Растворённые

Очень трудно заставить себя говорить. Труднее — заставить себя молчать. Ещё труднее — заставить себя думать. Но самое трудное — это заставить себя чувствовать.

Чонгук не чувствует. Ничего. Обычное состояние по утрам, когда просыпаешься и не потягиваешься довольно или не вырубаешь злобно будильник и еле-еле стекаешь на пол. Чонгук просто просыпается. Просыпается ровно так же, как и всё остальное население планеты, встает, умывается, собирается, идет на работу. Он не чувствует. Лозунг «Долой эмоции!» рябит перед глазами где-то высоко в небе. На безоблачной серости красный баннер с черными печатными буквами выглядит уже столь привычно, что увидь Чонгук там однажды просто облако, он бы, вероятно, удивился. Хотя нет. Он бы не удивился. Он бы посмотрел в небо так же, как и смотрит каждый день по заданной установке, и отметил бы мысленно галочкой, что баннер убрали. А потом пошел бы на работу. Чонгук пресный. Никакой. Он такой же, как и любой другой человек в их городе, стране, мире, возможно, даже вселенной, но он не привык мыслить настолько масштабно. Он вообще никак не привык мыслить, потому что мысли — это корень зла. Возбудитель эмоций. Инфекции, как сказала бы по телевизору ровным голосом ни черта не приветливая телеведущая. В лицо прилетает флаер, и Чонгук снимает его с глаз легким движением руки, тут же вчитываясь в текст. Почувствовали проявление эмоций? Запишитесь на бесплатную вакцинацию по номеру: +82 2 318-21-16 Давайте вместе спасем мир от эмоций! Возможно, года четыре назад с его губ сорвался бы досадливый смешок. Чонгук часто представляет, что именно бы он испытал в той или иной ситуации. Правда, никогда не знает наверняка. Сложно представить эмоцию, когда ты даже не представляешь, что это такое. Еще Чонгук иногда размышляет. Иногда — потому что это тоже источник возбуждения эмоций, а Чонгуку пора на инъекцию, но он каждый раз откладывает этот поход на завтра, но завтра никогда не настает. Их мир застыл в бесконечном «сейчас», а Чонгук приспосабливается. Они все тут приспосабливаются. Вынужденно или нет, но живут как единый организм: утром встать, собраться, поесть, пойти на работу, вечером прийти, поесть, лечь спать. В таком сурковом графике нет места на размышления, но Чонгук их все равно находит украдкой. По дороге от дома до работы и наоборот. На коротком обеде, ночью перед сном. Думать о том, что такое мысли — необычно. Чонгук никогда не слышал голос в своей голове, а в последнее время его так много, что от него никуда не деться. Голос этот странный, тоже ровный, как у диктора на радиопередаче. Не повышается, не понижается. Наверное, такой же, как и голос самого Чонгука. Позже он делает вывод, что это и есть его внутренний голос. И задумывается. Невольно, правда, честно-честно. Глядит на капсулы с крошечными эмбрионами внутри — они плавают, скрюченные и похожие на фасолины, которые мама в детстве клала в салат. Только фасоль была всегда белая и гладкая, а эти — сморщенные и розовые, пуповина телефонным шнуром тянется ко дну капсулы, и сами зародыши болтаются в питательном растворе, как воздушные шарики в воздухе. Еще каких-то восемь месяцев, и они заорут, делая свой первый вздох в руках генетиков, а потом умолкнут уже навсегда, потому что совершенные дети не плачут даже в детстве. Совершенные дети не ждут выписки из роддома, не сосут молоко матери и не засыпают на руках под мерное баюканье. И ни одна женщина не страдает из-за таких сморщенных фасолин от гормонального сбоя, растяжек и лишнего веса. Потому что их не рождают. Их создают. А вот что такое рождение? Настоящее. Почему люди раньше предпочитали устаревший метод зачатия и вынашивания ребенка, а не современные, совершенные технологии? В детстве мама была другой. Чонгук помнит ее как-то смутно, через черно-белую пленку, сито, пропускающее исключительно воспоминания, но никак не эмоции. У нее были черные волосы, как ночное небо, только темнее, а позже — с проседью звезд на самом закате жизни. Большие, такие же черные глаза, всегда какие-то мягкие — не на ощупь. По ощущениям — как если провести пером по коже. Мягко. Она смотрела так же. Чонгук не видел такого взгляда ни у кого в своем окружении, а мама смотрела так всегда. У нее были тонкие смуглые руки, которыми она