Искры нежности в лесной глуши

Над Гандхарвой, затмевая солнце, стремительно собираются тяжелые тёмные тучи, отменяя все планы лесных стражей. Тигнари, немного разочарованный отменившимся походом, все-таки облегченно вздыхает, раздав последние указания дозорным, и потягивается, уже продумав, чем будет заниматься до конца дня в свой неожиданный выходной. Первые капли дождя приземляются ему на макушку, порыв теплого ветра приносит с собой запах грозы, и фенек, фыркнув, заходит в свою хижину. Он усаживается за стол, достает старую карту и другую, новую, которую сегодня утром принесли разведчики. На губах расцветает улыбка, когда он сравнивает их и замечает, что зон Увядания не осталось вовсе. Для Тигнари, как для лесного стража, это бальзам на душу: в лесу становится чуточку безопаснее и, наконец, можно будет охватить исследованиями еще большую территорию. Раздумывая над тем, кого из подручных отправить в экспедицию через пару дней, он вспоминает о Коллеи. Его юная ученица после излечения стала ловчее: пропала та забавная детская неуклюжесть, что была её главной проблемой, и из-за которой она так сильно переживала. И теперь Тигнари не мог постоянно оставлять её в лагере, аргументируя это нестабильным состоянием здоровья и нуждой в постоянном присмотре. Но и отпускать свою воспитанницу в опасные для жизни участки леса ему все равно не хотелось. Единственным рычагом давления оставался гранит науки, который Коллеи упорно грызла, грозя вот-вот сломать себе зубы — стандарты Академии все ещё были заоблачно высокими. И, пусть теперь она здорова, знаний ей это не прибавило. Нари со вздохом обращает взгляд на забытые ею же учебники, аккуратной стопкой лежащие на краю его стола. Лесной страж устало улыбается и мысленно поминает генерала Махаматру недобрым словом. Вот надо было Сайно подкинуть ему этих родительских хлопот? Будто до этого их было мало. Потянувшись, фенек подходит к полке с книгами, уже приметив знакомую обложку, как вдруг среди звука капель раздается уверенный стук в дверь. Принести в такое время и погоду могло только некоторых персон: собственно, Коллеи, которая наконец заметила пропажу учебников; Сайно, потому что он всегда приходит неожиданно; бедолага-почтальон, что разносит письма даже в снег и морозы или… Он открывает дверь. Ну конечно. Кавех. Золотое бедствие его жизни, сама непредсказуемость и воплощение хаоса, которое одним своим появлением переворачивает все с ног на голову. Конечно, не специально. И разумеется, злиться на него за это невозможно. — Привет. Прости, что так внезапно, — Кавех смотрит на него сверху вниз, но в этих глазах столько раскаяния, что он кажется невинным крошечным крольчонком. — Можно войти? Тигнари устало вздыхает и молча указывает на проход на кухню. Кавех тихо его благодарит, а фенек провожает его взглядом, оценивая состояние: одежда промокшая, но архитектор не дрожит и каких-то внешних повреждений тоже нет — уже можно считать успехом. А еще от него немного пахнет вином. Только по одному этому запаху уже можно понять, о чем (вернее, о ком) пойдет разговор, и Нари это заранее не нравится. — Как у тебя дела? О, Кавех никогда не начинает сразу. Несмотря на свою громкость, Свет Кшахревара воспитан и тактичен, а о его добродетели можно написать сотни поучительных историй и сказок. Жаль только, что исключительным джентльменом он остается ровно до первого выпитого бокала. Возможно, сегодня его слегка отрезвил холодный дождь вкупе со свежим воздухом, поэтому, конечно, он пока еще старается держать себя в руках. Тигнари же вздыхает и лезет в ближайший ящик за покрывалом. — Лес идет на поправку, — дежурно отвечает ученый, рассматривая стопку одеял и выискивая нужное. — Хотя в последнее время климат неустойчивый и некоторые из наших биологов переживают, что это негативно повлияет на экосистему всего леса. Чрезмерная влажность никогда до добра не доводила, — он передает одеяло Кавеху, который успел приютиться за кухонным столом. — Разденься и накинь. Архитектор без лишних слов и какого-либо смущения стягивает с себя мокрую рубашку. Разумеется, он не стесняется — лесной страж, за время их долгой дружбы, видел его в самых разных состояниях. Ну и еще довольно часто оказывал ему медпомощь. Неважно. Нари наблюдает за ним взглядом врача, к которому один и тот