Растворённые

Я люблю тебя и буду любить, пока не перестану дышать. Я это твердо знаю. Ты мой горизонт, и все мои мысли сводятся к тебе. Пусть будет что угодно — все всегда замыкается на тебе. И так было всегда. Всегда.

Чонгук не чувствует. Ничего. Обычное состояние по утрам, когда просыпаешься и не потягиваешься довольно или не вырубаешь злобно будильник и еле-еле стекаешь на пол. Чонгук просто просыпается. Просыпается ровно так же, как и всё остальное население планеты, встает, умывается, собирается, идет на работу. Он не чувствует. Лозунг «Долой эмоции!» рябит перед глазами где-то высоко в небе. На безоблачной серости красный баннер с черными печатными буквами выглядит уже столь привычно, что, увидь Чонгук там однажды просто облако, вероятно, удивился бы. Хотя нет. Он бы не удивился. Он бы посмотрел в небо так же, как и смотрит каждый день по заданной установке, и отметил бы мысленно галочкой, что баннер убрали. А потом пошел бы на работу. Чонгук пресный. Никакой. Он такой же, как и любой другой человек в их городе, стране, мире, возможно, даже вселенной, но он не привык мыслить настолько масштабно. Что такое любовь? Его работа — наблюдать за эмбрионами, будущим человечества, образцами идеальных людей, совершенных. Наблюдать и изучать, разрабатывая образцы еще более совершенные. Сам он — несовершенство. Плод любви, вылезший из утробы матери и познавший родительскую любовь. И просто любовь. Что такое любовь? Его, скорее всего, убьют однажды, точнее сотрут, ликвидируют, потому что плоды любви — кляксы на белом, чистом листе их мира. Но Чонгуку не страшно — ему все равно. Он не знает страха, нежности, заботы, любви, радости, гнева, грусти, тоски, ностальгии. Он не умеет. Не помнит, как это — чувствовать. Чонгук не стремится узнать. — Чонгук-и, ты хочешь пойти в медицинский? Пять лет назад Чонгук стал совершенным. Идеальным. Настолько идеальным, насколько вообще может стать плод любви. Умей Чонгук испытывать эмоции, он бы, наверное, гордился. Хотя ученые утверждают, что гордость мешает людям объективно оценивать ситуацию, от гордости растет самооценка, и человек ставит себя выше других, пренебрегает ими, а это недопустимо в обществе, где все равны. Гордость — вред, и Чонгук, если бы мог, обрадовался бы, что никогда не сможет ее испытать. Мысли — враг его. Мысли — это вообще враги человечества, это первый и самый опасный возбудитель, и каждый, кто почувствовал симптом мыслей, обязан явиться в пункт выдачи направлений на инъекцию против них. На самых ранних этапах можно обойтись только ею. Чонгук запишется завтра. — Ты был бы пантерой, — Тэхён раскидывает руки по траве и вплетает в волосы васильки, слабо отблескивающие голубым. — Черный, тихий, опасный. И ласковый, если правильно с тобой обращаться. У него дома куча хромых ног, но самая хромая прячется в шкафу под свисающими с вешалок рубашками и брюками. Старая пыльная коробка с пуповиной Чонгука в целлофановом пакетике, раньше была еще прядь его волос, а зуб потерялся где-то под кроватью, но Чонгуку все равно, поэтому он не лезет его доставать. Его хромые ноги — это тот самый ворох фотографий с зубастой мамой, растягивающей уголки губ по сторонам, и беззубым папой — у того брови врезаются в переносицу с такой силой, что почти переламывают. Голова главной хромой ноги посыпана золотом, у нее громкий голос, а смех похож на перезвон колокольчиков. Аж голова гудит. Что такое любовь? Чонгук пересматривает снимки с ровным выражением лица. Последнее у него меняется только в случае, если он ударился мизинцем о тумбочку. Это больно. Это сплющивает кожу в складки и выбивает шипение из груди. В остальных случаях по его лицу проходятся утюгом. Не в буквальном смысле, а в переносном, хоть и переносные смыслы в их мире запрещены. В их мире запрещено многое, как, например, эти хромые ноги в руках Чонгука. У мамы Чонгука был хороший стоматолог, наверное. А у папы не очень. — Чонгук-и, малыш, ты чего такой хмурый? Скучаешь по Тэхёну? Чонгук вертит фотографию и так, и сяк, то приближая ее к носу, то отодвигая дальше, на расстояние вытянутой руки. А та, как ни крути, просто бумажка. Просто цветная бумажка, не красно-черная, как баннер над головой, но такая же бесполезная. Зачем баннеры, если они не вызывают чувств? Зачем фотографии, если они запоминают лишь момент? Они не впитывают эмоции, а Чонгук и без снимка все может сам вспомнить. Что такое любовь? Его жизнь чертой делится на до и после, и что было «до» Чонгук помнит отчетливо, чувствует — никак. Он вообще ничего не чувствует. Образцовый гражданин. А образцовые граждане ничего не боятся и не мыслят, но Чонгук из этого делает только первое, когда лезет рукой в коробку и листает потрепанный серый альбомчик с кучей вкладышей. «Лавызки». Жвачка, которую Чонгук попробовал впервые в тринадцать, а увидел в семь. Вкладыши, приклеенные к страницам, отваливаются почти с каждой, держатся, кажется, на добром слове, и один падает прямо в руки Чонгука, когда тот, так и не сумев познать тонкости коллекционирования, собирается захлопнуть альбом. «Любовь это…

…как штормовой ветер»

На шее двух человечков черно-оранжевые шарфы, длинные, почти до самой земли, и их руки сплелись друг с другом в объятии, а лица направлены навстречу ветру, полному летающих сердец. Красных таких, прям как баннеры в небе. — Лови меня, — Тэхён распахивает руки раньше, чем начинает намеренно падать, а еще заливисто смеется, когда его подхватывают за талию и крепко фиксируют, чтобы не свалился уж точно. Вздергивает взгляд выше и ширит зрачки, жадно всматриваясь в нависшее сверху лицо. — Ты даже не падал. И снова такая улыбка, что губы почти рвутся, а щеки сминаются, принимая форму половины яблока. Ветер треплет волосы и толкает в спину, когда Тэхён тычет себе через плечо пальцем и качает головой. — Ветер видел какой? Он меня сам к тебе толкает, честно. Чонгук завтра запишется на инъекцию. Запишется, потому что хромые ноги, завивка — это коробка в его шкафу и альбомчик со вкладышами, а разлившееся сладким, горячим какао ощущение в груди — не хромые ноги. Оно — ненормальное. Слишком сладкое. Слишком теплое. Чонгук глядит на вкладыш и дергает уголком губ. Глядит в черные, как ночь, как гильза, выпустившая свой выстрел прошлым вечером, глаза Тэхёна и ровно стучит сердцем. Две секунды на установление контакта, секунда чтобы понять, что можно не идти сегодня за направлением. Чонгук складывает руки на груди, опираясь поясницей о стол. — Что-то случилось? Тэхён вкладывает отчеты в руки, едва касаясь пальцами пальцев Чонгука. Их лица будто растянуты, распяты, подцепленные на крючки так, что кожа почти лопается — идеально ровная, выглаженная, как рубашки в шкафу Чонгука. Губы — прямая полоска. Горизонтальная палочка. У Тэхёна еще немного опущены уголки, но это естественное положение его губ, Чонгук помнит. — Ночью умер один из образцов. Директор Со выслал отчет и попросил тебя разобраться. — Конечно. Конечно он разберется, это же его работа. Дело всей его жизни — работать над улучшением совершенных людей. Разрабатывать человечество. Строить их, как из конструктора лего, и класть на прилавки люлек. В такой люльке, судя по фотографиям, спал Чонгук, но сам Чонгук люльку не помнит — слишком маленький был. Зато помнит кровать, одно одеяло на двоих, две подушки и: — Опять кошмар приснился, — шепчет, прикрывая заплаканные глаза, и ресницы блестят от влаги в черноте ночи, когда Тэхён двигается ближе, вжимается носом куда-то в ключицы, и только его золотистая макушка перед глазами елозит по подушке. — Боюсь, что однажды тебя у меня заберут. Это чувство колющее. Режущее, как соскользнуть с огурца острием ножа на кончик пальца. Крови нет, а если и есть, то ее качает сердце. Его будто чем-то пронзили, и Чонгук сглатывает, прижимая ладонь к груди и думая, что завтра он обязательно запишется на инъекцию. Он говорит себе это часто, но точно знает, что запишется вовремя, что контролирует ситуацию. Что это просто мысли и капелька эмоций. Чонгук лишь убеждается в том, что они — вред. Они болючие, колющие и режущие. — Ай, блин! — Тэхён роняет нож на столешницу и судорожно пихает палец в рот, сдвинув брови к переносице. — Порезался? Тэхён тут же поворачивается на пятках и сканирует взглядом от стоп до самой макушки так, что по коже идут мурашки. Склоняет голову к плечу, будто раздумывая над ответом. Сдраматизировать или нет? — Поцелуешь — пройдет. И протягивает палец с невинной улыбкой на губах. Эмоции еще вязкие, тягучие как карамель и такие же терпко-сладкие, забивающие легкие каким-то булькающим зельем, которое отходит потом мокротой и ошметками растаявшего от нежности сердца. Чонгук судорожно втягивает воздух носом и роняет альбом на пол. Еще несколько вкладышей отваливаются, разлетаясь по полу. «Любовь — это следы от ее губной помады». — Да это просто гигиеничка!

