Растворённые

Любовь — чувство, против которого мы бессильны, и благоразумие может помочь нам избежать его, но не победить.

Что такое любовь? Чонгук смотрит, как по воде проходит рябь от плюхнувшейся в нее капли с крана. Острые колени выглядывают из-под воды, и он их сверлит, сверлит взглядом, пробуривает, чтобы на коже вновь кровь, ссадины, раны до стиснутой между зубов губы, до шипения от жжения, от холодной перекиси, от мягких рук матери и жесткого пластыря прямо на этой коленке. То, что падать больно, Чонгук помнит. Мама всегда обрабатывала ему каждую ссадину и дула холодным воздухом, как будто бы это действительно помогало. Но Чонгук почему-то всегда успокаивался и переставал ронять слезы. А если он упадет сейчас, ему будет так же больно? Станет ли легче, если он свою рану заклеит пластырем? Можно ли заклеить пластырем мысли? Что такое любовь? Он снова промаргивается. Мотает головой, разбрасывает брызги — они холодными каплями стекают по позвоночнику, вызывая дрожь. Вода в ванной давно остыла. Пора вылезать. Снова задумался. Что же такое это ваша любовь? Чонгук хлопает дверцей шкафа, но та закрывается неплотно, будто нехотя, будто что-то мешает, застревает в щели, и Чонгук раскрывает ее обратно, чтобы выхватить взглядом старую коробку, куда мама любила складывать всякие безделушки. Странно, что ее не конфисковали. Надо бы выкинуть от греха подальше. Чонгук достает ее, отмахивается от взметнувшегося в воздух облака пыли, чихает, ставит на прикроватную тумбочку. Она тяжелая такая, увесистая. Не тумбочка — коробка: из потрепанного картона, что вот-вот рассыплется в руках, вся в скотче, грязи, будто пропитанная временем и эмоциями. На самом верху лежат фотографии, прикрытые распускающейся тряпкой, кажется, пеленкой. Мама вообще любила собирать воспоминания, хранить их как Плюшкин на каждой поверхности, но потом ситуация вынудила все собрать и спрятать. Чонгук помнит, как эти же фотографии стояли в рамках над телевизором, на прикроватной тумбочке, на полках, висели на стенах, а потом переехали вот сюда. Как детские игрушки, что отправляются на чердак, стоит ребенку вырасти. Мама не выросла, но на чердак отправила. Кольцо и эта коробка — все, что она сохранила после стирания эмоций. И зачем только? Зачем ей нужна была обрезанная пуповина Чонгука? Он смотрит сквозь полупрозрачный пакетик на почерневшую и иссохшую со временем кожу, на пожелтевшую бирку с едва читаемой надписью «Чон Чонгук. 01.09.1997 3:23» и безразлично откладывает его в сторону. Бред. Зачем хранить такое? Зачем ей нужен его первый срезанный локон волос? Молочный зуб? Его мать, вероятно, с ума сходила от любви к сыну, раз собирала его буквально по частям. Если бы Чонгуку оторвало руку, она бы и конечность его в эту коробку запихала? Дальше идут письма — от папы в основном — альбомы с детскими рисунками. Человечки с неправильными пропорциями, где ноги и руки часто — просто палки, а голова таких размеров вообще не должна держаться на плечах. Чонгук только по двум диагональным палочкам на лице над глазами понимает, что это, вероятно, отец. А по зубастой улыбке понимает — мама. Плачущий треугольник, красный такой, слезы его, ярко-синие, крепятся по цепочке друг к другу и спускаются до самого края листа, а глаза воспаленные, Чонгук даже прожилки карандашиком нарисовал. Красный плачущий треугольник. Солнышко, травка, колобок. Солнышко еще такое большое и желтое, прям как бумага, ютится в самом углу листа, и лучи идут через весь лист, пока не достигают горизонта. А потом снова человечек. Крошечный на этом огромном альбомном листе, тоже с зубастой улыбкой и почему-то держит за руку другого, такого же крошечного человека. Последний недоволен, но еще бы он был доволен, когда его квадратное тело держится на жалких тоненьких перпендикулярных палочках. А у первого еще волосы нарисованы хаотичными желтыми линиями. Будто Чонгук хотел нарисовать солнце, но передумал в пользу человечка. Маленького человечка. Он под пальцами шершавый и пачкает подушечки стирающимися крошками бумаги. — О боже, это что, я? — Закрой и убери обратно. — Да подожди! Я хочу сфотать, боже, это шедевр! — Не смотри. Захлопывает альбом и снова промаргивается. Каждый раз, когда перед глазами всплывают обрывки прошлого, они словно застревают песком в радужке, колют слизистую, и хочется шмыгнуть носом. Чонгук вытирает тыльной стороной ладони влагу с уголков глаз и жмурится, дожидаясь, когда боль пройдет. Надо бы выкинуть эту коробку. И записаться на инъекцию завтра. Со вздохом убирает обратно выцветшие снимки, не заботясь более о порядке, вздрагивает на шуршание. Не бумаги, а как будто пластика. Будто фантика от конфетки, попавшего под ноги. Опускает взгляд в пол. Суетливо оборачивается, будто у дома есть глаза и уши, прежде чем согнуться пополам и подцепить несчастный белый фантик кончиками пальцев. И перевернуть. — Чонгук! — Тэхён, совсем крошечный, бежит, путаясь в своих штанах, купленных на вырост, оттого и собирает пыль одеждой и почти уже пол носом. Запыхается, растягивая губы в улыбку до боли в щеках, и упирается в колени, тяжело дыша. — Фух, ща. Вглядывается в глупый рисунок на белой, порванной в уголке бумажке. Боксерская груша в виде сердца на палке — похожие стояли у них в школе, массивные, округлые, твердые и вонючие. От них всегда пахло чем-то кислым, протухшим — потом, как и в раздевалках. И бить по ним было больно даже в перчатках. Получив рикошет от такой в лицо, можно было вполне сломать себе нос. — Смотри, — протягивает ладошку и показывает, вскинув взгляд выше будто в поисках одобрения. — Мне бабушка купила. Будешь? — Что это? Смотрит на валяющегося в обмороке паренька, героя всех вкладышей, с неизменным черным ежиком на голове и изящным изгибом вечно блестящих глаз. Ноги в желтых ботинках, руки в красных печатках, а над головой хоровод из мультяшных звездочек. — Жвачка, — Тэхён еще и хмурится, покусывая губы. — Лавызка. Ты что, никогда такие не пробовал? Там вкладыши классные! — Мне нельзя жвачки. В левом верхнем углу привычным шрифтом красуется напечатанное «Любовь это…» и еще ниже продублированное на другом языке «Love is…» — А, — брови Тэхёна грустно опускаются, а тон голоса поникает, когда он сжимает жвачки в ладошке и прячет их за спину. — Ладно. — Покажи вкладыш. В нижнем левом углу точно такое же привычно печатное продолжение «…нокаут». «…a knockout». Теперь он знает, как будет «нокаут» по-английски. — О, — и вот снова в глазах ни тени грусти. — Сейчас, — тонкие детские пальцы суетливо разворачивают обертку, а жвачка отправляется в рот в тихим чавканьем. — Вот. — Любовь это?.. — Нокаут, — кивает с серьезным видом, чуть помахав вкладышем перед лицом. — Бери себе, — пихает в ладонь и нервными движениями поправляет волосы, заправляя свои солнечные лучи за уши. — Там разные бывают, а такая у меня уже есть. Поэтому пусть будет у тебя, ладно? В правом нижнем углу цифра: «32». Тридцать второй вкладыш. У Тэхёна, кажется, были все сто. — Я тебе потом еще принесу, ладно? — Ладно. Убирает вкладыш в коробку. Он шебуршит, проваливаясь куда-то глубже, между фотографиями и пакетиками с кусками маленького Чонгука. Коробка стукается о стенку шкафа и прячется за свисающей с вешалок одеждой. Завтра сожжет ее. Чонгук пялится в дверцу шкафа, в собственное отражение в зеркале. Оно у него пыльное, как эта коробка, грязное и в разводах. В отпечатках ладоней и лопаток, не стертых еще со времен его студенчества. В черных нитях на радужке пусто. Он сам это видит. Ни блеска, ни радости, ни грусти, и это хорошо. Это прекрасно потому, что больше Чонгук не хочет знать, что такое любовь. Потому что если любовь ощущается, как удар по голове их тяжелой, вонючей школьной грушей, то в ней просто не может быть ничего хорошего. Ничего хорошего нет и в солнце в уголке альбомного листа, и в яркой зубастой улыбке матери, и в черных диагональных палочках прямо