же пациент попадает по несколько раз на дню: Кавех — удивительный магнит для всяких неприятностей, а Тигнари, будучи выпускником Амурты, никогда не отказывает в помощи в обработке ран — при всей своей хозяйственности, нормально заботиться о своем здоровье архитектор не умел. В разное время Кавех срывался с обрывов, случайно забредал в зоны Увядания, раздражал укрытия разнообразных хищников, попадал в реки к спинокрокам, засыпал возле гнезда плесенников или прудом с ядовитыми лягушками — чего он только НЕ делал. Нари, кажется, понадобилось около двух лет, чтобы убедить его не плестись через лес на своих ногах, а спокойно справляться на лодке со знающими людьми и находить в попутчики возвращающихся на базу лесных стражей или странствующих торговцев. Может, он тоже болен чем-то вроде элеазара? Кавех закутывается в мягкое одеяло, произносит слова благодарности, а Тигнари забирает его рубашку с накидкой и уходит в соседнюю комнату к сушилке. Вернувшись, он как ни в чем не бывало продолжает монолог и разворачивается к кухонным ящикам. — Приходится тщательно следить за внутренними помещениями: при такой влажности в некоторых домах уже объявилась плесень. И, совсем некстати пара особо упрямых мудрецов из Академии настаивают на отправку второкурсников на стажировку в Гандхарву. Я говорил, что этим студентам такое рано и лучше выбрать место поспокойнее, но… Если бы это сработало, я бы не рассказывал сейчас об этом. Их не волнует даже то, что студентов будет попросту негде разместить, — устало вздохнув, ученый бросает взгляд на внимающего Кавеха. Тот выглядит напряженным, ожидающим. Как бы ни хотелось, но приходится принимать свою судьбу извечного слушателя. — Как думаешь, этот вопрос получится уладить через Секретаря? Бомба замедленного действия наконец срабатывает, и Кавех пренебрежительно хмыкает, всем своим видом демонстрируя: «Я с ним говорить не собираюсь больше никогда. И вообще понятия не имею, о ком ты говоришь.» — Что он опять натворил? — спрашивает фенек, стараясь не звучать уж слишком обреченно, и ставит перед другом бутыль вина и чашку. Кавех, разумеется, наливает себе сам, и тут же выпивает до дна. — Невероятный, просто потрясающий наглец и хам! — опустошенная чашка звонко стукается о стол, и Нари прижимает уши, спасая свой слух. — Я думал, мы уладили с ним все в прошлый раз, но, архонтами клянусь, он специально выводит меня из себя! Видел бы ты, что он вчера притащил… Фенек погружается в свои мысли, наблюдая за тем, как Кавех опрокидывает в себя чарку за чаркой, стремительно пьянея и становясь все громче и громче. Аль-Хайтам был головной болью Кавеха, а вся его боль со временем становилась и болью Тигнари. И ведь сам по себе секретарь был не таким уж и плохим — даже Сайно испытывал к нему какую-никакую симпатию, а это о многом говорило. — …и тогда я сказал ему выбросить это безобразие. Но ты же знаешь, порой он ведет себя хуже барана — уперся, и все тут! «Мне нравится.» Да что он понимает в искусстве, когда такой ужас домой тащит?! Чем больше я смотрю на эту картину, тем сильнее мне хочется выбросить её в окно. А потом я увидел в углу ценник… Золотое правило посиделок со Светом Кшахревара: любой диалог сведется к обсуждению Аль-Хайтама. Даже если Кавех о нем поговорит и сам придет к новой теме, не стоит надеяться на чудо: рано или поздно все снова закрутится вокруг Хайтама. Тигнари искренне не понимал, в чем проблема этих двоих. Кавех в своих чувствах был абсолютно очевиден, а его сосед — еще очевиднее: чего только стоили его взгляды и улыбки, которые он бросал то украдкой, а то и вовсе открыто. Почему Аль-Хайтам медлит, и когда закончатся эти брачные пляски друг вокруг друга? Тигнари точно столкнет их лбами в следующий раз. — …в знак милосердия забрал этот кошмар у какого-нибудь бездомного. Слепого, без рук и без ног — потому что такую картину может нарисовать только такой «художник». Но оказалось, что он ходил на какую-то выставку безымянного художника и нашел там это непотребство. И будто страданий моих ему мало — попросил повесить её в его кабинете. Это же чистейший вандализм! Да как он только… Кавех взмахивает рукой, закатывая глаза — раздражение в нём плещется, как вино в его чашке. Красивый, думает Тигнари. Красота Кавеха была нежной и в то же время ослепительно