«Любовь — это включить танцы в свою оздоровительную программу».

— Правой шагай, Чонгук, правой! Вперед, а не назад, дурень! Ай, правой же, говорю, боже!

«Любовь — это первым попробовать ее впервые приготовленное блюдо».

— О-кхх-чень вкусно.

«Любовь — это проводить ее домой для безопасности».

— Боже, я же на другом конце улицы живу, ты серьезно?

Он запишется на инъекцию сейчас. Прямо сейчас. И пальцы непослушно тычут не в те кнопки, не туда, сердце стучит в груди почти больно, почти проламывает ребра, почти падает на пол, а потом все-таки падает, когда в трубке ровный голос спрашивает безразличное: — Чонгук? У Чонгука своего голоса нет. Он хрипит, бурлит в горле, но никак не вырывается, обрывается на тишине, повисшей между проводами, пробежавшей черной кошкой между трубками, взмахнувшей направлением на инъекцию между номерами. — Тебе надо записаться на инъекцию. И Чонгук злобно в эту трубку рычит, но слышит лишь гудки и мажет руками по полу, собирая фотографии в кучу. Он ходил на эту блядскую инъекцию! Всматривается жадно, растянувшись на паркете, впитывает широким зрачком улыбки и смех, совсем не прячет под ладонями свой. — То есть мы теперь встречаемся?

— Я так люблю твою улыбку.

— Иногда я боюсь, что ты просто моя мечта, что я воплотил в своем воображении.

— Не своди меня с ума, ладно? Или сходи с него вместе со мной.

— Я люблю тебя. Я люблю тебя — это ключ к шифру, пароль от всех дверей и ответы на вопросы мироздания. Чонгук его выводит губами, беззвучно шевеля теми, выписывает глазами, расчерчивая давно знакомый конверт черными полосами зрачка. Дрожит руками, раскрывая смятые листы. Привет, Чонгук! Закрывает глаза. И ничего не видит. Пусто. Никаких образов, никаких чувств, эмоций. Таких в нем нет уже пять с половиной лет, но это нормально. Это их мир. Их правильный мир, в котором места эмоциям просто нет. Их не должно быть. «Долой чувства!» — кричит баннер над головой высоко-высоко в серых облаках. Чонгук думает о своих мыслях, когда проходит мимо пункта выдачи направлений на инъекцию. Завтра запишется. Его жизнь — это день сурка, правильный день сурка, где время расписано по секундам. На человека выделяется ровно две, на сон — двадцать пять тысяч двести, на работу — начиная от тридцати тысяч четырехсот, на еду и умывание — примерно восемнадцать тысяч, а оставшиеся десять тысяч восемьсот секунд — на просмотр агитационных программ, укрепляющих мысль о вредоносности эмоций, и чтение инструкций к правильному поведению в безэмоциональном обществе. Чонгук тратит их не на то. Что такое любовь? — Иногда я чувствую тебя на каком-то ментальном уровне. Тебе где-то там, на парах, плохо, и у меня начинает болеть сердце. Чонгук тратит эти секунды на химическую завивку, которая все равно распрямляется каждый раз, стоит ему заглянуть под полы рубашек в его шкафу. Стоит вытащить пыльную коробку и рассыпать по покрывалу ворох фотографий и вкладышей — последние повыпадали из альбомов, а из Чонгука не получился образцовый коллекционер. Он не особо стремится им стать. Все, к чему стремится Чонгук, это создать идеального человека. Идеальную фасолину, болтающуюся на шнурке пуповины в питательном растворе. И понять, что такое любовь. — У тебя совсем руки замерзли, тц. Почему ты не носишь перчатки? — и смотрит снизу вверх грустным взглядом, шапка надвинута на лоб почти до бровей, золотистые пряди выглядывают из-под плотной резинки и лезут в глаза. Тэхён их сдвигает кончиком пальца, а потом стягивает с себя перчатки, обхватывает холодные ладони своими горячими и дышит на кожу паром. Чонгук так дышит на свои ладони в холодные ночи под тремя одеялами и совсем не чувствует тепла, а сейчас почему-то вспыхивает жаром и тянет уголки губ в стороны, хватаясь за телефон. Завтра запишется на инъекцию. Надо поставить напоминалку. — Я отмечу тебе в календаре, — предлагает Тэхён. — Конференция будет в конце недели. Чонгук глядит на его прямую, как палка, спину, и тарабанит пальцами по столу. Один. Два. Лимит секунд исчерпан, и взгляд соскальзывает с плеч, упирается в календарик на столе, серый, у него дома раньше тоже такой на холодильнике висел. — Хорошо. Кивает. Отворачивается. Дверь тихо щелкает за спиной. Он запишется послезавтра. Или через неделю. Пока время — ведет пальцем по своей нетронутой складками коже — есть. Складками тронуты края серого альбомчика и некоторые вкладыши. «Лавызки». Чонгук выучил фразу каждой уже почти наизусть и так и не понял, что такое любовь. Вместе смотреть телевизор? — О, смотри, там Шрек идет! И что в этом такого? — Если бы я был бы героем Марвел, то каким? Чонгук глядит на расположившихся на розовом диване двух неизменных героев всех вкладышей, их дугообразные черные рты и не понимает. — Халком. — Очень смешно. Совсем нет, но у Чонгука на лице губы тоже дугой, а сердце как маятник в часах тудум-тудум. Флаер в руках прожигает кожу, и набранный на экране номер поглядывает на зеленую кнопку «вызов». Но у него же еще есть время, да? Любовь его, она какая? Смотреть? — Пялишься? — Любуюсь. Слышать? — А если мне отрежут язык? — Я научусь читать твои мысли. Касаться? — Щекотно же! Целовать? Чонгук смотрит на отпечатки ладоней на зеркале. Опускает телефон с трубкой. Сердцу в груди спокойно. Все хорошо. Время есть. Оно заканчивается через две секунды зрительного контакта и дрожи по коже до самого мозга, до искры тока прямиком в серое вещество. Чонгука потряхивает. Тэхён одергивает руку и прячет взгляд за челкой, прошмыгивая в столовую. Дверная ручка горит, стиснутая ладонью. «Что такое любовь?» — думает Чонгук, когда смотрит ему вслед. Когда вкладыши листопадом сыплются из его ладоней, и Чонгук сгребает их руками, клеит гербарий на бумаге, дрожит и трясется, разглаживая заломы. «Любовь — это положить дольку лимона в его стакан с чаем». — Ты где лимоны умудрился достать, фокусник?