над глазами отца. Нет ничего хорошего в карандашах и фломастерах, разрисовавших некогда чистый лист. Они яркие. Цветастые, а цвета вызывают эмоции. В их городе цвет есть разве что у баннеров, на постерах, на плакатах — те всегда ярко-красные с черным жирным шрифтом, отчего читать становится почти невозможно. Но тебе и не нужно читать, когда ты заучиваешь каждый слоган наизусть. Чонгук привычно смотрит на баннер в небе, а потом скользит взглядом по облакам. Солнце просвечивает сквозь плотные завихрения и едва ли ослепляет. Еще один возбудитель эмоций. Возможно, однажды ученые найдут способ выключить солнце и найти ему достойную замену. Пока их лишь хватило на то, чтобы затянуть небо серыми облаками и скрыть его от взгляда граждан, чтобы ни одна живая душа не могла порадоваться лучам и голубому небу. Все ради сохранения стабильности, Чонгук помнит. Их солнце теперь тоже на самом краю, будто медленно отворачивается от мира и жмется к краю листа, лучи не достигают и горизонта. Они врезаются в клубы напускного дыма и рассеиваются, доходя до земли едва согревающим теплом. Шестнадцать лет назад общество бы возмутилось, подняло бы митинг и ратовало бы за сохранение природы. Тэхён, наверное, был бы в первых рядах, не будь ему тогда девять лет. Как хорошо, что сейчас обществу все равно. Чонгук закрывает глаза, плотнее запахивая пальто, и вдыхает носом холодный воздух. Не весенний, не летний, не осенний. Скорее зимний, но и такого понятия теперь не существует. Не тогда, когда и эти слова были добавлены в словарь запрещенных. Как будто от этого времена года действительно бы пропали. Он не думает, что это глупо. Ему, на самом деле, все равно. Ему и должно быть все равно, и ни один школьник на земле теперь не ждет с замиранием сердца каникул, никто не отмечает Новый год и не готовится к Чусоку, предвкушающе потирая свое пузо. Люди пресные, серые и одинаковые. Дома высокие, как сплошной забор, и Чонгук иногда теряется среди одинаковых многоэтажек, пытаясь выискать свою. У них раньше другой дом был, он помнит. Маленький, старый, там даже запах был иной. Он ощущается в носу какой-то пылью, нагретой под палящими лучами солнца древесиной и свежеиспеченным хлебом. Кружевной тюль качался на ветру, и солнечные зайчики прыгали по паркету, а Чонгук зачем-то всегда пытался их поймать. Он много чего в детстве делал странного, и зайчики — это еще цветочки. Не в прямом смысле этого слова, конечно же, хотя Чонгук не помнит уже, ни как выглядят зайчики, ни как цветочки. Из их жизни, как губкой по запотевшему зеркалу, медленно, но верно стирают каждую особенность, ранее составлявшую их огромный и многогранный мир. Это как убрать из набора лего все детальки, оставить исключительно серые двойные и застроить ими весь мир, а человечков — только желтых, без волос, одежды и черной улыбки на лице. Можно оставить только глаза, и хорошо. Он и лего в детстве собирал. Огромная машина скорой помощи, подаренная папой на девятый день рождения, была раздавлена матерью на тринадцатый день рождения. Чонгук не уверен, что это было намеренно. Скорее всего ей было все равно. Он тогда залил соплями всю свою комнату, а потом пришел Тэхён. Тэхён вообще часто к нему приходил, брал за руку и зачем-то уводил. У него тоже был дом, но не такой большой, как у Чонгука. Еще более старый, и Тэхён выпячивал грудь, чуть повышая голос, когда рассказывал Чонгуку: — Это дед построил. Да, сам построил. Своими руками. Маленькая, почти избушка, и бабушка Тэхёна всегда шутила, что только курьих ножек и не хватает. Ее Чонгук тоже помнит, у нее были сухие и сморщенные ладони, как осенние листья, разве только не шуршали, и она обхватывала ими лицо Чонгука, звонко чмокала в лоб каждый раз и растягивала губы. Поцелуй этот, влажный, спускался липкой дрожью по позвоночнику, а Тэхён рядом складывал кожу лица гармошкой и отнекивался. Никаких поцелуев! Он потом поцелуй все равно получал, стирал его со лба ладонью и надувал полные щеки воздуха, когда тащил Чонгука за собой в свою крохотную комнату. — Я тебе покажу свою коллекцию. В его комнате тоже было мало света, как и сейчас на небе. А в пасмурные дни приходилось зажигать лампу, но Тэхён не хотел. — Она слишком желтая. Чонгук заходит домой и щелкает выключателем. Стряхивает за порогом с зонта капли, ставит его сушиться на пол. Коридор тянется вперед, рябит потрескивающей лампочкой в желто-зеленых оттенках, и Чонгук не сразу понимает, что это просто мушки. Переработал? Скидывает сумку на кровать, хватается за узел галстука. Возможно. У них нет понятия «отпуск», потому что отпуск — возбудитель. Все, чего могут ждать люди — возбудитель. Особенно то, чего люди могут не просто ждать, а жаждать. Странно, что вода все еще льется из крана, но рано или поздно ученые придумают, как заменить напитки и пищу, сводя все человеческие утехи к минимуму. Надо бы поменять лампочку — поднимает голову на потрескивание у потолка, прикрывает глаза на мигание. Вдруг рванет? Не рвануло. Скользит взглядом по холодильнику — там висит разве что календарик. Серый такой, и буковки белые, никаких тебе рисунков, ни пожеланий на день, только число, месяц и день. 24 сентября 2022 года. — Тэхён? Тот выходит из дома какой-то странный. Ни улыбки на губах, ни радости, шатается на ступеньках и хватается пальцами за перила до побеления. — Тэ? Глаза блестят, идут рябью, а потом эта рябь бежит влагой по щекам, а он сгибается пополам на крыльце и зажимает рот ладонью. Глухой крик тревожит ворона на дереве. — Что случилось? Пальцы скользят по плечам, впиваются в них, дрожащих, и Тэхён вскидывает голову, обхватывая эти самые руки своими ладонями. Слезы капают на воротник его футболки. — Бабушка умерла. Какая-то кислая горечь разливается во рту, и Чонгук машинально запивает ее водой. Ведет ладонью по груди и прослеживает ее движение взглядом. Там, внутри, что-то неприятно скребет, тянет, как будто туго завязанные резинкой волосы. Как будто тонкой иглой под вену — не больно, но неприятно. Хочется завернуть себя в плед и согреть, оттаять, убрать с себя это, вынуть иглу, снять резинку, а потом перед глазами снова темный взгляд, рябь на черной радужке, блеск слез среди осеннего кладбища на щеках, и игла вонзается сильнее. — У меня больше никого не осталось, — Тэхёна почти не слышно среди шелеста листьев. Он сам почти шелестит, шатаясь на ветру будто пьяный. Держится ладонями за ограду, заглядывает в лицо напротив и срывает со своих ресниц слезы. — У тебя есть я. Чонгук даже не помнит, как дошел до своей комнаты. Дошатался до нее как пьяный, прижимая ладонь к глазам, будто от этого мутная картинка полного слез взгляда Тэхёна рассеется наконец. Не рассеивается, а кислый привкус во рту усиливается, тянущее и колющее ощущение в груди тоже. Не помнит, как доставал коробку, смаргивая редкие слезинки с глаз, и рылся в ней, сам не зная в поисках чего. Пуповины? Нет. Она летит в своем пакетике на середину кровати, зуб стукается о пол, волосы разлетаются по воздуху, а руки почему-то дрожат, когда достают потрепанный серый — Чонгук еще тогда знал, какие цвета стоит выбирать — блокнотик. Раскрывает на первой же странице и выдыхает. «Любовь — это когда кто-то заставляет учащенно биться твое сердце». Тэхён заглядывает во вкладыш, и его солнечный затылок мельтешит перед лицом, пока тот вчитывается. — И это твоя любимая? — отстраняется и вопросительно выгибает бровь. — Почему? — Не любимая. Просто правдивая. — М, — кивает, все еще разглядывая лицо Чонгука. Улыбается уголками губ, непонятно так, будто задумал что-то, а потом льнет ближе, ведет ладонями по груди и шепчет совсем тихо. — И кто у тебя этот кто-то? Шелест страниц, и Чонгук выравнивает дыхание, оставив дрожь в пальцах позади. Вырывается вперед, скачет по страницам. «Любовь — это вместо того, чтобы крикнуть, сосчитать до десяти». — Господи, ты меня так бесишь, что я не могу на тебя злиться.

