У неприятностей всегда одно имя

Поместье Эгертонов готовилось встречать герцога к концу недели: сам герцог прислал письмо, в котором выражал надежду успеть домой к майскому фестивалю. Альваро предвкушал встречу с отцом, с которым был в тёплых отношениях, и ненавидел укоренившуюся традицию майского фестиваля — видные незамужние омеги буквально продавали себя видным холостым альфам. «Добрая ярмарка знакомств» — как будто все и без того не знали друг друга. И всё-таки считалось очень неприличным проигнорировать такое празднество: во-первых, на нём в пользу благотворительности делали пожертвования разные альфы — и чем больше пожертвования, тем выше шансы на удачную партию, а во-вторых, альфы могли «купить» компанию определенного омеги, чтобы заявить о себе или приглядеться ближе к потенциальному супругу. Альваро после своего дебюта вынужден был теперь ежегодно участвовать в этом сумасбродстве. Он вспоминал, как в прошлом году прилизанный тощий банкир с жирными волосами купил «общество» Альваро до конца праздника и целый вечер пытался незаметно коснуться графа в самых интимных местах, пока граф наконец не потерял терпение и не ударил непутёвого спутника кулаком в лоснящееся лицо. Скандал был грандиозных масштабов. С точки зрения этики такое поведение для омеги — вопиющая наглость и низость, но отец Альваро прилюдно встал на защиту графа, объявив, что ни единому человеку не позволит порочить честь своего сына грязными домогательствами. Герцог пользовался всеобщим уважением, обладал безупречной репутацией и был богаче каждого на этой ярмарке — конечно, все поддержали Эгертонов, так что банкира выдворили из графства и лишили должности. Как там дальше сложилась его судьба Альваро не знал и уж точно не хотел переживать подобный опыт ещё раз. — Костюм на майский фестиваль готовить не нужно, — сказал он слуге, который подбирал для него ткани. — Я никуда не пойду. Гувернёр осмелился возразить: — Господин, ваш отец распорядился пожертвовать на фестиваль крупную сумму — от вас ожидают как минимум присутствия и участия в празднике. — Разве чужие ожидания мои проблемы? — Вам недостаёт такта и покорности, как положено омеге вашего статуса. Альваро прищурился и довольно улыбнулся. — Я этим горжусь. Велите приготовить лошадь. В минуты раздражения, когда кисти доводили холст до исступления, а перо вгрызалось чернилами в дневник, Альваро неспешно откладывал канцелярию и готовился к прогулке верхом. В хорошие дни, пока погода располагала, он наслаждался закатами в одиночестве на пологих холмах своей родины — прекрасная Англия, пусть простоит она еще тысячи лет, и другие пусть тоже будут восхищаться солнцем над ней, рассматривая горизонт. На лошади юному графу Эгертону было спокойно и приятно, он очень любил животных и пейзажи, силу природы и чистоту неба над головой. Иногда, перестраиваясь на галоп, он изучал местность, запоминал детали, чтобы воссоздать в картинах и набросках или позже выбрать удачное место для рисования с натуры. Похоже, не он один выбрался в этот погожий день на свежий воздух. По дороге, ведущей из поместья судьи, медленно катил открытый экипаж, а в нём Альваро узнал вездесущего лорда Рамзи, сыновей семейства Бигли и, к своему большому неудовольствию, дипломата Александра де Бёрга. Мерзавец. Лощеный и счастливый, он оглядывался по сторонам, когда увидел одинокую, гордую фигуру графа. В бесстыдной ухмылке дипломат приветствовал его кивком головы. А вот мальчишка Реджинальд махнул рукой, приглашая присоединиться. Альваро подъехал и поприветствовал небольшую компанию — омеги Бигли смотрели на него во все глаза в то время, как лорд Рамзи едва заметно скривился. Вполне удовлетворительный эффект. — И нравится вам возиться с лошадьми, вот так проводить свой досуг, ваша милость? — Элайджа Рамзи критически оценивал внешний вид графа. И, к сожалению, не нашёл в нём изъянов. Сам лорд сидел в окружении альф и невинно хлопал карими глазками — два кофейных блюдца на фарфоровой коже, едва тронутой