«Любовь — это уметь незаметно обольщать его».

— Смотри, классная кофта?

— Оденься.

— Вот и я думаю, что классная. Особенно, если ее снять, да?

«Любовь — это готовить ей утром завтрак».

— О… ты такой… заботливый.

«Любовь — это знак того, что не за горами весна».

Тэхён перед ним дрожит на ветру, и весна даже не близится, но у Чонгука все равно будто распускаются все почки. Падают, отбитые, на блюдечко в руках врача, а донор ждет не дождется, не зная, какие те напрочь отбитые. Чонгук весь — отбитый, прибитый к Тэхёну намертво, а тот блестит кольцом на пальце и внезапно отказывается его показывать. — Не смотри так, — просит. — Как? — Тебе надо записаться на инъекцию. И тогда он поймет, как смотрит? Или что? Что изменится от того, что он в какой?.. Одиннадцатый раз пойдет на инъекцию? У Чонгука эта акция раз в полгода проходит. Узнай, что такое любовь и запишись на инъекцию! Каждый раз проходить все с начала до дрожи увлекательно! Тэхён аж трясется от восторга каждый раз, когда видит Чонгука. Чонгук трясется, когда видит разлетевшиеся по полу вкладыши, будто те никогда оттуда не пропадали. Рвутся на паркет стабильно. Тоже раз в полгода. Тоже по акции. Одиннадцать нервных срывов по цене одного. Чонгук топчет их ногами и задыхается. И любит-любит-любит. Тэхёново: «ฉันเกยวกับและอี», — разбивается на слоги, буквы, звуки и спиралью ввинчивается в голову, кричит в барабанных перепонках и лопает их. Л

ю

б

л

ю

т

е

б

я Любит. Чонгук так сильно его любит, что готов разорвать на клочки письмо в руках, но пальцы лишь крепче стискивают бумагу, зрачки еще более жадно поглощают слова. У них не получится. Я это знаю. Сколько бы инъекций они ни сделали, я буду любить тебя, буду заболевать снова и снова. Выдыхает. Жмурится. От красного баннера высоко в небе рябит в глазах. Чонгук глядит на него мельком и снова жмурится. Что такое любовь? Идет мимо серых многоэтажек. Мимо людей. Мимо знакомых. — Не плачь. Ты справишься. Каждый раз справляешься, не плачь, Чонгук. В их мире о любви можно прочитать только в запрещенных книгах старых писателей. Их имена тоже запрещены. Чонгук эти книги не ищет. — Тише, слышишь? Все хорошо. Все хорошо. Ты справляешься. Ты молодец. У него есть своя. Серая такая. Серый — цвет отсутствия эмоций. Никакой. Безликий, как многоэтажки в их городе, как небо над головами, как календарик на столе. Как мертвый эмбрион, не выдержавший тринадцатой инъекции. Чонгук видит в нем себя. Что такое любовь? Серый — еще цвет лица Чонгука в последние дни. Никакой. Пустой. Почти мертвый. Одной ногой в могиле. Камень тоже был бы серым, но сейчас людей не хоронят — растворяют. Жижа, наверное, тоже серая получается. «Любовь — это тот, с кем встречаешь превратности судьбы». — С днем рождения! — на голове радужный, праздничный колпак, а во рту дуделка, которая врезается язычком в щеку и гундит на ухо. И где только умудрился достать? Торт расплывается по тарелке, подтаявший. Слезы по лицу Тэхёна тоже — расплываются. — С восемнадцатилетием, — добавляет тихо, и его подбородок мелко трясется, когда он пытается растянуть губы в улыбке. — Мы справимся. Чонгук глядит на идущих против ливня героев всех вкладышей и не понимает. Серый — цвет безэмоций. А ему больно. Физически. Ему эти серые капли дождя на рисунке пронзают сердце. Серые тучи давят на грудную клетку. Надо записаться на инъекцию. Завтра. — Завтра будет осмотр новых образцов. Чонгук пропускает секунды, не поднимая взгляда со стола. — Хорошо. Тэхён прикрывает за собой дверь. Флаер летит в мусорку. Послезавтра запишется. Послезавтра у него не будет конференций, не будет осмотров, а рабочий день закончится раньше, чем обычно. У всех плановое чтение инструкции по поведению в безэмоциональном обществе. Чонгук читает свою книгу. «Любовь — это элемент риска». — Уходи, Чонгук. — Не могу. — Тебя увидят. — Не уйду.

«Любовь это когда знаешь, что нет на свете места лучше, чем дом».

— Почему ты здесь?

— А ты?

«Любовь — это считать часы, когда вы врозь».

— Я оживаю раз в полгода, знаешь?

Стискивает сердце, кусает губы. Мечет от себя альбом. Инструкция выглядывает корешком из-под подушки, и Чонгук вгрызается в нее глазами. Сердце все равно болит. Будто кто-то медленно отрывает от него по волокну, по сосудику и скармливает эмбрионам, плавающими фасолинами в питательном растворе. Чонгук моргает. Дни мчатся с каждым хлопком ресниц, а «завтра» не наступает, но Чонгук продолжает себе обещать. Завтра запишется на инъекцию. Это слишком больно. Это больнее, чем удариться мизинцем о тумбочку. Больнее, чем соскочить ножом на кончик пальца. Наверное, даже больнее, чем спрыгнуть с крыши их серой высотки. Тэхён смотрит на нее, стоя у самого подъезда, а потом обходит Чонгука и дрожит голосом на последнем слове: — Запишись на инъекцию.

— Я люблю тебя.

Чонгук кричит это не в спину, не стену своей комнаты, не в потолок и даже не в подушку. Он вообще не кричит. Он смотрит на фасолины висящие на пуповинах, прям как трубка телефона в будке. Чонгук не бьет по стеклу капсулы, но бьет по стеклу кабинки, царапает костяшки, почти воет, а номер ему не отвечает. «Дождитесь ответа оператора или явитесь в пункт выдачи направлений». Его «завтра» уже не наступит, как бы больно ни было. Чонгук не будет записываться на инъекцию.

— Тринадцатой инъекции ваше сердце может не выдержать. Мы выдадим вам направление на операцию по удалению воспоминаний.

— Билет в один конец?

Он не запишется на инъекцию — глядит на свое отражение в зеркале, рассматривает воспаленные, красные глаза. «Долой чувства», — бегущей строкой в зрачке, а губа дрожит, и капельки крови выступают на нижней — Чонгук слизывает ее кончиком языка. Ведет ладонью по отпечаткам на зеркале. «Любовь это…

—простирается под его ногами на обрывках несчастного вкладыша—

…чувствовать биение сердец друг друга»