«Любовь — это две трубочки в одном стакане».

— Ты только слюни туда не напускай!

«Любовь — это приобщать его к здоровой пище».

— Да боже, съешь ты эту фасоль, полезно же, дурак!

«Любовь — это расчесать ей волосы».

— Ну не дергайся ты, я осторожно!

«Любовь — это чувствовать себя парочкой детей». — Да ладно тебе, не сломается. Эта качель еще меня переживет! Захлопывает. Откладывает. Трет ладонями лицо. Оно уже сухое, те две-три слезинки давно высохли, стянули кожу солью и пощекотали сердце неприятной дрожью. И все. Больше ничего. Чонгук сверлит блокнот взглядом и качает головой. Все в порядке. Он не заболел. Чувств нет. Не обязательно сейчас записываться на инъекцию. Завтра запишется. Обязательно завтра запишется, сожжет коробку, все вкладыши и снимет календарик с холодильника. Зачем ему вообще знать, какое сегодня число? Смысл есть только во времени, чтобы вовремя приходить на работу, вовремя вставать, вовремя ложиться. Уходить вовремя, кстати, не обязательно. Хотя вряд ли вас поощрят за внеурочные. Никаких поощрений, ничего, что могло бы возбудить в человеке соревновательный дух. Ничего, что могло было толкнуть его на эмоции. Чонгук не знал, что календарики так умеют. Он щелкает колпачком ручки в такт секундной стрелке часов и режет взглядом муху на стене. В кабинете пахнет спиртом и немного формалином. Видимо, недавно экспериментальных эмбрионов завозили. Новая усовершенствованная партия как раз вот-вот должна была войти в производство. Еще пара штрихов, и плоды любви можно будет истребить. Чонгук знает, что рано или поздно умрет. Не от старости, ее в их поколении не дожидаются уже — растворяются, пропадают, исчезают раньше. Их стирают, как простой карандаш с тетрадного листочка ластиком, как мел с доски тряпочкой. Как пыль со старой коробки в шкафу. Их много, кто вот так пропал. Чонгук не запоминает имена, но запоминает просто. Просто в лицо, они же пока еще у всех неодинаковые. Парень из соседнего кабинета за неделю до исчезновения как-то раз улыбнулся Чонгуку, а тот прошел мимо, не изменив выражение лица. Потому что в их мире люди не улыбаются. А те, кто улыбаются, идут на инъекцию. А те, кто на нее не идут, пропадают. Просто вот по щелчку пальцев. Щелк — и как и не было вовсе. В одно время даже были целые репортажи о болезни, которую не заглушить никаким инъекциями. Она пробивалась вопреки, сводила с ума, люди шли против системы, а потом их прилюдно стирали. Стоял человек на улице — и пропал, только дымное облачко поднимается к серому небу. Чонгук понятия не имеет, как, но точно помнит, что тогда просто выключил телевизор и проговорил слово «любовь». Самая страшная из всех болезней. Та самая, что отправляет в нокаут и вынуждает грустить до боли в сердце. Чонгук ведь поэтому укол почувствовал? Поэтому потом лицо стянуло солью, а руки охватило дрожью? Это последствия переставшей действовать химической завивки? Хромота в ноге? Слезы матери над могилой отца? Что это? Он машинально касается кончиков волос, откидываясь на спинку стула. Прямые. Никогда другими и не были. Прямые, жесткие, ни разу даже не испытывавшие на себе последствий химической завивки. Что такое любовь и почему ее так воспевали в прошлом, если от нее колет сердце? Оно должно еще стучать быстрее, если верить вкладышам, а Чонгук точно знает, что учащенное сердцебиение — симптом тахикардии. Тоже болезнь, ничего хорошего. А вот у него стук сердца ровный, как и тот, что в дверь. Тук-тук-тук, и Чонгук, отняв ладонь от груди, прокашливается и отвечает тихое: — Войдите. Дверь приоткрывается. Золотистая макушка заглядывает внутрь. Чонгук думает, что он может отложить свою инъекцию даже не на завтра, а на пару дней, пока сканирует взглядом лицо Тэхёна. На это им всегда отводится не больше пары секунд. Просто на заглянуть в глаза — те черные, как ночь и пустые, как гильза. Последний выстрел прогремел в прошлую ночь, у Чонгука до сих пор сердце покалывает. Через пару секунд — контакт установлен — вы либо начинаете говорить, либо у вас симптомы эмоций и срочно надо записываться на инъекцию. Чонгук сделает это завтра. — Тэхён? — а конкретно сейчас взметнет свой взгляд вверх, по запрятанной в классический костюм фигуре, чтобы снова подняться к глазам и остаться там, молча дожидаясь ответа. — Надо, чтобы ты подписал заявление на проект. Они составили план, ты его смотрел? Чонгук кивает. — Да. Все нормально, передай, что могут приступать, — протягивает руку, шуршит листами, укладывая их на стол, и, не вчитываясь, быстро расписывается на бумаге. Тэхён принимает их из рук в руки, на мгновение соприкасаясь пальцами. Не моргает даже будто. Склоняет голову, кивая, прижимает документы к груди. И тихо прикрывает за собой дверь. Чонгук снова откидывается на спинку стула. Снова щелкает ручкой и пялится на муху на стене. У той, видимо, тоже стерли эмоции, раз она не взметнулась со своего места, не начала кружить и жужжать по комнате. Все-таки можно отложить инъекцию. Потому что самое страшное — помнит из репортажей — когда ты перестаешь испытывать «ничего» по отношению к тем, к кому когда-то испытывал все что угодно, но только не «ничего». А у них с Тэхёном друг к другу ничего. Пустое, серое и безразличное ничего. Тэхён тоже помнит, Чонгук знает. Все плоды любви помнят, если только не погибли на операционном столе в попытке это «все» забыть. И Тэхён помнит. Наверное — Чонгук подпирает ладонью щеку, скользя взглядом по строчкам документов — он должен был испытать хоть что-то. Увидеть его и покрыться липким потом, уколоться сердцем о веретено, пробежаться холодной дрожью по спине или заболеть тахикардией. Наверное, в мире бабушки Тэхёна, в их одном на двоих прошлом — это было бы нормально. Потому что это было нормально раньше — испытывать эмоции. Чонгук застал это время, он один из тех плодов любви, что даже эту самую любовь познал. Правда, не помнит. Эмоций в его старой реальности было много. Мама улыбалась, папа злился, Чонгук плакал, а Тэхён смеялся. Бабушка ласково журила, а соседские девочки дразнились и кривлялись, когда Чонгук с Тэхёном отказывались с ними играть. Эмоций было много, но Чонгук их не чувствует. Их можно увидеть: они отражаются на лице складками, морщинами, ощущаются как тепло или наоборот что-то склизкое на коже, они могут уколоть сердце, сковать ноги, подтолкнуть в спину. У эмоций всегда есть физическое воздействие, и это самое опасное. Когда их привычный уклад мира изменился, очень многие не смогли прижиться, а Чонгук вот взял и прижился. Отдал свои чувства и эмоции и осознал, почему и правда стоило это сделать. Любить, оказывается, больно. Любовь обманчиво сладка, как леденец перед приемом у врача. Чонгук в детстве вот всегда велся, а потом рыдал взахлеб и сосал свой сладкий подарок, шумно сопя забитым носом. Любовь, оказывается, и правда о чем-то ужасном, что терзает душу, а не лечит и окрыляет. Чонгук вновь вспоминает грустные глаза Тэхёна и непроизвольно хмурится, прижимая руку в груди. Как же неприятно. Это и есть та самая, пресловутая любовь? Чонгук перебирает пожелтевшие фотографии. Коробка покоится у ног, но покоя у нее явно нет. Сегодня Чонгук ее точно сожжет. Вот только… Скользит пальцами по бумаге, невесомо смахивая прядь со лба мамы. Уголки вздернуты вверх, будто кто-то в серых облаках потянул за невидимые ниточки, к ее ноге прижимается Чонгук, и его лицо, вероятно, выглядит точно так же, как и сейчас. Тот поднимает голову, всматриваясь в свое отражение в зеркале, таком же мутном, в пыли и разводах. Уголки губ опущены, криво отзеркаливая выражение лица мамы, черный взгляд направлен точно в объектив, будто он всматривается даже не в камеру, а в того, кто за этой камерой и стоит. — Тэхён-а, сфотографируешь нас? У него будто только волосы и отросли, а лицо осталось таким же гладким, свободным от морщин и складок, улыбок и блеска глаз. Это мама рядом с ним похожа на лампочку, а Чонгук скорее дыра, черная. Фотография еще смазанная немного и кривоватая, но это и понятно. Кто вообще доверит такое дело ребенку? Таких смазанных фотографий много, и где-то даже есть отец. Когда они с Чонгуком стоят рядом, то невольно, но в глаза бросается их сходство. В позе, во взгляде, в выражении лица. Отец только вот на мать смотрит, а Чонгук все еще в камеру, в самый объектив, проникая через кольцо диафрагмы и просачиваясь с обратной стороны, чтобы лицом к лицу с фотографом. Сейчас фотографий не делают. Не потому, что это возбудитель, хотя оно, наверное, тоже считалось бы таковым, а скорее из отсутствия надобности. У людей нет желаний. У людей нет потребностей. Им не нужно сохранять на память самые важные моменты, потому что сама память в их случае — уже признак девиантного поведения. Чонгук, получается, тоже девиант? Развил мысли, испытал… что? Грусть? Возможно, это была она, но Чонгук не особо думает именно над этим. Он вообще не думает конкретно в это мгновение, а просто бездумно скользит взглядами по фотографиям, с тихим шелестом меняя одну на другую. И зачем мама столько фотографировала? Зачем оставила это все? Она смотрит на него через фотографию, а Чонгук на нее нет — его взгляд на Тэхёне, и это даже взаимно. У последнего снова зубастая улыбка формы неправильного, мягкого квадрата, а носогубные складки похожи на сердечко, какие рисовали в школе девочки в записках, а потом пуляли Чонгуку в спину. Чонгук никогда не отвечал. Он, кажется, никому особо