яркой, настолько, что свет этот резал глаза. Прохожие, впервые увидев именитый Свет Кшахревара, почти всегда оборачивались, чтобы проводить его взглядом — это трудно было не заметить, особенно когда архитектор подчеркивал свою красоту уж больно откровенными нарядами. Коллеи, при всем том, что Кавех своей откровенностью и раскрепощенностью нередко ставил её в неловкое положение (да и, если честно, не только её — за создание неловких ситуаций Кавеху можно было выдать медаль), порой тоже посматривала на него украдкой. Становилось даже жаль, что под этой красивой оберткой скрывается такое беспокойное и на редкость шумное создание. Тигнари не раз думал о прекращении общения с ним, потому что он привносил в его жизнь слишком много хлопот… — Может, это я делаю что-то не так? Я ведь был его старшим в Академии, иначе от кого он мог нахвататься столько… Упрямства? Хотя в этой ситуации моей вины нет… не помню, чтобы я вел себя как молодой баран… …но было все-таки что-то очаровательное в этом комке хаоса и глупости. Стоит направить эту неуемную энергию в нужное русло, и внутренняя красота Кавеха засияет наравне с его внешним обаянием. Тигнари ощущает прилив какого-то теплого чувства — наверное, нежности. Что-то такое он чувствовал, когда привел в порядок зеленое безобразие, которое Сайно представил ему как Коллеи. Наблюдая за очередным всплеском вина в чужой чашке, он встает со своего места и совершает короткий рывок. Миг смазывается, движение выходит плавным. Только Архонтам известно, как давно он хотел это сделать. Губы Кавеха кислые от вина, а его язык пропитан горечью, но Тигнари это не волнует. Тишина. Блаженная тишина ватой забивается ему в уши, заглушая даже шум дождя снаружи. Чашка выпадает из чужих пальцев и катится по столу, разливая последние капли. Нари как можно дольше тянет поцелуй, чувствуя, как в воцарившемся спокойствии тонет его раздражение. Опешивший Кавех не сопротивляется, но и ответить не может, совсем не осознавая происходящее. Тигнари смотрит ему в глаза с мягким спокойствием, пальцами скользя вверх по шее. Когда с чужих губ срывается тихий полустон, он довольно улыбается. Да… то, что было нужно. Когда он отстраняется, то с большим интересом рассматривает Кавеха: по щекам растекся румянец, задев и уши, гранатовые глаза теперь блестят от влаги (или алкоголя?), а в сбитом дыхании и потупившемся взгляде легко угадывается смущение. «Ну ты и идиот, Аль-Хайтам. И чего ты до сих пор ждал? Это же так просто.» — Все хорошо? — Тигнари спрашивает осторожно, вкрадчиво, продолжая касаться кожи на шее. Боится спугнуть. — Я… наверное, да, — архитектору слова даются с трудом, смущение комом встает в горле. Фенек улыбается, вздыхая, отстраняется и тянет Кавеха за руку. — Тогда идем. Пусть и не сразу, но Кавех его слушается и покорно следует за ним, кротко притихнув. Он даже не замечает, как теплое одеяло мягко соскальзывает с плеч и остается одиноко лежать где-то в коридоре. Отходит он от состояния шока только когда Тигнари целует его во второй раз, и поцелуй этот медленно утягивает все мысли в вязкую трясину возбуждения. Выпитый накануне алкоголь становится маслом в разгорающемся огне. Он сам осторожно заваливается на кровать, сам позволяет Тигнари пристроиться между его ног и мелко дрожит от новой волны жара от соприкосновения их тел. На задворках сознания мелькает какая-то мысль, но он отмахивается от неё, продолжая пить этот сладкий поцелуй, пока не… — Нари, Нари, подожди, мы… Что происходит? Тигнари очень хочется ударить себя по лицу. Или Кавеха. Он пока не решил. — Когда у тебя был секс в последний раз? — прямо спрашивает лесной страж, и от его прямого взгляда Кавех смущается. — Думаю, что… Давно? После той ситуации с Алькасар-сараем я ни разу не… Кхм, вернее, я полагаю, что замечал намеки от некоторых людей, но после того, как временно перебрался жить к Аль-Хайтаму, то перестал об этом думать. А если я хоть раз переночую вне дома, то утром обязательно будет бардак, потому что этот непереносимый ид- Нари затыкает его прежде, чем он успевает снова разразиться потоком непрерывной брани. Ситуация выходила почти комичной: как-то во время ужина, когда все четверо друзей собрались вместе, Сайно отпустил шутку про недотрах Кавеха. Аль-Хайтам, впрочем, из-за своего недовольного лица, тоже получил