Медная кожа проминается под пальцами, оставляя вмятины, следы на сердце, душе, бедрах. Ставит отпечаток ладони между сведенных лопаток, и грудь Тэхёна вжимается в стекло, мутный черный взгляд через отражение тянет за поводок, стертый контур губ умоляет продолжить. И пальцы скользят ниже — повинуются — по линии позвонков, по каждой мурашке на коже — тонут в ямочках на пояснице, давят до хриплого нетерпеливого стона, и снова соблазнительный прогиб промявшегося под давлением ладони позвоночника. Тэхён — чертов пластилин. Глина, и руки ведут по коже, срывают хрипы и тихие просьбы, дразнят до требовательного взгляда через отражение. Руки скользят по зеркалу с громким скрипом. Стоны глушатся поцелуями. Чонгук свои рыдания глушит ладонями. Содрогается, отшатываясь от зеркала. Мажет рукавом серой кофты по отражению, стирая отпечатки. Сколько им лет? Семь? Восемь? Сколько еще таких хромых ног в его доме? Что такое любовь? — Ты не должен любить меня. — Но я люблю. Чонгук ненавидит — он осознает это так кристально ясно, четко, что телефон с набранным номером падает на пол — ненавидит это чувство. Его любовь. Терпеть его не может. Она делает больно. — Если бы меня спросили, что такое счастье, я бы ответил: «Ты». Выворачивает наизнанку. — Я бы от всего на свете отказался, а от тебя — никогда. Крошит на куски. — Мой дом там, где ты. Убивает. — Я бы умер за тебя. Ученые говорят, что любовь толкает на убийство, но никогда не говорят, что любовь еще и толкает на смерть. Собственную смерть. Это можно было бы называть смерть от любви, и это был бы очередной минус в пользу чувств, но они предпочитают об этом молчать. Молчать о том, что любовь сильна настолько, что может убить. Чонгук действительно чувствует, что умирает. Холодеет пальцами сильнее, чем ночами под тремя одеялами, дрожит сильнее, чем Тэхён на ветру в снежные дни. — Запишись на инъекцию. Он не запишется. Он загнется от этой боли, но не запишется. И вспомнит уже наконец. Окончательно. А потом умрет, потому что больше никогда не сделает никакой инъекции. Чонгук разворачивает ворох листов. Увидимся, Чонгук! Я люблю тебя.

Тэ.