не отвечал, разве что Тэхёну, судя по воспоминаниям, и то односложно, тихо и обрывисто, будто через силу. А тут вот стоит и смотрит: не в объектив, не на маму — на Тэхёна, ширит глаза, разглядывая что-то на ладошке, а Тэхён: — Это тебе ракушка, — и протягивает, трясет рукой, мол, забери. У него волосы ерошатся ветром, лезут в глаза, отчего он отплевывается, сморщив кончик носа и сощурившись. — Я с моря принес. — Зачем? Тэхён качает головой, цокая языком. Сам берет ладонь Чонгука своей горячей и мягкой. Ведет пальцами по кулаку, призывая раскрыть, и туда же вкладывает свою что? Ракушку? — Просто так, — пожимает плечами. — Мне для тебя ничего не жалко. Как это ничего не жалко? Да разве может быть такое? Ни один человек не отдаст все, что у него имеется, просто так, потому что ему не на что будет жить. А жизнь — это же самое важное. Важно вставать по утрам, идти на работу и зарабатывать деньги, иначе эта самая жизнь просто оборвется, а без денег не хватит на пропитание, на квартиру, какие еще «ничего не жалко»? Чонгук откидывает фотографию. На следующей они оба мокрые с ног до головы. У Тэхёна футболка до колена облепляет его худое тело, отчего тот кажется даже меньше и тоньше, чем есть на самом деле, а волосы блестят на солнце, потемневшие от влаги и повисшие по бокам от лица. Только челка взъерошена и топорщится, будто ее поелозили ладошкой да и оставили стоять так, торчком. Еще у него в руке шланг, а вода льется из него прямо на Чонгука. Чонгука, который даже не подозревает, что в этот самый момент его еще и фотографируют. У него лицо впервые на фотографии не ровное, гладкое, а сморщенное, как эмбрионы в капсулах. Руки вслепую тянутся в направлении воды, чтобы, вероятно, этот шланг отобрать. — Зато теперь не жарко! — вопит Тэхён и с отражающимися белыми бликами лучами солнца в черной радужке бежит за Чонгуком с боевым кличем. Он еще поскальзывается на траве, едет задницей по грязи, уронив шланг, и тот омывает ему ноги, пока Тэхён моргает и трясет головой на манер пса. — Ты в порядке? — Попался, — струя летит прямо в лицо, а вцепившаяся в запястье рука Тэхёна не дает отстраниться, лишь отвернуться и расфыркаться от попавшей в рот и нос воды. — Совсем дурак? Чонгук на эту фотографию залипает. Она отдает каким-то отдаленным запахом земли, проточной воды, теплом солнечных лучей, а в ушах звенит смех Тэхёна. Склоняет голову к плечу, но под другим углом снимок не начинает играть эмоциями. Лишь отдаленными напоминаниями запаха, ощущений. И хорошо. Хорошо, когда все снимки такие: безэмоциональные, но тонко пахнущие чем-то напоминающим детство. Наверное, именно это должно вызывать чувство ностальгии. Наверное, именно это чувство Чонгук не испытывает. А потом смотрит на последний снимок. Их с Тэхёном не много снимали, основное осталось на их телефонах, но те конфисковали еще четыре года назад, а это лишь обрывки детства, их старые воспоминания, которые даже не ощущаются как свои. Они вообще никак не ощущаются, наверное, поэтому Чонгук и смотрит на них, как на чужие. Смотрит на свое сморщенное лицо опять, потом на Тэхёна: тот повалился сверху и обвил Чонгука руками ногами как коала. Им тут лет по семь вроде. Или восемь. Кажется, второй класс школы, лето. Чонгук помнит: Тэхёна в лагерь тогда отправляли аж на целый месяц. В далеком прошлом это, видимо, для обоих была целая трагедия. Разлука — вспоминает слово — порождает тоску. По дому, по близким, по любимым. Тоска порождает грусть. И снова ничего хорошего. Хотя Тэхён улыбается. Правда, он так делает абсолютно на всех снимках, но на этом особенно ярко. Будто еще немного — и губы разойдутся по невидимым швам, лопнут. Весь Тэхён лопнет, а Чонгук под ним задохнется. — Чонгук! — он мчит откуда-то издалека и уже кричит. Видно только его маленькую фигурку на другом конце улицы и бабушку, что плетется сзади. — Чонгук-и! — размахивает руками и бежит так, что Чонгук видит, как разлетаются в разные стороны золотистые волосы на ветру. — Чонгу-у-ук! — и влетает. Он ощущается как тепло и буквально нокаут, когда врезается всем своим весом, валит на землю, хохочет и обнимается, совсем не обращая внимания на родителей Чонгука. — Я так скучал! — у него в глазах задается рассвет на темной линии горизонта яркими лучами солнца, а кожа будто стала темнее — от загара. Песочный человек. Лишь бы не рассыпался. — Ужасно скучал! Обними меня! И тыкает пальцами между ребер, надувает губы, встряхивая своей золотистой гривой, сам лезет обниматься вновь. — Обнял. На губах растягивается улыбка. Она ощущается как легкое натяжение в мышцах, не такое, как когда резинкой волосы, а как потягиваться после сна на кровати. Чонгук так давно не делает, как и давно не улыбается, оттого и улыбка на его губах тает быстро. Буквально в мгновение. Этого мгновения хватает, чтобы почувствовать. Внутри сладко, как когда съешь сахарную вату. Чувство тающее, мягкое, липнет к сердцу, обволакивает и заводит его, учащает, ускоряет, и в хочется завернуться в это ощущение, как в одеяло холодной ночью. У Чонгука их три, а он все равно продолжает замерзать. Прижимает ладонь к губам, роняя фотографию — она порхает в воздухе, качается туда-сюда, с шелестом скользит по полу и тормозит у ног Чонгука, чуть заезжая краешком под большой палец. Может, просто затоптать ее вместе с этим чувством? Оно что, тоже любовь? Сладкое, теплое чувство, совсем не такое, как тогда, рядом с холодильником, у глупого календарика, перед влажными глазами Тэхёна. Сердце вновь колет невидимой иглой. Его теперь всегда колет, когда Чонгук думает о глазах Тэхёна в тот момент на крыльце, о его слезах на бледных щеках на кладбище. А потом думает о слезах матери — и ничего. Может, он просто не любил маму? Любил Тэхёна, и только его? Мотает головой, снова щелкая ручкой. Нет. Точно нет. Безусловная любовь — любовь детей к родителям, любовь родителей к детям — в голове механический голос диктора. Ее нельзя отменить, она существует априори и является одной из самых сложных форм любви, что следует устранить. Даже в животном мире есть понятие привязанности детенышей к родителям и наоборот, это рефлекс, который заложен в них природой. Именно поэтому главный враг человечества — природа. Конкретно Чонгук борется сам собой. Ломает голову над собственными мыслями. Выщелкивает колпачком ручки вопросы азбукой Морзе. Ответы ему никто не даст. И даже память только взмахнет шляпой, согнувшись в поклоне, и удалится за кулисы. Один на один со своими мыслями — это уже привычно, но все еще странно, все еще всплывают вопросы, ответы на которые Чонгук знать просто не может и узнать не может ни у кого. Ни спросить, ни погуглить. Что это было за чувство? Он прикладывает ладонь к груди, прикрывая глаза. Стискивает челюсти, вспоминает. Тэхён улыбается и смеется где-то на задворках сознания, и снова хочется дернуть уголком губ. Снова удар в ладонь из-под груди, ощутимый толчок, пинок. И Чонгук дергается. Опускает голову, кусает губы. Почему так приятно? Так тепло-тепло, как никогда не бывает даже под тремя одеялами и с обогревателем. Как не бывает летом. Никогда не бывает, а тут черный взгляд, смех, улыбка, объятия, и Чонгук снова дергает уголками губ. Что такое любовь? Что же это все-таки такое? Почему она то тычется иглой в сердце, то заворачивает в сладкую вату и разливает липкий сироп по ребрам? Такая была их любовь? А какая была у родителей тогда? Чонгук крутится на кресле вокруг своей оси, вперив взгляд в потолок, и тот вертится перед глазами до мушек и легкого головокружения. Так же у него кружилась голова, когда отец в те минуты, когда брови не сводились к его переносице, кружил его по комнате на руках. Он и маму так кружил, а еще смотрел на нее. В каждом воспоминании Чонгука отец глядит на мать, а его рука где-то на макушке Чонгука. А мама отцу улыбалась. Она всем улыбалась, но Чонгук помнит, что мама, когда улыбалась отцу, щурила глаза в тоненькие щелочки, прям как Тэхён, а еще проводила кончиком пальца по щеке папы — у него там крохотный шрам. Их любовь была какая-то тихая, Чонгук сравнивает ее с вакуумом. Они даже не говорили почти, но всегда понимали друг друга. Такая у них была любовь, да? Когда тебе не нужны слова, чтобы рассказать обо всем, что думаешь, а в их случае — чувствуешь. Чонгук покусывает ноготь большого пальца и смотрит в окно. Там серое небо, большой красный баннер «Долой чувства!» и ряды многоэтажек, в которых потеряться легче, чем в хаотичных воспоминаниях Чонгука. Если бы он испытывал эмоции, какими были бы его воспоминания? Вспомнил бы он ту злость на папу, которую уговаривала простить мама? Смог бы понять их любовь? Почувствовать? Узнать, почему же он так громко рыдал на кладбище? Узнал бы, что за чувства вызывал в нем Тэхён? Он, сколько Чонгук себя помнит, всегда крутился где-то поблизости, жил на другом конце улицы, налетал с объятиями, задаривал «лавызками», щебетал как птенец и вечно вываливался из своего гнезда то в речку, то в грязь, то кучу листьев и еще и Чонгука за собой тащил. Почему Чонгук за ним тащился? Какой была их любовь? В чем она выражалась? Зачем ему, в конце концов, целый альбом вкладышей от жвачек, которые он даже не ел? Любовь это… Рука ведет по потертому рисунку. Кончик указательного пальца обводит контур сердца, разрезавшего небеса, как внезапной молнией. Парочка под этим небом улыбается своей черной дугообразной улыбкой. Радуются грозе.