аналогичный «диагноз». А лесной ученый, пусть и ругал Сайно за ужасную бестактность, мысленно был с ним согласен. Наполовину. В конце-концов, кому, как не выпускнику Амурты, лучше знать о пользе секса? Но, признаться, сейчас Тигнари действовал из эгоистичных побуждений — Кавеха необходимо было заткнуть. И, быть может, он успокоит его еще на пару дней. — Давай сейчас мы… — Нари медленно тянет за завязки своей домашней кофты и только тогда до Кавеха доходит, что он сам почти полностью раздет. Щеки обдает жаром, а плечи холодом. — не будем думать ни о чем и ни о ком за пределами этой комнаты? Тигнари выдыхает спокойно, когда Кавех неуверенно кивает. Сам архитектор неотрывно следит за открывающимися участками чужой кожи. Ох, это… — Давно у тебя этот шрам? Не помню, чтобы ты говорил о таком… Тигнари дергает ухом, сразу понимая, о чем его спрашивают. От неприятных воспоминаний его будто снова прошибает током, но он быстро успокаивается. Кавех снова уплывает от нужной темы. Непорядок. — Давно. Интересно? Можешь посмотреть поближе, — фенек тихо усмехается и почти ложится на Кавеха, когда тянется через него за флаконом с маслом. Он использует это масло для укладки хвоста, но какая разница? — Я могу… коснуться? То есть, если ты не против, то я бы хотел… Кавех сам не знает, почему так сильно смущен всей этой ситуацией. Наверное потому, что еще ни разу не видел Нари обнаженным. А вот он его — да. На месте шрама кожа рельефная и нежная. Кавех касается узора кончиками пальцев и задерживает дыхание от того, как Тигнари выгибается на нем. Внезапно накатывает огорчение, что он не взял с собой мольберт и краски — такого Тигнари он бы хотел зарисовать. Хотя… краски не подходят. Когда его пальцы доходят до конца одной из ветвей шрамов, он думает, что эту картину стоило бы нарисовать углем. — Кавех, — он не знает почему, но от этой интонации его сердце совершает кульбит. Лицо Тигнари снова оказывается перед ним и в груди что-то сжимается. Шумящий рой вопросов в голове отступает на задний план, когда Кавех запускает пальцы в волосы Нари и притягивает его к себе. Он ожидает, что инициативу отберут, он выжидает этого долгие несколько секунд. Но ничего не происходит. Он замечает успокаивающий взгляд напротив, и напряжение отпускает полностью — он словно тонет в дарованной свободе. Кавех краснеет сильнее, когда сам углубляет поцелуй, когда сам целует Нари, пока руки того — боже — гладят все его тело, заставляя предательски выгибаться. Шея, ключицы, грудь и живот — все это по очереди расцветает жарким огнем, как только по ним проходятся чужие руки. Кавех чувствует себя безнадежно очарованным этими нежными прикосновениями — как давно его тело, этот годами спящий тактильный монстр, не чувствовало ласки? Смущение отступает на задний план, он слышит короткое «поднимись» и без раздумий выполняет. Так хорошо, так спокойно, так… Кажется, с его губ срывается какое-то ругательство. Кавеха всего перетряхивает, когда смазанные маслом пальцы Тигнари обхватывают его член. Они всегда были такими длинными и тонкими? — Нари, — Кавех, сам того не ожидая, сипит. Мышцы его ног скручивает так, что, кажется, он кончит от одного-единственного движения пальцев, независимо от того, каким оно будет. — Пожалуйста, не… не трогай пока. Ученый тихо фыркает, губами прихватывает кожу на шее и осторожно ослабляет хватку на члене. Оставляет поцелуй на выступающей ключице и совсем-совсем тихо произносит: «Боюсь, легче тебе не станет еще какое-то время, потерпи». Кавех снова не улавливает смысла услышанных слов. Ровно до тех пор, пока сам же не стонет, шире раздвигая ноги. Смазанный палец без проблем проникает глубоко внутрь. Слишком глубоко. Тигнари второй рукой ласково гладит его по животу, шепчет что-то успокаивающее на ухо, но это совсем не помогает. Кавеху кажется, что в нем скопилось слишком много жара, который грозит вот-вот перевалить за край, подстегиваемый бесконечным потоком мыслей. У Нари всегда были такие пальцы? Почему, черт возьми, он никогда этого не замечал? Что ещё он умеет ими делать? И как давно… О. Боже. Сколько мужчин побывало в его постели, что он так в этом хорош? Почему все происходит именно сейчас? Почему Кавех потратил столько времени на жалобы на Хайтама, вместо того, чтобы насаживаться на эти чудесные