— Тэхён! Он сидит на отвратительно сером стульчике, такой же серый, и его волосы слабо отсвечивают золотом в свете искусственных ламп. — Тэхён! Его загораживают люди. Нет. Не люди, люди на такое не способны. Чудовища, те, которых так сильно в детстве боялся Тэхён, загораживают и толкают в плечи, заламывают руки, оттаскивают куда-то за стеклянную дверь. Тэхён кажется прозрачнее, чем эта дверь. Глаза, большие, круглые и черные-черные, идут рябью, волнами, и волны эти выплескиваются на щеки, стекают штормом вниз, капают на футболку. Чонгука футболку. Он и смотрит через прозрачное стекло, сжимаясь на стуле, уменьшаясь в размерах. Вздрагивает на каждый выкрик. Но сидит. Сидит, черт возьми, и умоляюще заламывает брови. Шепотом умоляет уйти. — Тэхён! — дыхание слабеет, голова кружится, и чужие руки на собственных запястьях будто даже ослабляют хватку. Колени стукаются о пол. — Тэ! Сгиб локтя протирают спиртовой ваткой. Тэхён не смотрит, только держит руку на столе, обнажает вены, трясется, кажется, даже стучит зубами и прожигает взглядом стеклянную дверь, проламывается сквозь. — Я люблю тебя! Слышишь?! Люблю! Слышит. И улыбается. Игла вонзается в кожу. Шепчет одними губами: — จากอ่าวอัลไอเอ. Врач давит на рукоятку поршня. Мутноватая жидкость выплескивается в вену. Тэхён вздрагивает. Закрывает глаза. И успокаивается. Черты его лица разглаживаются как по волшебству. Как по мазку чертовой губки по запотевшему зеркалу. Черный взгляд кажется совсем серым. Никаким. Пустым. Тэхён отворачивается. — Готово, — резиновые перчатки медсестры чвакают о стол. Грудную клетку рвет истошный крик. Чонгук точно так же кричит, как шесть лет назад. Точно так же долбит ладонями по двери, не стеклянной — обычной, дубовой такой. Знакомой до дрожи в стертых о пол в тот день коленях. Тэхён за этой дверью, открывшейся, распахнувшейся с тихим скрипом давно не смазываемых петель, сонный. Помятый и серый под лунным светом. Поправляет гнездо на своей голове и смотрит пусто, никак. Чонгук это проворачивает в какой раз? Двенадцатый? В двенадцатый раз оказывается на пороге его дома, ловит взглядом пустой зрачок и заталкивает внутрь. — Запишись на инъекцию, — ровно говорит Тэхён. Чонгук хочет схватить его за голосовые связки и перешить те, перевязать, перенастроить. — За что ты себя так наказываешь? — голос обрывается. Тэхён стукается лопатками о стенку позади него, но даже не морщится. Вскидывает взгляд, разглаживает складки на лице, чтобы то было еще ровнее, еще неестественнее. — Запишись на инъекцию. Глухой крик вырывается откуда-то из груди, из самого сердца, и ладони цепляются за плечи, сжимают, встряхивают. — За что, Тэ?! За что ты себя так мучишь? Почему никогда не останавливаешь?! — Запишись на- — Они не помогают! — Чонгук психует. Кулак стирает костяшки о стенку, а Тэхён даже не вздрагивает, глядит в глаза смело, немного безбашенно своим свободным от эмоций взглядом. Чонгук не верит. — Они ни черта не помогают! Я хожу туда каждые полгода, ты сам прекрасно знаешь! И ничего, ни-че-го не помогает. Тебя невозможно вытравить из меня, понимаешь? Невозможно! Тэхён молчит. Всматривается в лицо напротив, ищет что-то своим черным зрачком. Слова для ответа, наверное. У него глаза чуть опухшие, будто от слез, от недосыпа, от жуткой бессонницы или другой страшной болезни. Любви, быть может. Отросшие светлые волосы пушатся, только высушенные после душа, а в уголке губ осталась зубная паста — Чонгук стирает ее кончиком пальца и впитывает в себя слетевший с губ выдох. Говорит сам. — Тебе помогают? — хрипит. — Скажи. Если да, я развернусь и уйду. Больше не буду тебя мучить, просто ответь ты уже наконец-то. Шесть лет прошло, Тэхён. Ответь хотя бы сейчас. И Тэхён опускает взгляд в пол. Сутулится в плечах, весь сжимаясь, прям как тогда, за стеклянной дверью, с обнаженными венами и мутной жидкостью в прозрачном шприце. Тихий ответ громом гремит в оглушительной тишине. — Нет. И дрожит. Плечи под кофтой хлопковой серой пижамы ходят ходуном, а из груди рвутся всхлипы, но Тэхён их глушит. Кривит, кусает губы, вонзает ногти в ладони. И дрожит. Чонгук закрывает глаза. Медленно выдыхает. — Я перестал их делать три года назад, — добавляет Тэхён шепотом. И Чонгук успокаивается. Разглаживает лицо, распрямляет брови, медленно проводя ладонями от сжатых в кулаки рук вверх по предплечьям. Тэхён прячет лицо у него в шее и не плачет. Дрожит. Цепляется руками за рубашку, стискивает ее в кулаки за спиной Чонгука и дрожит-дрожит-дрожит. Чонгук ведет ладонями по спине, по любимой линии позвонков до седьмого и зарывается пальцами в золотистые волосы на затылке. — Все хорошо. Ни черта не хорошо. — Я рядом. — Ты уйдешь. — Прости. Тэхён качает головой. С губ срывается смешок, нелогичный такой, странный. Истеричный. — Ты всегда так говоришь. Дрожаще выдыхает. Чонгук давит на светлый затылок ладонью, вжимая в свое плечо, опутывает руками, опуская лицо в золотистые волосы на макушке, глубоко дышит. Прячется. Прячется, как прятался по ночам в ворохе одеял и подушек и все равно чертовски мерз. — Я тоже больше не буду делать инъекции, — дышит-дышит-дышит. Полной грудью, будто до этого ему воздуха вечно не хватало. — Я уйду, если ты захочешь, но на инъекцию больше не пойду. — Чонгук. — Мне выдали направление на операцию. Я исчерпал свой лимит. Тэхён вскидывает голову. Ужас в его широко распахнутых глазах блестит черной, неотвратимой бездной, расползающейся по радужке чернильными разводами. — Нет, — неверяще шепчет. — Я бы в любом случае умер, — легко говорит Чонгук. Обхватывает щеки ладонями, поднимает лицо выше. Пальцы дрожат, когда ведут по скулам, по губам, стирая дорожки слез, когда соединяют линиями родинки. Как он мог забыть про свои звезды? — Нет, — Тэхён жмурится. Мотает головой. — Нет, ты не можешь. Ты притворишься. Ты- — Тэ. Чонгук мягко прерывает. Прижимается губами ко лбу, скользит по коже и впечатывает в нее шепот: — Они уже выдали его полгода назад. Завтра последний день, когда можно будет явиться добровольно. Я перестану мучить тебя очень скоро. У Тэхёна несчастные глаза. Не грустные, не печальные. Несчастные. Будто его счастье просто отобрали, стерли, растворили. Убили. Убьют. — Мы убежим, — выдыхает. — Ты не пойдешь туда, ясно? — Нет, Тэ, — прерывает с мягкой улыбкой на губах. — Я пойду завтра на операцию, а потом ты на инъекцию. И я больше не буду тебя мучить. Тэхён яростно мотает головой и вырывается. — Нет! Нет! — взгляд мечется по комнате от вещей на спинке стула, к дивану, по полу, потолку, стенам, замирает на Чонгуке и тут же идет влажной рябью. — Ты не понимаешь! Это не поможет! Я согласился на это только, чтобы ты жил! А если ты не будешь, то нет смысла, нет никакого смысла, — бездумно шепчет, оседая на пол. Чонгук вздыхает. Подталкивает к дивану, придерживая за плечи, усаживает его, садится на пол на корточки напротив. Ладони Тэхёна ледяные и влажные от ужаса. В глазах ничего не разобрать под пеленой страха, черной такой, едкой, гнетущей. Чонгук жмурится и качает головой, крепче сжимая ладони Тэхёна в своих. — Я делал их, только чтобы ты жил. — Я больше не смогу, — шепот. — Сможешь. Ради меня. — Не умирай ради меня, — возвращает Тэхён и