…гром среди ясного неба.

Это, наверное, о внезапности? Чонгук не уверен, но ведь у них с Тэхёном все настолько глубоко из детства идет, что даже и не назвать громом. У него гром только один всегда был — сам Тэхён. — Чонгук-и, — тихий шепот на ухо, а перед глазами стена, тьма и лунные полосы на постели. За окном сверкает молнии, и дождь бьется в стекло. — Что? — Я хочу в туалет, — Тэхён пытается говорить шепотом, но то и дело срывается на более громкие, дрожащие интонации. Мгновение — и его лицо, слабо освещенное луной, уже почти перед носом. Между ними лишь ладонь, и та — Чонгука. — Ну так сходи. У Тэхёна брови заламываются домиком, а губы вытягиваются в трубочку, черный взгляд в ночи впивается в кожу похлеще пиявки. — Мне страшно одному. — И чего ты боишься? — Как это чего? — невольно повышает голос, рот его распахивается в возмущении. Опирается на локоть, нависая сверху, болтает своими светлыми прядями, гневно шепча под нос. Вспышки молний играют всполохами света на побледневших щеках. — Там темно! И страшно. Сходи со мной, пожалуйста. — И чего там в темноте бояться? — Чудовищ. У него взгляд поразительный. Черный, но чистый, честный, с отблесками луны рассыпанными по радужке, а ладошки крепко хватаются за одеяло, стискивая в нетерпении. — Каких еще чудовищ? Их не существует. — Ну вот. Тогда что мешает тебе сходить со мной? Перед глазами тьма, длинный коридор, и босые стопы ступают по голому паркету с тихим шлепаньем. Тэхён, стоит лишь обернуться, каждый раз вытягивается по струнке и вскидывает брови, мол, что? Чудовища? Да? Нет там никаких чудовищ. За поворотом только темный длинный коридор, а потом снова стена, снова Тэхён, который опять заламывает брови и переминается с одной ноги на другую. — Идем? Опять коридор, длинный, черный, мрак нависает над потолком, а молнии освещают стены, и тени от цветов в горшках ползут по обоям, как чьи-то когтистые длинные пальцы. — Чонгук, ты что, испугался? Дрожь бежит по коже вместе с ледяным касанием руки к плечу, а взгляд снова направлен в коридор, в мрак над потолком, во вспышки света за окном. Гром заглушает крик, когда молния освещает странную черную фигуру в самом конце коридора. От вопля закладывает уши, а рука стискивает ладошку Тэхёна так крепко, что у того, возможно, останутся синяки, но последний вряд ли об этом волнуется, только смотрит широко распахнутыми глазами, блестит слезами и просит смотреть вперед, пока судорожно шлепает по паркету в сторону туалета, совсем наплевав на сон родителей за стенкой. Отвернуться не получается. Как и записаться на инъекцию, мысленно думает Чонгук, тарабаня пальцами по странице альбома. Кто ж знал, что в детстве он будет бояться чудовищ, а сейчас ничего? Совсем ничего. Даже прыгать с крыши многоэтажки не страшно. Но и не надо. Ему не страшно умереть, но внезапно страшно чувствовать. Ощущать. Любить? Смотреть. Чонгук — внезапно понимает — всегда смотрел. Мало говорил, что тогда, что сейчас, но всегда смотрел. Всегда исключительно на Тэхёна. Во всех его воспоминаниях взгляд направлен в его сторону, кто бы рядом ни стоял. Какие бы пейзажи ни развертывались под ногами, взгляд Чонгука, будто на привязи, всегда шел за Тэхёном. Может, его любовь — это видеть? Под пальцами шуршит картинка, и девушка на ней подпирает голову руками, с запутанным облачком из ниток над головой, красный диван под ней напоминает о баннере в небе, и Чонгук одергивает руку, как обжегшись, а потом цепляется взглядом за надпись: «Любовь это…

…иногда быть хорошим слушателем».