сильно стискивала Чонгука. Последний всегда издавал звуки, похожие на мышиный писк, а потом рычание гиен. Позже по телепрограмме, он узнает, что это смех от радости. А чего может быть радостного от того, что тебя сдавливают руками? Чонгук еще часто тыкал ей пальцем в ямочку на щеке, как будто ее промяли при рождении палкой. Это дефект такой, у многих бывает из-за раздвоения большой скуловой мышцы. Сейчас даже есть операции по удалению этих дефектов. Мама, кстати, никогда не тыкала в ответ, но всегда растягивала губы, чтобы ямочка выделялась сильнее. Кажется, ее дефект ей таковым не казался. Как и не казался Чонгуку тогда, в его воспоминаниях, в глубоком-глубоком детстве. Умные люди говорят, что воспоминания — тоже источник эмоций. Они порождают ностальгию, а потом сыплют кучу новых, незнакомых терминов, объясняя ностальгию на примерах, но эти примеры всегда содержат еще большее количество непонятных терминов. Ностальгия — это тоска по прошлому, говорят одни. Другие говорят, что это тоска по родине, третьи — радость и грусть, объединенные в одну эмоцию. Грусть, радость, тоска — Чонгук их не понимает. Зачем пытаться объяснить значение эмоции, которую они никогда не почувствуют? Чонгук не чувствует ностальгию. Не чувствует радость, тоску, грусть. Он просто помнит. У мамы в его воспоминаниях странное лицо: рот вечно растянут уголками в стороны. В улыбке — мысленно пишет это слово, вспоминая. Иногда ее плечи тряслись, а сама она издавала странные звуки, те самые, как у гиен, только мелодичнее. Тот самый смех. Папа вот был другим. Его брови были плотно прижаты к переносице, а во рту вечно была сигарета. Их сейчас не найти нигде, кстати. Говорят, тоже источник эмоций. Кайф, наслаждение, жажда, порой даже хуже: ломка. Но мама всегда улыбалась на папины насупленные брови и трепала Чонгука по макушке. — Чонгук-и, не злись на папу, ладно? Что значит «не злись»? Чонгук ставит размашистую подпись на бумаге, совсем не меняясь в лице. Он не помнит. Какую эмоцию он испытал, раз мама просила его злиться? Злость? А какая она? Чонгук не помнит. Он одновременно помнит всё и не помнит ничего. Будто самое важное вечно утекает сквозь пальцы. Оно плавает где-то на поверхности, кроется в улыбках, смехе, объятиях, поцелуях в лоб на ночь и между сдвинутыми к переносице бровями, но Чонгук никак не может это почувствовать, ощутить. Может только сухо вспомнить. Он почему-то всегда моргает, как будто воспоминание пронеслось перед ним наспех прокрученной кинолентой, короткометражным фильмом, музыкальным клипом на скорости 2х. Такое сейчас по телевизору не показывают. У особо вертких дома в пыльных, задвинутых в самый дальний угол коробках хранятся кассеты, диски и флешки — Чонгук даже помнит, как они выглядели. Не совсем понимает, почему так внимательно глядел всегда в телевизор, когда нарисованная девушка прижималась губами к раненому чудовищу, когда зеленое существо рвало цепи и седлало дракона ради человеческой девушки, когда этого самого дракона потом оплодотворил осел. Почему это вообще показывали по телевизору? Почему Чонгук продолжал смотреть? Чонгук силен в генетике, и оттого не понимает, как у дракона могли родиться дети от осла. Раньше это, кстати, звучало как оскорбление, а сейчас слово «аллегория» вошло в словарь неиспользуемых слов. «Метафора», «олицетворение», «эпитет» — все это источники эмоций, способы их передачи. Кажется, у них даже есть свалка под названием «Очаг безумия». На экскурсию туда можно попасть только после проверки у всех врачей и специалистов на предрасположенность к эмоциональности, чувственности. Мама бы туда не попала, потому что была настолько улыбчивой, что она, возможно, точно улыбнулась бы на одной из проверок. Однажды, правда, она все же перестала улыбаться. Многие люди одним днем просто перестали улыбаться. Просто забыли, что такое улыбка. И что такое слезы. И смех, и грусть, и радость. Они все забыли, и оно, наверное, к лучшему. Ученые твердят, что эмоции — источник всех человеческих бед. Испытывая зависть, неудовлетворенность, человек идет на убийство. От тоски вешает себя на петле веревки. От радости даже можно кого-то покалечить. Чонгук как раз вспоминает, как он сильно прыгал и улыбался, глядя на себя в зеркало, а потом случайно сбил