смотрит без надежды — та умерла, растворилась, не пробилась, как лучи солнца сквозь серые облака на небе. Туча висит над домом, над их головами, и машет яростно алым плакатом. Долой чувства! Чонгук вздыхает. — Ты просишь о невозможном. — Ты тоже, — Тэхён опускает взгляд на их сцепленные ладони и сутулится в плечах. — Ты тоже просишь о невозможном, — почти неслышно. — Я эти шесть лет жил только потому, что был жив ты. Только это заставляло меня продолжать пытаться жить без тебя. Продолжать отпускать тебя каждый чертов раз, — проговаривает зло и замолкает. Тихий всхлип глушит тишину комнаты. — Это я виноват. — Нет. — Да. — Нет, Тэ, — Чонгук привстает с колен, обхватывая ладонями лицо. Вынуждает посмотреть на себя. — Ты не виноват. Я знал на что иду, знал, что рано или поздно это перестанет действовать, понимаешь? Мне просто хотелось спасти тебя, — горько улыбается. — А ты бы не смог притворяться вечно, понимаешь? Ты и сейчас не смог, а если бы я не делал инъекции, мы бы друг друга замучили. Это единственное, что заставляло меня держаться подальше от тебя, понимаешь? — Я не хотел, чтобы ты держался подальше от меня. — Но ты держался. — Это было ради тебя! — Тэхён не выдерживает — кричит. Вскакивает с дивана, тут же пошатываясь на месте, зарывается ладонями в волосы, оттягивая их у корней. Чонгук вскакивает следом, мягко касаясь локтей кончиками пальцев. — Знаю, — тянет ближе, обвивая руками, трется щекой о висок. Снова дышит. — Ты просто пытался спасти меня, а я тебя. — Давай сбежим. — Нет. — Нет, давай сбежим, — Тэхён цепляется за предплечья и смотрит пьяным, почти безумным взглядом, яростно дышит, хмурится. — У меня больше нет смысла притворяться, и я лучше умру, чем снова позволю им стереть тебя из меня. Даже на время. — Нет, Тэ- — Я был согласен на это шесть лет назад, пять, четыре, пока мог хотя бы раз в полгода, — воздух выталкивается из легких надрывистой дрожью, будто судорогой, будто сводит само сердце, — видеть тебя. Я смирился с тем, что инъекции делаешь ты! Я сам, черт, — жмурится, кусая губы, — сам ее первый сделал. — Ты все сделал правильно, — убирает волосы с лица, снова кончиками пальцев соединяя линиями родинки. Тэхён вытягивает шею и глубоко дышит, прикрывая глаза. Ластится. Молчит, восстанавливая дыхание. Цепляется так, что белеют костяшки пальцев и шепчет обиженно, больно, обвиняюще. — Ты все равно пришел, — «а я просил не». — Хотел сказать, что люблю тебя, — с улыбкой. С губ рвется сокрушенный выдох. Усталый, слабый. Поверженный. Чонгук никогда особо много не говорил, а то, что стоило, понял поздно. Когда остались жалкие сутки, даже просто ночь на то, чтобы успеть рассказать все. Если это «все» вообще можно выразить словами. Даже запрещенными вряд ли получится. — Я не помню, что тебе тогда ответил, — будто даже пристыжено шепчет Тэхён и трется кончиком носа о шею, пуская мурашки. — Я тоже. Он помнит все, но самое главное снова на другом языке. Не любви, не запрещенном, не обычном. Просто другом. Их личном, наверное, но между ними сейчас пропасть, трещина, раскол. Осталось только прыгнуть и разбиться. Тэхён перекидывает ноги через бедра Чонгука, прижимается к плечу щекой и дрожит на выдохе, стоит ладони скользнуть по спине. Пальцы по старой привычке пишут слова на груди самыми кончиками. Взгляд чувствуется кожей, острый, темный, жадный — всегда такой. Поглощающий без остатка, и Тэхён только по нему одному мог предугадывать, когда ему стоит спрятаться в старом бабушкином доме и дождаться Чонгука на одну короткую ночь, чтобы через день снова умереть под пустым взглядом на работе. — В моих воспоминаниях ты никогда на меня не смотрел, — признается в тишине. Покрывается мурашками и цепляет пальцем кольцо на цепочке. Собственное обжигает кожу. — Точнее смотрел, но не так. Не так, как я люблю. Просто никак. Как будто насквозь. Чонгук улыбается уголком губ. Ведет тыльной стороной ладони по щеке, ловит темный взгляд своим таким же и гуляет зрачком по родинкам. Его личным звездам на любимом лице. Соединяет в созвездие от кончика носа до нижней губы, под левое веко и к крошечной на скуле, левее. — У тебя не было родинок, — задумывается. — Смех был другой. Высокий. Как колокольчики. Не такой. Тэхён тихо и бархатно смеется. — Вот я и узнал, что ты любишь во мне больше всего. Чонгук смотрит на него, и сердце в груди под ладонями Тэхёна рвется навстречу ему в руки. Заставляет склониться, прижаться губами к любимой — на кончике носа — и снова улыбнуться, слабо, прям как Тэхён любит. — Ты замазывал их, — выдыхает. — Как я мог вспомнить? — Они хотели, чтобы я их удалил, — фыркает Тэхён. Снова жмется щекой к плечу, глядит, как Чонгук играет с кольцом на его пальце: вертит, крутит, смотрит так, что даже по ладоням мурашки. За окнами, на самой линии горизонта начинает задаваться рассвет. Он горит светлом-серым сквозь облака, рвется лучами и растворяется в дымке. У Тэхёна сжимается сердце. — Представь, — голос хрипит, — что это мне дали направление на операцию. Что мне через несколько часов нужно будет уйти, а тебе отпустить и жить дальше. Что бы ты сделал? И поднимает голову с плеча. Вглядывается. Умоляет. Чонгук сжимает челюсти, недовольно дергая головой. Прячется. — Я был готов жить так хоть вечность, если бы жил ты. Притворяться, даже, господи, ходить на инъекции. Но без тебя в этом смысла нет. Это не жизнь. Мы как роботы, а я буду еще и поломанным. Думаешь, долго проживу? — усмехается. — Уверен, я у них там следующий в списке на операцию. — Тэхён, — предостерегающее. — Нет, послушай, — Тэхён возится, усаживается на бедра Чонгука, обхватывает его лицо ладонями, приближаясь почти носом к носу. — Шесть лет назад я наивно верил, что эта инъекция правда поможет. Три года назад, после очередного срыва понял, что ни черта. И просто оставил как есть. Притворяться не так сложно, я уверен, что таких людей в мире тысячи, и рано или поздно они поднимут бунт, просто мы не доживем. Меня такой же конец ждет, как ты не понимаешь? Мне не поможет инъекция, даже если ты умрешь. Особенно, если ты умрешь, — дрожит голосом. — Поэтому просто ответь мне, пожалуйста. Что бы ты сделал, если бы такое направление выдали сейчас мне? — Предложил бы сбежать. И Тэхён улыбается. Жмется губами к губам, шепчет, смешивая дыхание, дрожит мурашками на скользнувшую вниз к пояснице ладонь. — Я согласен. Давай сбежим. Я лучше умру сопротивляясь, чем еще хоть раз сдамся и подставлю вену под шприц. Однажды уже так сделал, и у тебя до сих пор травма. В этот раз письмо не притащил? Чувствует улыбку губами. — Подумал, что двенадцатый — это уже слишком. Тэхён отстраняется. Шумно выдыхает, теряясь в черном зрачке напротив, бездумно водит ладонями по лицу. — Ты изменился, — с удивлением. — Стал болтливее. Чонгук выгибает бровь. — А ты научился молчать. — Эй! Шлепок по плечу ладонью, но Чонгук не обижается, а Тэхён смеется и трется кончиком носа о нос Чонгука. — Ты согласен? Тяжелый вздох. Сейчас любая пауза — лишние упавшие песчинки в песочных часах. Тэхён нетерпеливо ерзает. Чонгук сдается. — Да, — выдох. — Согласен. И улыбаются. Друг другу. — Тогда побежали? Чонгук знает, что убежать у них не получится. И Тэхён знает. Это не побег