— …и она подсела ко мне, прикинь? В плане, ну, просто заняла твое место, и я даже возмутиться не успел, а эта как давай болтать, у меня чуть уши не… Тэхён поправляет футболку на плече, а тетрадь почти соскальзывает с его колен, пока тот активно жестикулирует руками, то и дело заправляя волосы за уши. Он угловатый такой, несуразный в свои пятнадцать. Голова большая, прям как на детских рисунках Чонгука, ноги тоненькие, руки тоже, так еще и длинные, а он размахивает ими как плетью, и можно только порадоваться, что их всего две. А взгляд горит чем-то черным, пламенно-черным, возбужденный, разве что только слюна не капает от эмоций, но ей и не надо капать — всего лишь попасть не в то горло, и, как результат, кашель, хрипы, а потом сиплое: — Ты вообще меня слушаешь? — Слушаю. — И что я- — Она спросила тебя, почему ты вечно сидишь со мной. Тэхён щурится, покусывая губы, будто сомневается, но карту крыть нечем, оттого и сдается. Кивает головой, двигается ближе — тетрадка окончательно падает на пол — кладет ладонь на лоб — она сейчас прохладная, почти спасительная. — Тц, опять температура поднимается. Почему не сказал? Тебе же плохо. Невесомо пробегается пальцами по щекам, оглаживает линию челюсти, а у самого взгляд виноватого котенка, круглый такой, с пушистыми ресницами и прижатыми к голове ушами, если бы те были. — Так что там дальше? — Ой, блин, да она меня так достала!.. И слышать. Видеть, слышать. Такая любовь у Чонгука? Молчаливая, вечно слушающая и следующая взглядом. Он как магнит обратного полюса, Чонгук видит это своими глазами, но едва ли ощущает. А что он чувствовал в те моменты, когда просто смотрел? Тепло? А что чувствовал Тэхён, когда Чонгук на него так смотрел? — Ты снова пялишься. Тэхён отпихивает от себя книгу и закатывает глаза, пряча щеки под ладонями. На голове гнездо еще с утра, а до расчески руки никак не доберутся. На губах крошки чипсов, найденных где-то в закромах бабушкиного шкафа. Через окно едва пробиваются лучи солнца, и Тэхён до этого все вертел и вертел книгой, подставляя ее под них, чтобы не включать лампу и читать. Теперь вот надоело. — Пялюсь. — Пялься менее очевидно. И вопреки словам плюхается сверху на свой любимый манер, обхватывает своими длиннющими руками, стискивает бедра ногами и трется щекой о плечо, сминая футболку в складки. А потом с хихиканьем пародирует мурчание, стоит только вплести пальцы в его гнездо на голове. «Любовь это…

…нежность»

Чонгук не спрашивает, что такое нежность. Он держит ладонь у сердца — она в последнее время оттуда не слезает — и выдыхает эту нежность из легких. Она мягкая, едва ощутимая, бархатная, как лепесток розы, как кончик хвоста кошки по щеке. Она заливает легкие патокой, тает зефиром на языке, воздушная, почти не ощутимая. Любовь это — еще и касания, понимает Чонгук. Это провести ладонью по щеке и впитать своими губами чужой вздох — ему страшно даже просто представить, что должно ощущать в это мгновение сердце, ведь его бьется ровно. Это переплести пальцы в замок — Чонгук перебирает своими, а потом сцепляет между собой. Вздыхает. Ничего. Эта нежность виляет у него по закоулкам воспоминаний. По мимолетным касаниям, которые вечно дарит Тэхён. Ладонь на пояснице — и дрожь по коже, легкое прикосновение губ к макушке — слабость в сердце. А на выдох куда-то в шею с обвитыми вокруг талии руками — ничего. Сердце Чонгука избирательное, видимо. Оно разбирает воспоминания по полочкам, сортирует и выкидывает какие-то Чонгуку в душу, и тот панически хватается за телефон, вбивая по памяти знакомый номер. Палец замирает над кнопкой «Вызов». — Ну улыбнись, я же нас фотографирую! Он держит телефон перед собой и снова дует губы на свой манер. Выпячивает нижнюю, упирая в нее верхнюю, и хмурит брови, пихаясь локтями. — Вот так, умница. Хочешь конфетку дам? Ему бы руки оторвать за то, что тянется своими ладонями, чешет под подбородком, приглаживает волосы на макушке и губы уже не дует — растягивает так, что вот-вот лопнут. — Фотографируй, пока я гавкать не начал. — А ты в камеру посмотри. В камеру, дурень, не на меня. — … — Чонгук, господи, в объектив, а не через камеру на меня. Он не нажимает кнопку. У него еще есть время. Завтра он запишется на инъекцию. Завтра, обязательно завтра, а пока у него есть время. Он не чувствует. Ни нежность, ни ласку, ни ту самую «любовь». Его случай не настолько запущенный. Его случай — это мамины слезы на кладбище, но ведь она не делала инъекцию? Значит, все хорошо. Он запишется завтра, вспомнит еще чуть-чуть, найдет ответы на вопросы и завтра обязательно запишется. Верно же? Сожжет коробку, вытравит все вкладыши из сердца и снова зазубрит слоганы, чтобы чеканить на всеобщих собраниях, представляя народу новый образец эмбриона. Так думает Чонгук, медленно собирая рассыпанные по кровати фотографии. Так думает Чонгук утрамбовывая в коробку альбомы. Бедная пуповина уже, наверное, превратилась в прах. Так думает Чонгук, прижимая ладонь к груди глубокой ночью и трясясь под тремя одеялами. Внезапная нежность, мягкой улыбкой прокравшаяся в сердце, отчего-то вызывает жар. Так думает Чонгук, прикрывая ладонью рот, свободной хватаясь за ручку двери. После Чонгук думать перестает. Он слышит бум, бах, тихое болезненное шипение, а потом и вовсе замирает. Привычные, но не родные глаза смотрят на него идеально безразлично, только в уголках глаз собрались слезы от удара. Тэхён. Тэхён только что получивший по лбу дверью. Тэхён в своем идеально отглаженном костюме до ниточки, с чуть отросшими за четыре года волосами и небрежно спадающей на лоб челкой. Тэхён, который привычно не трогает ничего. Почему тогда у другого Тэхёна получается трогать какие-то струны его души? А у этого вот нет. — Что-то хотел? — Чонгук чуть отходит в сторону, пропуская в кабинет. Тэхён качает головой, оставаясь на пороге. Трет ушибленный лоб, молчит две позволенные секунды, а после чеканит выверенным до децибела голосом: — Директор Со уехал на научную конференцию. Попросил передать тебе, что ты ответственный за новую партию эмбрионов. Надо следить за показателями, — протягивает бумаги, вероятно, с характеристиками зародышей и смотрит исподлобья, ожидая ответа. Чонгук думает, что у него еще есть время до завтра. А может, и до послезавтра. Он обязательно запишется на инъекцию. Просто позже. Позже. Многим позже, а пока у него нет никаких симптомов. Тэхён все еще просто Тэхён. — Хорошо, я тебя понял, — кивает и тянется рукой к инструкции. Тэхён тянет руку в ответ. Нет необычного в том, что они соприкасаются пальцами. Это всегда так случается. Что-то вроде привычки — коснуться друг друга. Возможно, Тэхён просто хромает на одну ногу, думает Чонгук. Это нормально, его мать плакала на похоронах, а отец продолжал хмуриться, когда Чонгук что-то ломал. Тэхён просто продолжает касаться. Это нормально. До тех пор, пока по коже не идет электрический разряд. Не буквально, когда искра тока от соприкосновения двух наэлектризованных тел, а как сейчас. Какой-то внутренний импульс, пробирающий до самого нутра. Тэхён замирает, вперившись взглядом в их соприкоснувшиеся пальцы. Чонгук замирает, вперившись взглядом в его ровное, но белое как мел лицо. У них есть две секунды — теперь, чтобы этот контакт разорвать, а иначе инспекция по выявлению эмоций, инъекция и вновь неразрешенные вопросы. Чонгук одергивает руку. Тэхён свою опускает вместе с бумагами. — Я положу на стол, — сухо. — Хорошо, — тихо. За спиной шаги, шелест бумаг, а Чонгук забывает куда он вообще собирался пойти. В туалет? Или пообедать? О чем он вообще думал, пока Тэхён не очутился на пороге его кабинета? Дверь тихо щелкает. Чонгук опускается в кресло и прячет лицо в ладонях. У него есть еще завтра, да? Нет у него ни черта. Ни сегодня, ни завтра, а это — смотрит на свою чуть дрожащую руку — была хромая нога, химическая завивка, залом на волосах. Та самая безусловная реакция тела на человека, которого когда-либо знал. То самое рефлекторное, о чем не раз предупреждали врачи и ученые. То самое, что случается очень редко. А до этого… что было тогда до этого? Чонгук поднимает глаза в небо и глядит на красный баннер в серых облаках. Если это был импульс тела, то что было все то, что он чувствовал до этого? Сегодня он запишется на инъекцию. Кажется, он ошибался. Времени у него совсем не осталось. Оно тикает, убегает сквозь дрожащие пальцы, пока Чонгук достает коробку из шкафа, пока тащит ее в коридор, пока спотыкается и высыпает все, что в ней находилось. Серый альбом катится по полу, ударяясь о противоположную стену, фотографии разлетаются под ногами ворохом осенних листьев. Ему с фотографии мама улыбается. Чонгука сгибает пополам. — Чонгук, улыбайся! Мама направляет камеру. Щелк. Вспышка. Улыбка. — Боже, ты представить себе не можешь, как я устал! — руки обвиваются вокруг шеи на манер петли, а ноги сцепляются за поясницей. Лицо Тэхёна на расстоянии ресниц, а губы и то ближе, прижаты почти вплотную, жарко дышат, тоже улыбаются. Сердце отправляется в нокаут. Тотальный. Чонгук мотает головой, судорожно вбивая номер в телефоне. Ему срочно нужно, срочно- — Знаешь, ты меня бесишь. Я даже на учебе не могу сосредоточиться из-за тебя, — а смеется совсем даже не злобно, только пихает от себя конспекты и подползает под бок, ластясь щекой к плечу, — ты должен мне за это объятия! Трехчасовые, — и в глазах снова пламя, черти и что-то черное, глубокое, неизвестное, такое, что всматриваешься и тонешь-тонешь-тонешь. Чонгуку не хватает воздуха, чтобы вдохнуть. — Давай сбежим? — пальцы Тэхёна пропускают темные пряди волос, а взгляд упирается куда-то в стенку под потолком. Стопа мерно качается в воздухе. — Туда, где нам не будет страшно. — Думаешь, есть такое место? — Не знаю, — он встревоженный. Лохматый, усталый и встревоженный. Контур губ расплывается, зубы отрывают с нижней обветренную кожицу, слизывают каплю крови. — Я не хочу тебя забывать. — Я хочу, чтобы ты жил. Слезы капают на экран, разбиваются крупными каплями, стекают по дисплею разводами, изображение цифр надламывается, преломляется, а Чонгук кривит губы в болезненной усмешке. Это не тот номер. — У тебя не забит мой номер? — Тэхён ведет кончиком пальца по щеке, вопросительно выгибая брови. В черноте зрачков загорается что-то немного похожее на обиду или подобие недовольства, но его легко задушить всего парой слов. — На всякий случай. — А если тебе надо будет мне позвонить? — Я знаю его наизусть. Стирает, набирает заново, еле попадая по кнопкам. Механический голос в трубке просит повисеть на линии и подождать ответа оператора. Тишина. Рука с телефоном медленно опускается. Большой палец по инерции жмет на кнопку сброса. Не дозвонился. — Если я однажды не возьму трубку — беги, — у Тэхёна серьезный взгляд и мокрые пряди волос. Вода капает на ворот футболки, тут же впитываясь разводами. — Нет. — Пообещай, что спасешь себя. — Нет. Чонгук не дозванивается второй раз в своей жизни, но сейчас это не вызывает таких эмоций. Не колет болью в сердце. Это пустое ни-че-го. Он чувствует только прошлое, да? Только Тэхёна. Даже не этого, а того, который умел улыбаться, смеяться и любить. Он касался, смотрел, целовал, обнимал, очень много болтал, а Чонгук- А Чонгук ничего. Все. Прошло. Пропало. Выдулось сквозняком из приоткрытого окна. Вытирает с щек слезы, уже чувствуя как кожу неприятно стягивает солью. Как гудит голова, как глухо бьется сердце в груди. И как он мог пропустить момент, когда одно единственное воспоминание с эмоцией превратилось в тысячи, где без чувств лишь единицы и сам Тэхён, случайно коснувшийся сегодня его руки? А по ощущениям — сердца. Медленно встает. Сгребает стопой фотографии в кучу. Альбом оставляет у стенки — не уверен, что, коснувшись его, не сойдет с ума. Плетется в спальню. Закрывает окно. Под рубашкой жжется и горит металл, очередная хромая нога, но Чонгук лишь стискивает его в руке, порывается дернуть, но обжигается. Отпускает. Все отпускает. Ложится в постель и смотрит в потолок. Завтра он просто зайдет в центр выдачи направлений на инъекцию. И все. И больше никаких эмоций, никакой нежности, боли, страха. Под одеялом шуршит вкладыш, как фантик от конфетки — ее ты давно съел, остался лишь мусор, но отчего-то на мусор рука не поднимается. Это же мусор от подарка. Так мыслят Плюшкины, верно? Чонгук бы возглавил их строй и повел бы за собой. У него целая коробка и рой воспоминаний, ненужных, но почему-то оберегаемых. Еще где-то за городом запущенный зеленый сад матери и дом Тэхёна на другом конце улицы. Мир, в котором им не удалось спрятаться, да? Шарит рукой по постели, ища шуршащий фантик. Находит. Вынимает. Щурится в лунном свете и выдыхает. Любовь это…