локтем вазу с тумбочки. Это он тогда радовался, да? Самое опасное — любимая тема всех телеведущих — чувство — это любовь. Чувство — Чонгук проговаривает это слово, выводя его кончиком указательного пальца по столешнице. Кофе давно остыл. Чувство — это еще более продолжительная эмоция. Оно живет в человеке и толкает его на разного рода поступки, когда как эмоция умирает в моменте, стоит только очагу её возбуждения иссякнуть. Любовь — это не эмоция. Это чувство. Долгое и невероятно опасное, оттого именно с ним так активно борется государство последние шестнадцать лет. Любовь — Чонгук отпивает остывший кофе и катает его во рту кончиком языка скорее по какой-то старой, давно забытой привычке, но вкуса не ощущает — это что вообще такое? Что такое любовь? Она, наверное — запахивает плотнее пальто, мельком глянув на термометр — была у его родителей. Между мамой и папой. Чонгук на свет появился неправильно. Несовершенно. Он — плод любви, одно из самых опасных существ на планете. Самых подверженных инфекций под названием «эмоции», «чувства», «настроение» — еще более продолжительной и интенсивной эмоции. Такие, как он, вот-вот вымрут. Еще каких-то жалких лет восемьдесят, и мир станет совершенным. Без изъянов. Ученые продолжают утверждать, что плод любви склонен чувствовать себя неполноценным среди идеального общества, что детские воспоминания — самый тяжело излечимый симптом. Процент погибших во время операции по удалению детских воспоминаний упорно стремится к ста. Наверное, оттого их и делают только в крайних случаях, когда просто замораживать чувства, эмоции уже не получается. В руках снова флаер, и Чонгук щурит глаза, как от яркой ослепляющей лампочки. Черные буквы расплываются на обрывке красной, как тряпка у быка на корриде, бумажки. Возможно, поэтому весь мир так ломится в эти пункты вкалывания инъекций. Бросаются рогами прямо на шприц, готовые чуть ли не захрустеть ампулой в зубах. Ваши воспоминания причиняют боль? Вызывают радость? Тоску? Мысли? Запишитесь на инъекцию по номеру… Чонгуку давно пора сходить. Завтра обязательно запишется. Завтра — так говорила мама — понятие абстрактное. Ты можешь его отложить на любой срок, а можешь приблизить по щелчку пальцев. — Запомни, Чонгук, есть такие вещи, которые до завтра не подождут. А есть такие, которые своего «завтра» никогда и не должны дождаться. Голос ее при этом очень странный. Полный эмоций, наверное. Они ощущаются как тепло, как надеть зимой шерстяной носок на ногу. Позже ее голос стал совсем как у Чонгука — пресным. Никаким. Она больше не улыбалась, а отец не хмурился. Чонгук не помнит, чтобы его гладили по голове, чтобы укладывали по ночам в кровать и читали сказку. Он тогда, кажется, много плакал. У него все лицо было мокрое, Чонгук помнит как стягивало кожу щек, как болела потом голова. Все-таки грусть — очень вредная эмоция, от нее потом так плохо. Хорошо, что Чонгук ее не помнит. И хоть мама больше не улыбалась, а отец не хмурился, Чонгук помнит, что однажды застал ее слезы. Это было уже после того дня, когда их дом забыл, что такое улыбки — один Чонгук помнил и то недолго. Чонгук почему-то день первых и единственных слез матери помнит слишком хорошо. Помнит, что небо в тот день было особенно серым, а ветер особенно промозглым. Чонгук кутался в свою куртку и плакал навзрыд так сильно, что у него потом еще несколько дней болела голова. Что это была за эмоция? Мама тоже плакала. Она стояла над серым камнем, низко склонив голову, почти прижав подбородок к шее и сжав руками крошечную черную сумочку. Золото на ее пальце тускло отражало серые облака, а Чонгук стискивал в кулачках ее юбку и заглядывал в ровное лицо с двумя дорожками слез по щекам. Опять же, умные люди говорят, что это побочный эффект чувств, как хромота, если поврежденные сухожилия срастаются неправильно. Нога заживет, но никогда не станет прежней. На волосах, когда собираешь их резинкой, а потом распускаешь, остается излом, который не проходит, пока не помоешь голову. Но стоит собрать их снова, как излом снова появляется. Хотя Чонгук чаще сравнивает это с химической завивкой: рано или поздно, что бы ты ни делал с волосами, те распрямляются. Хотя сейчас никто химические завивки не делает — мама делала. Раньше. Раньше она и улыбалась, а