даже, а так — жалкая попытка протеста, попытка чуть продлить время. Чуть его обхитрить. Можно еще сказать, что глупое желание попасть в телевизор — там таких протестантов показывают всегда. Поэтому Чонгук прекрасно знает, что их ждет. И Тэхён знает. Не боится. Крепко сжимает ладонь, петляя по переулкам, крошечного городишки. До леса недолго, еще каких-то полтора километра, а что дальше — непонятно. Может, Тэхён станет как его дед и построит избу прям там, на опушке. А может, их просто загрызут волки. Или они умрут от холода — теплой одежды у них едва ли нашлось, и та вся — старая. С детства, с запахом нагретых под солнцем половиц и аккуратными стежками зашитых бабушкой дыр. Тэхёну было девятнадцать, когда она умерла. Сейчас ему двадцать семь, а он вновь чувствует себя тем девятнадцатилетним мальчишкой, что прятался от ищеек и жался с Чонгуком по углам, лишь бы не засекли. Его мечта тогда не сбылась. Он смотрит на двух абсолютно одинаковых мужчин в до отвратительного серой форме и думает, что вряд ли они близнецы. Возможно, за эту ночь мир снова успел кардинально перемениться и все люди действительно стали ходить с одинаковыми лицами. Сжимает ладонь в своей крепче и выдыхает. Как жаль, что в этом мире его мечтам вообще не суждено сбыться. Он всю свою удачу потратил на одно сокровенное — Чонгука — и того умудрился потерять на долгих шесть лет минус двенадцать дней коротких встреч. Семь часов. Звучит ничтожно мало. Четыреста двадцать минут. Все еще мало. Он две тысячи сто семьдесят восемь дней провел без Чонгука. Двадцать пять тысяч шестьсот секунд. Вот так хорошо. Они продлили свое время на целых двадцать пять тысяч шестьсот секунд. Чонгук дергает его за руку. — Бежим! И срывается с места. Тэхён не то чтобы бегун, никогда им не был, у него хорошо всегда получалось бежать навстречу. Чонгуку. Он никогда не убегал. А сейчас бежит, и от ветра в ушах закладывает уши. От серого неба над головой рябит в глазах. Спина Чонгука впереди напряженная, а его пальцы цепляются так, что даже немного больно. Тэхёну не страшно. Ему, наверное, впервые за шесть лет хорошо. Он чувствует. У него сердце бьется где-то в глотке, а на глазах слезы, потому что, черт возьми, бежит. Борется. Потому что его ладонь сжимает Чонгук, потому что его спина впереди, потому что он больше не будет жить никакой, пустой и серой жизнью, оживая каждые полгода на несколько часов ночью. Потому что Чонгук больше не уйдет. Они не оторвутся — знает. У них банально заканчиваются силы, заканчивается воздух, заканчиваются повороты, за которыми можно скрыться. Чонгук давит ему на макушку ладонью и заставляет пригнуться. Чонгук толкает его за дом и вжимает в стену. А Тэхён в гребаном восторге. — Чего ты улыбаешься? — Чонгук шепчет с улыбкой, тяжело дышит, прислоняясь взмокшим лбом ко лбу Тэхёна. — Люблю тебя, — невпопад отвечает, жадно хватая воздух губами. Чонгук смотрит на него, и руки привычно сковывает дрожью, по венам течет эйфория, и Тэхён улыбается совсем бешено, когда ему в ответ так же невпопад отвечают: — Больной. А потом еще тише: — Я люблю тебя. Такого больного — не договаривает. Снова бежит, и сердце в груди заходится, ухает то вверх, то вниз, пульс скачет, и даже не от бега — от Чонгука впереди, от его ладони, от линии плеч, от родинки под губой, от молчаливого: «Прости», — в печальных глазах. Тэхён скользит ладонью по щеке, улыбаясь уголками губ, и качает головой: — Все хорошо. Он знал, что они не оторвутся. — Не двигаться! Знал, что не смогут сбежать. Еще шесть лет назад знал. — Мы будем стрелять, если сдвиньтесь еще хоть на шаг! Чонгук звереет взглядом под дулом автомата. Такие стреляют дробью и сразу на поражение. Впрочем, он уже давно поражен. Они. Оба. — Чонгук, — ладонь давит на щеки, и Чонгук смотрит. Поворачивается. Затягивает зрачками. Сбито дышит, стискивая Тэхёна в руках до боли, до синяков, и жмется лбом ко лбу, прикрывая глаза. — Отойдите друг от друга! Да хрена с два — Тэхён пьяно улыбается. Вы теперь его от Чонгука никогда не оторвете. — Спасибо. Чонгук это шепот ловит своими губами. Отчаянно прижимается, проводя ладонями по спине, и под кожей снова импульсы, снова ток. Он хочет просто раствориться в этом моменте. Стук сердца заглушает топот чужих ног. Тэхён жмется ему навстречу, скользит языком между губ до вспышек перед глазами, до глупого, короткого, но важного: — Да, — одними губами, за стеклянной дверью, с венами нараспашку и мутной жидкостью в шприце. Чонгук наконец понимает этот язык и пьяно улыбается в поцелуй, обхватывая ладонями скулы Тэхёна. Это просто был их собственный. Который есть у каждого, кто поражен страшной болезнью. Любовью зовется. У каждого она своя. У матери с отцом была тихая, мирная, с яркими улыбками и письмами из других городов, а у Чонгука с Тэхёном такая. Когда под пулями, когда губы к губам и совсем даже не страшно. Когда под ладонью влага последних скатившихся по щекам слез, с давно потерянным пульсом в груди, до вспышек перед глазами и уходящей из-под земли ног. Возможно, его мир просто переворачивается как песочные часы. И встает на место. Чонгук ждал этого шесть лет. Дождался. Поэтому он в этом моменте — растворяется. И думает, что совсем не чувствует боли. Не слышит выстрелов. Крики. Топот. Даже стук собственного сердца. Темнота перед глазами мягкая, теплая, как пуховая перина. Тэхён и Чонгук любили на такой прыгать, но бабушка их не пускала больше, с тех пор как они разорвали подушку и засыпали всю комнату перьями. Чонгук в эти перья проваливается, купается в них, плотно зажмурив глаза. Слышит щебетание птиц, и по щеке ползет луч солнца, обжигающе яркий. Щекочет ресницы, заглядывает под веки, как в школьные времена, когда вставать совсем не хотелось, небо было еще совсем голубое, время — хорошее. А потом Чонгук свои глаза распахивает. Потолок качается перед его глазами, перина впивается в лопатки жестким матрасом, рука простреливает болью. Подрывается. — Лежи. Оборачивается. В метрах двух от него, прислонившись к косяку двери плечом, стоит совсем незнакомый парень. Длинные рукава какой-то белой рубахи скатываются на его локтях в складки, и Чонгук непонимающе моргает, почти жмурится. Не серая. Темные прямые волосы спускаются с макушки, пряча уголки чуть прищуренных по лисьи глаз. Где Тэхён? Рука обмотана белой тряпкой на манер бинта от плеча до самого запястья — Чонгук шевелит ею на пробу, чуть морщится от боли. Спускает ноги с кровати, не сводя взгляд с незнакомца напротив. Тот не сводит взгляд в ответ и чуть хмурит брови. Уголки губ дергаются, но улыбка, вопреки, не расплывается на лице. — Сказал же лежать, — вздыхает. Чонгук пошатывается на месте. Голова тяжелая, навязчивые мысли тянут ее к кровати, к подушке, чешут кулаки — Чонгук сжимает те у ворота белой рубахи и дергает почти до треска. — Где Тэхён?! — голос срывается. Господи. Только не это. Лицо незнакомца даже не меняется. Ни страха, ни насмешки, пустое и ровное ничего. Только какая-то вспыхнувшая искра интереса на дне темного зрачка, чуть всколыхнувшиеся от встряски волосы. — Все нормально с твоим Тэхёном, — обхватывает напряженные, почти каменные руки Чонгука за запястья в попытке их разжать, — он спит. Спит