…часто говорить ей об этом.

Закрывает глаза, спрятав их под ладонью. — ฉันเกยวกับและอี, — у Тэхёна взгляд горит. Поджигает, и зрачок плывет на радужку, пока он прижимается губами и шепчет-шепчет. На своем непонятном языке. Что ты шепчешь? — Знаешь что? — ставит с грохотом кружку на стол, а после бесцеремонно усаживается на бедра, уложив свои ладони на плечи. — ฉันเกยวกับและอี. Что ты пытаешься сказать? Чонгук почти бьется головой о стол, но вовремя одергивает себя. Вряд ли эмбрионы доложили бы о его странном поведении, но перед умами будущего не стоит ударять в грязь лицом. Он всматривается в плавающие сморщенные фасолины и склоняет голову вбок. Да на них как ни посмотри — все равно сморщенные фасолины. — Чонгук, это полезно! Сердце теплеет. Чонгук поджимает губы, не позволяя уголкам дернуться, и стискивает колено рукой. Не помогает. Ни черта не помогает. Оно только хуже становится, Чонгук знает. Он заболевает стремительно и безвозвратно, сдается, дает утянуть себя в какое-то далекое прошлое, дает сердцу выбирать на что стучать громче, на что не стучать вообще. Другое дело, что оно стучит теперь почти на все. Завтра он запишется на инъекцию. А сегодня он подумает. — ฉันเกยวกับและอี, — шепотом на ухо, и рука ложится на сердце, чтобы услышать ответ без слов. Оно в последние три дня всегда так, начиная с истерики в коридоре. Чонгук считает, что вышел на новый уровень. Как в детстве, когда они с Тэхёном играли в приставку, и там были боссы разной сложности. Им никогда не удавалось дойти до финального, как бы сильно Тэхён ни бесился. — Да боже, пусть разработчики сами попробуют это пройти! — и с психами бросает джойстик на диван. Уголок губ не дергается в ухмылке. Сердце не тлеет радостью. Никак. Штиль. «Затишье перед бурей» — думает Чонгук. Тэхён ему много чего говорит. Он вообще болтун ужасный, сорока, лис и кот в одном лице. За ушком почеши, лепет мой послушай, а не то съем тебя, колобок. Он рот закрывает, только когда спит, а в остальное время рот открыт и лопочет — Чонгук его не понимает. Не понимает, что не так с ним происходит. Может, он просто забыл? Или так действует инъекция? Что такое говорит ему Тэхён, что он совсем не может разобрать? Что это за язык такой, что Чонгук не понимает ни слова? Как же он хочет понять — замирает на этой мысли. Не хочет — качает головой. Не может хотеть. В их мире желания — результат чувств и эмоций, поэтому он просто не может чего-то желать. Он может только принять, да. Принять. Попытаться понять, но не желать. Накидывает пальто, расправляет складки. Смотрит на помятый флаер в руках. Почувствовали проявление эмоций? Запишитесь на бесплатную инъекцию по номеру: +82 2 318-21-16 Давайте вместе спасем мир от эмоций! Хмурится. Ловит себя на этом и хмурится еще больше. Мотает головой и судорожно выбегает из квартиры. Ему срочно нужно на инъекцию. Прямо сейчас, пока не поздно. К черту те слова Тэхёна, он не понимает, а, значит, и не надо ему понимать. Значит, так лучше. Значит, его просто оберегают. А вдруг те слова причинят ему ту же боль, что и глупая дата в календарике? К черту Тэхёна. Чонгук заворачивает за угол, только увидев пункт записи на вакцинацию, и чертыхается, обняв себя руками. Ему, черт возьми, страшно! Страшно, представляете? До этого не было страшно, а теперь вдруг стало! А теперь вдруг эмоции выбрались из оков воспоминаний и решили похозяйничать в его жизни! Только этого ему и не хватало. — Я скучаю по тебе всегда, когда ты не рядом. Уголок губы ползет вверх. Сердце пропускает удар. Предатели. Чонгук знает, что они на стороне Тэхёна. А сам Тэхён? Мучают ли его так же эти воспоминания? Ходит ли он на инъекции? Хромает ли на одну ногу? Чонгук вот уже, кажется, на обе хромает. Скоро будет ползти. Как он там вообще? Перед глазами мелькают улицы — одинаковые, многоэтажки — одинаковые, баннеры — одинаковые. Единые красно-черные под флагом «Долой чувства!» Чонгук чувствует себя жутким злодеем, когда смотрит на этот рябящий в глазах баннер и думает о том, как себя чувствует Тэхён. Волнуется, черт возьми, о нем! «Волнение — первый признак любви. Человек заботится о своем партнере и хочет, чтобы с ним все было хорошо, чтобы он был накормлен, отогрет, одет и удовлетворен. Волнение толкает людей переступать через собственное благополучие ради благополучия возлюбленного. Волнение может даже толкнуть на кражу, убийство, любое другое преступление. Волнение — один из источников, с которыми борется наш центр по расследованию эмоций!» Чонгук думает, что он не стал бы никого убивать. Его ноги сами несутся по улицам, наматывают круги и мерзнут в легкой обуви. Он весь мерзнет на ветру и трясется, но точно уверенный в том, что он не стал бы никого убивать. Волнение не всегда толкает людей на ужасные поступки — понимает. Волнение толкает на безумные поступки — тоже понимает. Сталкерство, например, как сейчас, когда он кружит вокруг одной конкретной многоэтажки, а потом и вовсе приземляется на хлипкий железный заборчик, пряча руки в карманах распахнутого пальто. Теперь ему, внезапно, жарко. Он может отнекиваться и говорить, что понятия не имеет, откуда знает адрес Тэхёна, но он сам же два года назад подсмотрел его в документах, когда того переводили в их отдел по разработке эмбрионов. Хотел бы он этого не помнить. Точнее не хотел бы. Не не хотел был. Он бы и не хотел и не не хотел. Черт. Дверь подъезда пиликает как раз в тот момент, когда Чонгук почти открывает кожицу с обветренных губ. — Прекрати так делать, тебе же больно! Не дергает уголком губ. Но сердце все равно пропускает удар. Потому что Тэхён. Тэхён, вжав голову в плечи, весь съежившись в пальто — таком же, как у Чонгука, они тут у всех такие — и запрятав руки в карманы, торопливо слетает с крыльца, даже не повернув голову в сторону Чонгука. Волосы разлетаются в стороны от ветра, а лицо спокойное, никакое. Штиль да гладь — Чонгук его сейчас заволнует. Он сам себя заволновывает, шатает, расшатывает, когда срывается с хлипкого заборчика, а потом застывает на месте. Тэхён проходит мимо. Мимо. Мимо Чонгука, мимо всех их воспоминаний, мимо эмоций, что вспыхивают и взрываются коктейлем Молотова в груди. Да. Чонгук знает. Да, это нормально. Они не разговаривают. В его реалиях, в его мире, в его идеальном безэмоциональном мире люди не разговаривают. Они проходят мимо знакомых, потому что им нет надобности обсуждать, как прошел день, их ничто не интересует, ничто не волнует, не будоражит, и лишь работа может связать между ними диалог. Типа вязаных варежек, что распустятся уже через один сезон. Продолжения ждать иной раз приходится целый квартал. Чонгук знает. З н а е т. И все равно хватает Тэхёна за запястье. Короткий импульс, хромая нога, завивка. Чонгук его отпускает, и Тэхён выпрямляется. Поворачивается. Оттряхивает рукав. А после вскидывает взгляд, и хочется задохнуться от этого холода. — Что? Хочется задохнуться от тусклого блеска золота на пальце — свое прожигает кожу под рубашкой. Чонгук сверлит взглядом кольцо и поджимает губы. — Ты мне сейчас предложение делаешь? — рассматривает коробочку, и взгляд — жидкий металл. Горячий, обжигающий, плавящий, как и кольцо на пальце Тэхёна — тот надел сразу же. — Да. — А встать на одно колено? — вопрос чисто риторический, потому что хрена с два сейчас Тэхён слезет с его колен. Скорее зацепится пальцами за волосы на загривке, намотает на указательный, стрельнет улыбкой. — Мне встать? Мотает головой — ну еще бы — и смотрит странно. Этот его взгляд ровно как топором по сердцу, чтобы всмятку, чтобы на ошметки и с проломленной насквозь грудной клеткой. — Нет, — выдыхает, прислонявшись губами к плечу, и бубнит туда едва слышно. — Мне надо подумать над ответом, ты же понимаешь, да? Хитрый лис. «Подлый лис», — беспомощно думает Чонгук, разглядывая золото на безымянном пальце. — Почему не выкинул? — вопрос срывается сам. Чонгука теперь еще и язык предал. Тэхён медленно опускает взгляд на свою руку. Ведет языком по губам, и Чонгуку кажется, что в это мгновение все его черты заостряются, весь его профиль, линия челюсти, скулы — все его всегда мягкие черты лица. Режут, как лезвие бритвы, идеально ровно, почти безболезненно. Жутко красиво. Какой же Тэхён, блять, красивый. — Не смог, — честный ответ. У тех, у кого нет проблем с эмоциями, ответы другими не могут быть, Чонгук знает. Знает, что другой Тэхён обязательно слукавил бы, сказал бы, что оставил на черный день. Его честный ответ внезапно совсем не трогает сердце. Чонгук думает, что он устал от этих перепадов. Тэхён цепляет взглядом в прорезях между пуговиц металл, покачивающийся с каждым неровным поднятием груди. — А ты? — машет рукой на кулон, и Чонгук инстинктивно запахивается, закрывается, застегивает пальто на все пуговицы, будто бы Тэхён сейчас набросился на него и сорвал бы несчастное кольцо вместе с цепочкой с шеи. — Не смог. Тэхён глядит в его лицо внезапно внимательно, чуть прищурившись. Будто мимолетно прихрамывает на одну ногу. Или на обе. Или тоже ползет. Чонгук не понимает. Чонгук очень запутался и хочет инъекцию. Отключите это. — Тебе надо сходить на инъекцию, — вдруг говорит. И разворачивается. Воздух выходит из груди весь. Нокаут. С одного удара на лопатки. Браво. Рука движется сама, сама ловит на запястье, сама тянет обратно, и Чонгук убеждает себя в том, что он не при чем. — Что ты такое говоришь? — голос выходит каким-то шипением. А Тэхён поджимает губы. Он вообще часто так делал, когда нервничал. Когда боялся, например. Кого боится сейчас? Чонгука, что ли? И правильно, Чонгук сам себя боится. Мало ли на какие безумства толкнет его волнение, верно? — Отпусти, — твердо. — Отпусти, Чонгук, — и Чонгук моргает. Этого мгновения хватает, чтобы Тэхён вырвался. Чтобы просто сбежал. Раньше вот всегда бежал к Чонгуку, а теперь от него. Чонгук практически готов зарычать от злости. Закричать на весь мир, забить до смерти всех конченых вакцинаторов. На инъекцию ему надо, видите ли! А ничего, что он стабильно два раза в год на эти инъекции ходит, и ни черта они не помогают?! Ни черта, Тэхён! Я тебя вытравить уже четыре года пытаюсь, а теперь запустил все слишком далеко! Слышишь меня?! Хочется заорать ему, но он только выдыхает, внезапно спокойно стуча сердцем. Внезапно разглаживая черты лица. Внезапно разжав кожу. Отсюда до пункта недалеко, он помнит. Он туда постоянно ходил. И сейчас дойдет. Доползет на хромых ногах, но вытравит это из себя. Над головой пролетает красный баннер. — Как тряпка для быка, тц. Усмехается. Злится. Почти топает ногой. Долой чувства? Долой? Да что вы понимаете! Он же Тэхёна любит! Любит! Любит… Чонгук опускает глаза к земле. Смотрит на носки своих черных, отполированных еще с утра щеткой ботинок. Толкает язык в щеку. Любит. — Я люблю тебя, — шепотом на ухо, и рука ложится на сердце, чтобы услышать ответ без слов.

— Знаешь что? — ставит с грохотом кружку на стол, а после бесцеремонно усаживается на бедра, уложив свои ладони на плечи. — Я люблю тебя.

— Я люблю тебя, — у Тэхёна взгляд горит, зрачок плывет на радужку, пока он прижимается губами и шепчет-шепчет-шепчет.

— Люблю.

— Я люблю тебя!

— Ты же знаешь, что я люблю тебя?

— Эй, да я же любя!

— Нет таких слов, которыми я бы смог описать, как сильно люблю тебя.

— Чонгук, я люблю тебя. Сворачивает. Прижимается к стене. Ладонь накрывает губы, но кричать все равно хочется. Этот крик выходит тихим скулежом в руку, и Чонгук сползает на землю. Идиот. Смотрит на баннер над головой. Долой чувства! Да пошли вы долой! — Запомни, Чонгук, есть такие вещи, которые до завтра не подождут. А есть такие, которые своего «завтра» никогда и не должны дождаться. Он думал, что инъекция — дело, которое необходимо сделать сегодня. Сейчас. А оно оказалось тем самым, что и своего «завтра» никогда не должно дождаться. Какой же он идиот. Сам же принимал участие в этих разработках, вводил ее эмбрионам. Прекрасно знает, как она действует. Как сильно затуманивает мозг. Как стирает из памяти самые важные слова. Потому что самые сильные. Потому что помни он эти слова — пялится в потолок — никакие баннеры не смогли бы остановить развитие болезни. Никакие инъекции не спасли бы мир от любви. Потому что главный ее принцип тот же, что и у словарей запрещенных слов: вытравить из лексикона фразу «я тебя люблю». Как же хорошо, что у любви слишком много языков, чтобы она ограничивалась одними лишь этими тремя словами. Чонгук прикладывает руку к груди. Сердце бьется ровно, медленно. Лицо гладкое, на лбу ни морщинки, он знает. Оно сейчас ровное, а Тэхён еще чужой. Пока еще чужой, но Чонгук понимает — дело времени. Ему надо просто вспомнить. Надо вспомнить наконец уже все, перестать убегать, перестать заворачивать по пути в пункт выдачи направления на инъекцию, а просто однажды дойти. Вспомнить, почувствовать и дойти. Правы были ученые — любовь толкает на безумства. А Чонгук в своем безумстве действительно готов убить, потому что он болен, тяжело и неизлечимо. Дело в том, что как ты любовь ни назови: бедствием ли, болезнью, зависимостью, чудом, даром, — она не перестанет быть любовью. Как лето не перестанет быть летом, а зима — зимой, если перестать их так называть. Как солнце не перестанет светить, если затянуть его облаками, а люди влюбляться, если забрать у них эмоции. У любви столько форм, что она приняла бы любую, лишь бы пробиться. Как вода, перетекала бы из сосуда в сосуд, растворялась бы в крови, собиралась бы в водоемы в душах, но никогда не исчезла бы. Семьдесят один процент поверхности земли покрыт водой, а мир — их человеческий, животный, растительный — из любви. И вытравить ее — это как лишить себя источника жизни. Понятно, почему эмбрионы умирают. Понятно, в чем смысл рождения. Понятно, почему сколько бы раз Чонгук от Тэхёна ни прятался за инъекциями, тот всегда его находил. Просто нужно вспомнить. Чонгук падает на колени перед все еще разбросанными по полу фотографиями. Тянется к альбому, разглаживает вкладыши. «Любовь — это два человека, делящие одно сердце» — Я тебе свое давно отдал, вот, не видишь?