лёгким румянцем. Каштановые волосы собраны в аккуратный хвост, солнце отливало медью на локонах лорда. Реджинальд вкушал эту красоту с раболепной преданностью, и Альваро понял, что в этой компании у него как минимум 2 противника — легкомысленный омега и до смерти влюблённый в него альфа. — Очень нравится, вы бы тоже попробовали размяться, лорд Рамзи. Говорят, ездой в экипаже больше набираешь вес, нежели житейских радостей. — Благодарю, предпочитаю танцы. Вы ведь посетите наш майский фестиваль, мистер де Бёрг? Дипломат всё это время следил за графом, изучая его открытое лицо. На закате оно сияло — почти шедевр искусства времён Рафаэля. Величественный портрет. Красивейший из мужчин. — Я наслышан об этой традиции, но, признаюсь к своему стыду, ни разу не принимал в ней участие. Напомните, джентльмены, чтобы иметь удовольствие побеседовать с омегой, его нужно «купить»? — Как интересно, — Альваро съязвил, с трудом удержавшись, чтобы не передразнить дипломата. — В столице вы, быть может, и покупали праздных кавалеров, а здесь достаточно пожертвовать сумму на благотворительность майского фестиваля, чтобы «иметь удовольствие побеседовать с омегой». — С вами, сэр, наверное, захотят провести время все свободные альфы, — с придыханием заметил один из сыновей Бигли. Чересчур впечатлительный, он ощупывал каждую черту в облике графа и горько сожалел, что не обладал такой яркой внешностью. — О вашей прелести и образованности говорят даже за пределами графства. Если бы лорд Рамзи мог взорваться, он бы лопнул от ярости прямо в экипаже. — О, лестно слышать, — Альваро почтительно кивнул. — Однако едва ли я смогу посетить праздник в этот раз. В скором времени возвращается герцог, весьма много неотложных дел. — Воистину время с отцом — самое дорогое время. Мы не расстроимся, если вы предпочтёте его компанию нашей, — ухмылка на физиономии Реджинальда была до того мерзкой, что хотелось плюнуть в него, — при этом скромно надеемся, что вы всё-таки найдёте время посетить фестиваль: наш батюшка будет очень рад вас видеть. «Не сомневаюсь, болван». Альваро сдержанно улыбнулся: — Больше не буду отнимать ваше время, джентельмены, хорошей прогулки. — Передавайте герцогу наилучшие пожелания, — хмыкнул Элайджа, который с самого начала встречи не мог дождаться этих слов. — Непременно. — И всё-таки вы прекрасно держитесь в седле, — задумчиво протянул дипломат напоследок. — Могу ли я рассчитывать, что вы составите мне компанию верхом, мой граф? Альваро претила эта бесцеремонность. Неуместный вопрос, да ещё и при Рамзи, который будет сплетничать о них на каждом шагу. О чём думает этот проходимец с королевского двора?! — Уверен, лорд Реджинальд Бигли будет рад сопроводить вас, сэр. Доброго дня! Он пришпорил лошадь и, чуть поклонившись, впрочем, безо всякого уважения, направился по пути к своему поместью, весь покрасневший от предложения дипломата. Спиной чувствовал тот же взгляд, что и на приёме — и уже не сомневался, что синие глаза буквально обнажили его, бесстыдно лаская волосы на затылке, лопатки, крепкие ягодицы в седле. Такое навязчивое внимание казалось отвратительным, и вместе с тем было в нём что-то загадочное; необъяснимым образом в душе снова появилось смятение. Сердце стучало часто. Справедливости ради, дипломат не был красив, но в статной фигуре и волевой, упрямой наружности читалась такая непробиваемая уверенность и власть, что омеги невольно проседали под его напором. Многих ли он просил о танце или компании? Альваро был убеждён, что омеги сами предлагали себя Александру, как и лорд Рамзи, словно бы случайно касавшийся пальцами запястья дипломата. Синева глаз странно смотрелась в его нордической внешности, контрастируя с пшеничными волосами. Сколько лет ему было? Около 30? Довольно молод для своей должности, но вроде бы успешен и амбициозен, и в том, что дипломат добивался всех своих целей, Альваро не сомневался. Теперь он и сам стал целью — и, что бесконечно возмутительно, вовсе не дипломатической.