потом и плакала на похоронах отца, но последнее — результат переставшей действовать химической завивки, хромота в давно зажившей ноге. Ученые объясняют это тем, что чувства влияют на тело в том числе, а мышечная память воспроизводит остатки эмоций в качестве реакции на знакомые возбудители. Так отец иногда вновь хмурился, когда Чонгук что-то ронял, а мама вот плакала на похоронах. Потом вытерла слезы и ровной поступью ушла с кладбища. И больше никогда не приходила. Еще мама никогда не снимала кольцо с пальца, даже когда все браки в стране признали недействительными, а потом и вовсе отменили их регистрацию. Отец вот снял. Он кинул его в слив унитаза и нажал на кнопку, а мама просто отпила свой чай и продолжила смотреть телевизор. Чонгук знает, что они оба были тяжело больны любовью, а это самое сложное для излечения чувство. Оно возвращается спустя года рецидивом и напоминает о себе каждый раз, сколько бы инъекций ты ни сделал. «Любовь толкает на убийства, она похотлива и избирательна. Все равны друг перед другом, но любовь упорно продолжает отметать одних и выбирать других. Так давайте сделаем наш мир идеальным, где ни один человек не будет унижен этим варварским чувством!», — Чонгук заучивает этот текст наизусть, смотря программу «Утро» каждый день. Кажется, раньше она называлась «Доброе утро». Он снова смотрит на крошечных детей в стеклянных капсулах и думает, что они в безопасности. Что им никогда не придется испытать муки любви. Что их детство не будет полно странных воспоминаний, где люди совершают нелогичные поступки, корчат лица, кривят губы, кричат — и все из-за эмоций. Они будут совершенными. «Как роботы, Чонгук», — шепчет знакомый голос далеким воспоминаниям в голове, и Чонгук отворачивается от капсул, снова принимаясь за работу. Он — несовершенен. В нем такая кладезь воспоминаний, что инспекции по эмоциям давно пора уже начать переживать. Он познал чувство родительской любви, заботы, знает, что такое дружба, любовь, ненависть, радость, грусть, тоска. Просто не помнит. Пока что. Просто Чонгук давно не делал инъекции. Просто Чонгук начинает заболевать. Но, пока его воспоминания остаются лишь воспоминаниями, пока таинственные эмоции остаются лишь словами на бумаге, в мыслях, все хорошо. Завтра он обязательно запишется на инъекцию. И все-таки… Чонгук опирается ладонями о раковину и склоняется над зеркалом. Увидел бы его сейчас инспектор по выявлению предрасположенности на эмоциональность, точно записал бы на инъекцию вне очереди. По мокрым и уже отросшим волосам стекает влага, падает каплями на белую керамику, скатывается к сливу. В запотевшем зеркале Чонгук видит два глаза, две брови, один нос, один рот, тридцать два зуба, если открыть последний, у него два уха, две ноздри и ряд ресниц на нижних и верхних веках. Стандартный набор стандартного человека. Он проводит рукой по щеке, чуть напрягая челюсть, чтобы ямочка выделилась. Указательный палец почти по инерции тыкает в ту, а потом скользит по линии челюсти, оглаживая подбородок, ведет по контуру губ, колется об острые пики и замирает на крошечной точечке под нижней. Родинка. Такие тоже сейчас удаляют, потому что и родинки, и цвет глаз, и волос, и черты лица — все вообще — источник, возбудитель. Бюро по разработке программы будущего уже как год обещает ввести новую операцию по совершенствованию. «Все плоды любви станут одинаковыми!» «Не будет больше соблазна!» «Давайте подарим нашим эмбрионам будущее, в котором они не будут чувствовать себя невыделяющимися!» А разве у эмбрионов вообще будет возможность что-то чувствовать? Чонгук вглядывается в свои глаза, рассматривая хитросплетения черных нитей поверх карей радужки. Однажды они станут однотонно карими. Однажды он все же запишется на операцию, и ему вылечат ямочки. Однажды ему слепят новое лицо, чтобы он не выделялся. Не соблазнял. Не искушал. Палец чуть сильнее давит на родинку, а после медленно опускается к раковине. — Она, знаешь, как мишень. Чтобы я всегда знал, куда тебя целовать, и никогда не промахивался. И все же, все же… Включает воду в кране, доставая из стаканчика щетку. Заглушает собственные мысли — у них, оказывается, есть жуткая привычка навязчиво и не вовремя вылезать. И прорываться сквозь любой шум. …что такое любовь?