к теме, про женихов и! невест буду спрашивать. — Меня? — обратил, наконец, внимание на диалог взрослых. — Тебя, Тох, тебя. Чё, есть уже невеста на примете? — Серёж, отстань, ему три… — с упрёком посмеялся Арсений. — Зачем мне невеста? — и от ребёнка это звучало резонно. — Да, Серёнь, будь добр, объясни, как альфа альфе. — Ну, будет у тебя омега, поженитесь, жить вместе будете, детей заведёте… — Пап, а ты же омега? У тебя так было? — перебил туманные объяснения ребёнок. — Ну, не совсем… Видел же, что у меня, например, мужа нет? Не всегда так получается, как дядя Серёжа сказал. Но стремятся все к свадьбе, дому и детям. — Ну и зачем мне тогда невеста? У меня папа есть, — уверенно сказал Антон, глядя на Сергея. — Это, конечно, мило, но не совсем так работает, — пытался помягче объяснить сбитый с толку родитель. — Омегу ты себе будешь искать из тех, с кем вы одного возраста. Например, в школе или университете… — Я вырасту, и мы с тобой одного возраста будем. Тогда поженимся? — Арсений на умозаключение сына только похлопал глазами и, сдаваясь, развёл руками. — Не, Серый, сам выкручивайся, ты эту тему завёл… — Антон, давай честно. Когда ты вырастешь, Арсений, папка твой, то бишь, будет уже старым, — за что Серёже сразу прилетело по затылку, — Ай, ну, не только в этом дело. Смотри, папа и жених — это вообще два разных человека. Арсений навсегда останется твоим папой, а женихом будет кто-то другой. — А если у папы какой-то жених появится? Он не сможет быть папой! — взволнованно насторожился Антон, — Пусть тогда на мне женится! — Не женюсь, а выйду замуж, это, во-первых, — на автомате поправил Арсений. — Во-вторых, Антон, чтобы такие предложения делать, тебе придётся подрасти. — Насколько? — Ну, лет на пятнадцать. Это долго, — с Антоном в счёте они дошли только до пяти, вряд ли он подозревает о таких больших числах. — Ладно. Вырасту и ещё раз предложу. — Слушай, — тихо пробормотал Арсений на ухо другу, — это, конечно, мило, с одной стороны, а с другой — волнует его реакция, если у меня кто-то появится… — Не парься, дети все в этом возрасте такие. У них же любовь только к родителям и предложения о браке тоже к ним. Вот вырастет, и ищи-свищи его по дружкам и подружкам. А пока радуйся, что тебя кто-то так любит. — Так, а дети откуда берутся? — вбрасывает вопрос Антон, застав взрослых врасплох ещё раз. — Ну, когда… — начинает повествование Серёжа. — Не, Серый, замолчи, пока хуже не сделал. Антон, дети берутся из животика у папы-омеги или мамы. Ты вот из моего животика появился… — А Вовка сказал, что дети из письки берутся! — в шаге от истерики выдал мальчик. — Это Вовка из письки взялся, а ты из папиного животика, — посмеиваясь, настоятельно сказал Матвиенко. Антон понимающе и радостно кивнул. А Арсений уже представил, какие крики-сопли-слёзы ждут родителей Вовки-яблока, когда Антон с новой проверенной информацией вернётся в садик завтра.