пальцы? Чертов Аль-Хайтам, и тут успел ему все испортить. Кавех откровенно стонет, когда в него проталкивают второй палец, и нетерпеливо дергает бедрами. Если он сейчас сойдет с ума, то будет самым счастливым на свете безумцем. Но ему хочется больше и, видят Архонты, это совсем не его вина. — Нари, Нари, я… мм, ах… Я готов. Готов. Язык безбожно заплетается, будто он украдкой успел выпить еще пару бокалов вина. Тигнари хмурится и разводит пальцы в разные стороны, сгибая. Кавех кусает губы, сдерживая себя от протяжного воя. — Нет, пока еще рановато… Эти слова острым лезвием проходятся по сердцу. Кавеху больно почти физически, да так, что в глазах мутнеет от выступившей влаги. Он не выдержит. — Нари, пожалуйста. Голос надламывается. Фенек какое-то время смотрит на Кавеха безмолвно, а потом тихо вздыхает. — Ну что мне с тобой делать… Тигнари вытаскивает пальцы, а чистой рукой проходится по его щекам, убирая взмокшие волосы, а после касается губами лба. Сердце тонет в нахлынувшей нежности. Чужие руки скользят по дрожащим бедрам Кавеха, разводя их шире. Еще один поцелуй приходится между ключиц, а следующий Кавех уже не видит, но чувствует — там, где начинается уходящая вниз дорожка светлых волосков. Он уже не надеется дожить до утра. Он сжимает простыни, он выгибается, томясь в этом мучительном ожидании и сладком предвкушении. Плавится, как будто температура в комнате настолько возросла, что, кажется, он вот-вот загорится. Тигнари, прежде, чем толкнуться внутрь, тихо ему об этом сообщает. И именно сейчас карусель вопросов в голове дает сбой. — Подожди! Нари замирает, из-под туманной пелены возбуждения проступает недоумение. — А как же… А как же Сайно? Страж леса Авидья впадает в ступор. — Сайно что? — Ну, вы же… Он разве не…? — Серьезно, ты решил спросить об этом сейчас? — Разве ты не в отношениях с ним? — А ты — не с Аль-Хайтамом? — Да как ты! Тигнари снова затыкает ему рот. Стон Кавеха тонет в его ладони, когда он толкается внутрь. Жарко. Тесно. Кавех выгибается, благодарный тому, что легкая боль отрезвляет его, не позволяя кончить сразу же. Он встречается взглядом с глазами Тигнари и безмолвные секунды перед следующим толчком превращаются в вечность. Сердце пропускает несколько ударов, будто перепрыгивает через ступени. Нари убирает руку с его рта и… Отстраняется, полностью покидая тело Кавеха. В голову тут же лезет куча неприятных мыслей, но все они развеиваются после тихого: — Наверное, нам обоим будет легче, если ты перевернешься на живот. Кавех облегченно выдыхает, когда наконец удается спрятать пылающее лицо в подушке. Но он снова ошибся, когда предположил, что без зрительного контакта будет легче. Его разгоряченное тело не успевает остыть, чуткие руки Нари пробегаются по тонкой талии, гладят изгиб спины и опускаются на округлые ягодицы. Кавех готов сыпать проклятиями в сторону генетики лишь за то, что ему досталось такое чувствительное тело. Тигнари приникает к нему тесно, мнет руками упругие мышцы, скользя от ягодиц к бедрам и обратно. Кавех понимает, что Нари размазывает по ним теплое масло, и этого осознания хватает, чтобы начать задыхаться. Когда Тигнари снова входит в него, время перестает существовать. Сердце сбивается с ритма, спотыкается, лишая кислорода, а после снова набирает ритм, начиная пульсировать в такт чужому, словно природа сама создает эту гармонию. Их тела, уже неотделимые друг от друга, ощущают каждый изгиб и контур, будто память о каждом нежном прикосновении навсегда остается в их пылающих душах. Кавех стонет, пока Тигнари вжимает его лицом в подушку, пока невозможно длинные пальцы сжимают его тонкую талию, притягивая к себе ближе. Он чувствует себя фениксом на закате жизни, он пылает ярким пламенем, готовясь вот-вот осыпаться пеплом. В ушах селится белый шум, Кавех отрывает голову от подушки, чтобы вдохнуть раскаленного воздуха, но… Чужие зубы смыкаются где-то на загривке. Пальцы, которые точно еще не раз явятся ему во снах, резко скользят по его члену. От вырвавшегося стона и боли, опалившей горло, ему кажется, что он сорвал голос. В глазах темнеет, весь мир стирается. Он точно умирает в этот момент…

***

Эпилог.

У Нари лопнули барабанные перепонки, он останется глухим до конца своих дней. И больше никогда не будет трахать Кавеха. Счастливого финала не будет.