«Любовь — это идти по дороге жизни вместе».

— Мы все равно сбежим. У нас с тобой одна улица всю жизнь на двоих, одно сердце, одна дорога. Я без тебя не смогу.

«Любовь — вырезать первые буквы ваших имен на каком-нибудь дереве».

— Ну давай, скажи что это банально!

«Любовь — это поцелуй вместо кофе».

— Я точно полезнее буду.

«Любовь — это говорить комплименты». — Иногда мне страшно, что ты просто мой самый лучший сон.

«Любовь — это считать часы, когда вы врозь».

— Когда ты придешь?

«Любовь — это просто быть вместе».

Ладони ведут по коже, подцепляя края рубашки. Скользят выше, по ребрам, собирая ткань в складки, взгляд пьянеет от вида мурашек по загривку и ниже. Дыхание сбивается от холодного поцелуя в шею. Пальцы впиваются до отметин, до красных полос на бедрах, до сорванных стонов в подушку, и перед глазами изящный прогиб в пояснице, линия позвонков до седьмого, куда ложится поцелуй, а потом цепочкой вниз, по медовой коже, по всполохам отметин, чтобы оставить новые. Кончиком языка по мурашкам, по контуру губ, глотая жаркое дыхание, тихие стоны. В лунном свете пот блестит на шее, ключицах, лопатки отрываются от кровати, по ребрам скользят ладони. Овал распахнутого рта, черти в черных глазах, золото рассыпанных волос по подушке. Горячее дыхание — на двоих. Чонгук трясет головой и жарко выдыхает, тихо и повержено простонав себе в ладонь. Чертово искусство. Чертовы эмоции. Чертов Тэхён. Даже усмехается, одергивая кофту ниже, будто кто-то смог бы сейчас увидеть и пристыдить. Да и не стыдно Чонгуку. У него под ладонями целая эпоха. Прошлое, успевшее кануть в Лету и снова возродиться. Воспоминания, успевшие стать не своими и снова вернуться только без «не». Он помнит все. Практически все. Практически каждую детальку, каждую фразу, слово. Нежность, ласку, заботу, обиду, злость, гнев, тоску, ностальгию. Он ощутил все. И не ощутил главного. Потерю, да? Разлуку. Ту самую боль, что каждый раз заставляла Чонгука поворачивать в сторону пункта выдачи направлений на инъекцию. В этот раз не свернет. Чонгук шаркает в комнату. Кидает одеяло на пол, сметает подушки. Поднимает матрас. Папа писал маме письма всю жизнь. Он был скуп на слова, на эмоции, на чувства, но каждый раз, уезжая далеко, в другие города, страны, писал ей, зная, как сильно она тоскует. Тэхён написал лишь одно. Зато какое! Чонгук смотрит на конверт — почти новый, всего лишь четырехлетней давности. Руки слегка дрожат — от страха. Он помнит каждую строчку, каждую буковку и запятую. Не чувствует. Осторожно раскрывает конверт. Разворачивает ворох листов. Глубоко набирает воздух в легкие. Привет, Чонгук! Ты, наверное, удивишься, что я пишу тебе письмо, ведь мы постоянно вместе, зачем мне их писать, правда? Я никогда их не писал, и мне немного стремно, потому что это странно. Я привык говорить, а тут пришлось так долго скрывать от тебя что-то. Удивительно, как я на стенку не залез! Но давай обо всем по порядку. Я люблю тебя! Ты знаешь это, но все я равно напишу. Хочу, чтобы это осталось письменным подтверждением. Считай, вместо подписи в свидетельстве о браке. И я знаю, что ты тоже любишь меня. Ты никогда этого не говорил (честно, я не упрекаю!), но я всегда знал. С детства. Я всегда говорил тебе не пялиться на меня, но, на самом деле, наверное, если бы ты однажды перестал на меня смотреть, я бы умер. Твой взгляд всегда был громче всех слов любви, и мне жаль, что я не умею так выражать чувства взглядом, как ты, поэтому всегда пытаюсь сделать это словами. Я люблю тебя, Чонгук. Всегда любил. Иногда мне кажется, что это родилось вместе со мной, как часть меня. Как мои родинки, руки, ноги, глаза, так и любовь к тебе. Умрет она тоже вместе со мной. И, нет, тебе не нужно бежать вытаскивать меня из петли, хорошо? Все в порядке! Это не грустное письмо, и я не буду дальше писать о чувствах, потому что боюсь, что расплачусь, а плакать мне нельзя, иначе закапаю весь лист слезами, буквы расплывутся, и мой нечитабельный почерк станет просто шифром древних греков. Хотя, зная тебя, ты бы все равно его расшифровал, ха-ха. В любом случае, я люблю тебя! Просто помни это, пока читаешь дальше, ладно? С момента как все началось, мне всегда хотелось сбежать. Забрать тебя, бабушку и сбежать на другой конец света, хоть в Антарктиду, в место, где нам можно было бы любить. Но проблема в том, что мы оба знаем, что нет такого места больше на Земле. Земля больше не дом для тех, кто хочет любить, а я хочу любить тебя слишком сильно. Я в принципе люблю тебя слишком сильно. Ой, опять отвлекся. В общем. Нет такого места на земле. И не будет больше, а это значит, что нам придется скрываться. Мы и скрывались, да, знаю. Мы делали это целых три года! Хотя, если учесть еще возраст до совершеннолетия, то, конечно, дольше. Тут, наверное, стоит поблагодарить судьбу, что инъекцию делают исключительно с восемнадцати, да? Ладно, знаю, я опять отвлекся, прости. Мне всегда тяжело говорить о грустном, тем более что я не хочу грустить и не хочу, чтобы грустил ты. Я знаю, что ты меня любишь. Знаю, что ты поставишь любое мое желание выше своего, и мне всегда это не нравилось. Хотя это будоражило. Люблю тебя, честно! И я все слышал. Слышал тогда, когда ты думал, что я сплю, и ты можешь обвинить меня в подлости, но порой это чуть ли ни единственный способ тебя разговорить. Иногда мне хотелось залезть в твою голову и хорошенько покопаться в твоих мозгах. Если бы можно было это сделать без угрозы твоей жизни, я бы так и поступил, так и знай! Так вот. Я слышал. И мне жаль. Я не дам ответ на твой вопрос, Чонгук, как минимум потому, что ответ не требуется. А еще потому что не успею. У меня через два часа запись на инъекцию. Не приходи, хорошо? Я очень надеюсь, что ты прочитаешь это письмо позже, потому что я бы не хотел, чтобы ты это видел вновь. Честно говоря, когда я услышал, что ты сказал, то очень разозлился, а только потом понял. Ты просто не хочешь, чтобы я тоже пережил то, что пережил ты, когда твоим родителям ввели инъекцию, да? Мне, честно говоря, страшно это даже представлять, но, говорят, после нее нет никакого страха, поэтому все будет супер! Не приходи, Чонгук. Не смотри на это. И не держи на меня зла. В нашем мире нет места, где мы смогли бы любить, а нас уже давно сдали. Не верь милым мордашкам соседей, они все лгуны! Честно, я, когда понял, кто нас сдал, чуть не заплакал от обиды. Мадам О была очень милой. Не переживай, она следующая за мной в очереди на инъекцию, так что мстить никому не надо. Да и все равно уже на это будет. Я бы сказал тебе бежать, но, боюсь, что это невозможно, поэтому просто предупреждаю, чтобы ты был готов. На самом деле это письмо скорее мой способ отвлечь себя от ожидания участи перед самым страшным. Так мне кажется, что ты рядом прямо сейчас, снова слушаешь меня и смотришь, как ты смотришь обычно. Странно, но от этого мне будто даже становится спокойнее. Прости меня, ладно? Не злись. Не хмурь брови, у тебя будут морщины! Прости меня. Я так сильно не хочу, чтобы ты переживал это вновь, меня дико бесит твое желание, чтобы мне стерли эмоции первым, серьезно. Вечно ты ставишь меня выше себя. Прости, что теперь делаю это сам. Возможно, это просто оправдание моего страха, что я тебя увижу без твоей любви ко мне. Почувствую то, что чувствовал ты тогда. Но мне показалось той ночью, что, наверное, пойди ты первым, нервничал бы сильнее, потому что знал бы, с чем мне придется столкнуться. Ты всегда переживаешь обо мне больше, это тоже бесит, знаешь ли. А так ты пойдешь со спокойной душой, зная, что уже ничто не разобьет мне сердце, так ведь? Не говори, что не так, даже если я ошибаюсь. Не хочу знать! Мне страшно. На самом деле прямо сейчас меня колотит похлеще, чем тебя в ту ночь лет десять назад, когда я попросил тебя сходить со мной в туалет. Ты испугался пиджака своего отца, господи. Говорил, что чудовищ не существует, а они есть. Правда среди людей. Опять отвлекся, прости. Мне вообще-то надо бы уже завершать это письмо, но у меня всегда ощущение, что я что-то недосказал. Что-то забыл. Возможно, мне всегда будет мало. Тебя. Меня тошнит от мысли, что они будут лезть в мою голову, мои чувства и пытаться вытравить тебя. У них не получится. Я это знаю. Сколько бы инъекций они ни сделали, я буду любить тебя, буду заболевать снова и снова. От этой болезни я даже готов умереть. Но мне пообещали, что тебя не тронут, если я добровольно пойду, поэтому, да, прости, Чонгук. Ты для меня важнее всех, и если на кону стоят мои чувства и твоя жизнь, мой выбор очевиден. И не злись. У них все равно ничего не выйдет, это же кучка дилетантов, возомнивших себя богами! А я буду любить тебя всегда, вопреки и несмотря ни на что! Прощай? Хотя, я думаю, мы будем видеться, поэтому не прощай. Прости, мне уже пора собираться. Поэтому завершаю письмо и молюсь, чтобы ты задержался на работе. Не приходи, ладно? Обещай, что не придешь. Я не услышу твое обещание, но мне будет спокойнее от мысли, что ты все-таки пообещал. Теперь точно заканчиваю. Увидимся, Чонгук! Я люблю тебя, Тэ.