спит

спит.

Чонгук отшатывается от парня, его слова закручиваются в спирали в голове, оглушают напуганное сознание. Совсем неожиданно успокаивают. — Отведи меня к нему, — срывается на шепот. — Сначала выслушай, — парень ниже ростом где-то на полголовы, а взглядом все равно пригвождает к месту. У Чонгука от него мурашки по коже и сосущее чувство страха под ложечкой — не за себя. — Он ранен? Что вы с ним сделали?! — повышает голос. — Говорю же, выслушай, а потом можешь идти на все четыре стороны. Мы не причиним вреда, все с твоим Тэхёном нормально, — и парень многозначительно косится на перевязанную руку Чонгука, мол, смысл мне тебя лечить, чтобы потом убить? Чонгук отшатывается от него. Запускает пальцы в волосы, оттягивая у корней. Ноги подкашиваются, матрас внезапно жестче, чем их классические серые под серой простыней кроватей в серых многоэтажках. Щебетание птиц где-то за окном. Шелест травы. Тихий говор незнакомых голосов, шаркающий под ногами гравий. На Чонгука обрушиваются звуки волной, сотрясают до дрожи, смывают, и он будто впервые смотрит на ползущий по дощатому полу луч солнца. Где он, черт возьми, вообще находится? — Меня зовут Юнги, — представляется парень, убедившись в том, что нападать на него вроде больше не собираются. — Возможно, мое имя покажется тебе знакомым. Три года назад я должен был прославиться на все страну, как один из взбунтовавших. Растворенных. Чонгук вскидывает голову. В смягченных чертах незнакомого лица видятся те резкие, острые, посеревшие скулы, колкий взгляд меж сощуренных век, бледные щеки, площадь, куча автоматов, ищейки. Два человека и дымка растворившихся тел. Вспоминает. — Вас же… убили, — сипит, стискивая белую жесткую простынь пальцами. Юнги улыбается краешком губ. — Как видишь, нет. И, предвосхищая твой вопрос, я не знаю, где мы находимся. Луч солнца ползет дальше, робко касаясь босых стоп. Чонгук вздрагивает от обжигающего тепла. Он совсем забыл, какое на ощупь солнце. — Здесь вы в безопасности, — продолжает Юнги. — Здесь всё, как на Земле. Что? — Сюда попадают, все те, кто взбунтовался против установившегося режима. Чонгук оглядывает деревянные ставни окон. Такие же стены, пол, потолок. Крошечный стол, накрытый белой тканью на манер скатерти, какие-то засушенные цветы на ней, уже осыпающиеся лепестками. Такие дома строили лет сто назад. Если не больше. Он спит? Умер? — Ты не умер, — будто читает его мысли Юнги. — Тебя задело пулей, но рана заживет, уже все в порядке. — Объясни нормально, — Чонгук вскидывает умоляющий взгляд. — Я ничего не понимаю, — срывается на шепот, сглатывая сухой ком в горле. Юнги смотрит на него понимающе даже, с какой-то теплотой на дне чернеющего зрачка, и машет рукой на выход, устало выдыхая. — Пойдем. Я покажу. Стройные ряды домов, построенные кучками, по два-три рядом друг с другом, маленькие, такие же деревянные. И трава. Много травы. Целое поле, и она шелестит под ногами, когда Чонгук касается ее босыми стопами, а по спине бегут мурашки от загривка. Солнце на чистом небе не прячется в уголке листа и простирает свои лучи до самого горизонта, аж хочется зажмуриться. Они идут меж этих домиков до самого края поселения, пока перед глазами не развертывается огромное рисовое поле. Вода журчит и искрится под солнцем, плещется, а ровные ряды зеленых колосьев шуршат, колыхаясь на ветру. — Можем пойти к морю, — предлагает за спиной Юнги. — Корабли мне покажешь? — Чонгук хмыкает, присаживаясь на корточки. — Корабли почему-то здешних людей впечатляют меньше, чем заросли бамбука на прибрежных равнинах. Чонгук качает головой, проводя ладонью по поверхности воды, и кончики пальцев приятно покалывает прохладой. Он будто в свои детские рисунки попал. Те самые, где зеленая листва деревьев, рисовые поля и море, солнце и никакой цивилизации. Тут она будто только развивается. — Ничего не понимаю, — встает на ноги. Оглядывается. — Это пройдет, — кивает Юнги. — У всех так было. Еще сам с вопросами прибежишь, как отойдешь. — Объясни. И Юнги объясняет. — Нас тут около полутора тысячи человек конкретно в этой местности, по тридцать домов на поселение, с учетом родившихся уже здесь. Есть другие поселения, их много, и я уверен, что по всей планете, но мы пока ведем торговлю только с ближайшими. Обмениваем ткань, оружие на рис, бамбук, древесину, — замолкает, будто подбирая новые слова. — Все, кто раньше попадал в прямой репортаж в телевизоре, переносились сюда. Все, кого растворили. Они все здесь. Это место похоже на Землю, как если бы на нее никогда не ступала нога человека. Та же флора, фауна, законы физики, природы. Абсолютно то же самое. У него тихий и размеренный голос, и он говорит даже будто с теплотой, убаюкивающей колыбельной, как мама в глубоком детстве. У Чонгука нет образа перед глазами, лишь отголоски песни, обрывки слов, нежные интонации. — Как это возможно? — Понятия не имею, — и взгляд спокойный. Уверенный, хоть Юнги и говорит вещи странные, страшные даже, потому что дарят надежду, поднимают ее, выброшенную Чонгуком на свалку, чинят, отмывают. Вручают обратно. Расставаться с ней вновь будет очень больно. — Бог, не знаю, Земля просто дали нам шанс? Выбрали тех, кто действительно умеет любить и заботиться, а не разрушать, и показали им это место. Он тихий, почти заглушается щебетом птиц, шелестом травы. Шепотом ветра, ласково треплющего волосы. Будто Юнги сам вливается в эту мелодию, стараясь не нарушать заданный ритм. Чонгук задерживает дыхание. — Я думаю, что это просто другая планета. Может, другая вселенная. Параллельная или просто идентичная, спрятанная в глубинах космоса. Никто же не знает, — дергает уголком губ, — что в нем прячется за миллиарды километров от уже изученных людьми планет. Просто кто-то более всемогущий, чем кучка дилетантов, возомнившая себя богами, — у Чонгука дежавю, — услышал наши желания. И внезапно исполнил. — А плата? Юнги задумывается. Крутит головой по сторонам и щурится солнечным лучам, ажурными узорами падающими на лицо. — Думаю, — прикусывает щеку, — хорошей платой будет — не разрушить и эту планету. Ведь тут только любящие сердца. Плоды любви в прямом смысле этого слова. Ее дети, преданные поданные, готовые отдать жизни, но остаться верными до конца. У влюбленных всегда свой собственный мир, их личный и никого больше, а теперь у него появляется оболочка. Обрастает листвой, щебечет стаями птиц, плещется морскими волнами о берег, ослепляет синевой высоко над головой. Будто их личный Эдем. Чонгук за этот мир будет стоять горой, будет вгрызаться зубами в каждую ищейку, но не отдаст. Больше не отдаст. Защитит. — Как вы все это построили? — удивляется. Юнги тихо смеется. — Некоторые тут уже лет восемнадцать, парень. За это время и атомные станции можно было бы построить, будь у нас больше рук и хороших мозгов. Ну да. А они с Тэхёном шесть лет не могли решиться на то, чтобы просто сбежать. — Это розыгрыш? Юнги качает головой. Кладет руку на плечо, чуть вскидывая голову, улыбается уголками губ, сощурив лисьи глаза. — Нет. Но ты все равно не поверишь, знаю. Я тоже не поверил, — хмыкает. — Оно само со временем придет. Когда пройдет страх и ты привыкнешь, тогда перестанешь думать, что это просто хороший сон. Хотя там Чонгуку уже давно сны не снились. Это слово тоже было в словаре запрещенных. Само явление было запрещено на государственном уровне. — А Тэхён?.. — Если он все еще не прибежал к тебе, то либо он все еще без сознания, либо ему все еще все объясняет Чимин, — голос теплеет, и Чонгук его внезапно понимает. Он так же теплеет, когда говорит о Тэхёне? — Не переживай только, он точно придет в себя. Все приходят, кто-то раньше, кто-то позже. Это мы еще быстро вас нашли, да и вы появились недалеко от поселения, — замолкает, прикусив губу. — Ты мог потерять руку, — добавляет тише. Чонгук глядит на свое перебинтованное предплечье и думает, что это самая маленькая плата, которую могли потребовать за то, что он в итоге получил. Весь мир думает, что их наказали, публичная казнили. А это, оказывается, была награда. Даже не утешительный приз. Нетерпеливо оглядывается по сторонам, перетаптываясь босыми ногами по траве. Юнги внезапно закатывает глаза. — Имя хоть свое скажи. — Чонгук, — моргает. — Чонгук, — Юнги кивает. — Твой ненаглядный там, — указывает рукой по направлению к одному из отдаленных, спрятанных в тени деревьев домов. — Ты только не поднимай истерику, если он не пришел в себя. Все с ним будет хорошо. Твой Тэхён даже не ранен. Честно говоря, у Чонгука дрожат колени, когда он делает первый шаг. Когда оборачивается через плечо и ловит все такой же страшно спокойный взгляд Юнги. Чуть прищуренный, будто даже улыбающийся, мол, да иди уже. Он почти бежит. Почти срывается с места, внезапно выстукивая сердцем так сладко и быстро, будто вернулся из летнего лагеря и мчится в другой конец улицы, чтобы влететь в объятия и повалить на землю. Так себя чувствовал всегда Тэхён? Чонгук примерзает ногами к земле, не доходя совсем чуть-чуть. Тэхён в пяти метрах от него, вышедший из-за поворота тоже. У него совсем другой взгляд. Не тот несчастный, не безумный, затянутый зрачком. Просто теплый, ластящийся своей чернотой к ладоням, и волосы колышутся на ветру, вспыхивая золотом под яркими лучами. Один шаг, второй. Он замирает на расстоянии вытянутой руки и будто даже боится сделать вдох. Чонгук боится, что коснется его, и весь этот прекрасный мираж рассеется. Тянет ладонь, мягко проводя кончиками пальцев по тут же вспыхнувшей щеке. Не рассеивается. Гладит смелее, а Тэхён заламывает брови и выдыхает через рот, скользя взглядом по перебинтованному предплечью, будто видит даже сквозь рубашку. — Больно? — Уже нет, — почти неслышно. Между ними расстояние дрожит и вибрирует, как нагретый над костром воздух. Стягивает ближе, и грудь Тэхёна врезается в грудь Чонгука, вжимается на выдохе, дрожит на вдохе, когда по спине судорожно ползут руки, стискивая, сжимая, окольцовывая. Чонгук, если бы мог, врос бы в него сейчас всем телом. У него дрожат пальцы, пока он перебирает пряди на затылке, пока давит между лопаток, чтобы вжать в себя сильнее, еще ближе, еще-еще-еще, пока кончик носа ведет по виску и дышит-дышит-дышит, задыхается. Пока Тэхён стискивает рубаху — на Чонгуке тоже белая, жесткая, но всяко лучше их уныло-серых — в кулаках, пока тычется носом в шею и капает слезами на кожу, тоже задыхаясь. — Ты сказал: «Да», — шепчет, улыбаясь уголками губ, Чонгук. — Я вспомнил. Тэхён судорожно и мелко кивает, шумно втягивая носом воздух. Отклоняется, выгибаясь в пояснице, обхватывает лицо ладонями, прижимается губами к щеке, лбу, кончику носа, покрывает хаотичными поцелуями, впечатывая туда же свой сорванный до хрипоты шепот. — Ответ на вопрос. На твой вопрос. Ты его не задавал, но я все равно ответил, — пальцы ползут по шее, ниже, цепляют цепочку с кольцом, и то блестит золотом на солнце, а у Чонгука заканчивается дыхание. Застревает в горле комом, застывает слезами в глазах, окольцовывает тело дрожью, а Тэхён напротив ему улыбается. Мягко, а глаза больше не несчастные. Они блестят на солнце, и кофейные переплетения радужки опутывают сердце, стискивая его, трепыхающееся, почти до боли. Чонгук выдыхает. Стукается лбами, прижимается к губам, срывая поцелуи, и совсем не боится. Пусть даже если все видят. Им теперь ничего не страшно. — Я люблю тебя. Шумный вздох. — Люблю тебя. Поцелуи горят на скулах. — Люблю. На кончиках пальцев и ободке кольца на безымянном. — Люблю-люблю-люблю. На лепестках губ, на родинке в межресничье — Тэхён жмурит глаза — на скулах, на лбу, на кончике носа. Тэхён вообще весь горит. И сладко смеется. И улыбается. — Я тоже, — глядит зрачками в самую душу. Чернеет взглядом, — тебя люблю. И в этом моменте растворяется.