***

Возвращение герцога всегда было праздником в поместье. Слуги работали в предвкушении, поскольку придирчивый характер и изменчивое настроение младшего хозяина изматывали всех обитателей, так что все надеялись немного расслабиться, когда к полноправному владению вернётся Джон Эгертон — уже немолодой альфа с проседью в густых кучерявых волосах, но всё ещё высокий и широкоплечий мужчина, мудрый и рассудительный герцог Бриджуотерский. Когда-то хозяйством занимался его супруг, и это были славные времена — те, кто служил в поместье дольше остальных, вспоминали их с ностальгической радостью и тоской, потому что отныне герцог часто был в разъездах по государственным делам и всем в его отсутствии заправлял единственный наследник. А уж он не был снисходителен к своим слугам. Возможно, наставления papa могли бы смягчить его, но супруг Джона Эгертона почил с миром более 10 лет назад, поэтому Альваро рос часто сам по себе — то в окружении лучших гувернёров, выписанных специально из столицы, то в коротких встречах с самим герцогом. Альваро смутно помнил papa, но знал, что лучшее в своей внешности перенял от него, кроме кудрявых волос, которые достались юному графу от герцога. Единственный портрет, служивший напоминанием о старых временах, Джон Эгертон бережно хранил в своём кабинете на письменном столе, хотя по прошествии стольких лет мог, как многие вдовцы в его положении, убрать в более укромное для глаз место. Но Джон Эгертон всё ещё любил — и даже смерть не стала преградой для его верности, вот почему вся нежная, неизбывная любовь доставалась теперь единственному сыну, вот почему так многое было позволено графу в то время, как другие строгие отцы держали сыновей-омег в узде и тщательно следили за их добродетелью и честью. Что бы не сделал Альваро, герцог готов был защищать его от любой напасти, будь то невоспитанный банкир, распускающий руки, или дипломат, бесстыдно докучающий своим влечением. Граф это знал, но никогда не пользовался добротой и нежностью отца в корыстных целях. Он и сам считал герцога единственным близким человеком, которому мог доверять. Когда герцог, наконец, прибыл — Альваро услышал стук колёс ещё в своей комнате — винтажная мраморная лестница разразилась быстрым шагом лакированных туфлей: граф выскочил на улицу так быстро, словно от этого зависела чья-то жизнь. «Приехали?!» — вопрошал он у лакеев у двери и, не дожидаясь ответа, сам отправился по витиеватой дорожке встречать отца. Джон Эгертон вышел из кареты в чёрном дорожном костюме, придерживая кожаный портфель в руках. Он отдавал распоряжения кучеру и слугам, пока не услышал звонкий, необычайно мелодичный голос: — Как я рад, что вы вернулись, отец! Видит Бог, я не мог дождаться этой встречи! Отцовские глаза, повидавшие многое на своём веку, уловили перемену в сыне — в таком возрасте мальчики начинали превращаться в мужчин. Красивый до коленопреклонения, высокий, крепкий; полное решимости и серьёзности лицо делало его похожим на альфу, изящность движений выдавала омегу, а острота ума больше свойственна бетам, чем первым другим. Джон Эгертон одобрительно улыбнулся, подмечая, что его юный граф расцветал, подобно редкому цветку — и только герцог знал, сколько счастья принесёт этот цветок тому, кто справится с ним и осмелится его оберегать. — И я не могу нарадоваться, сын мой! И они коротко обнялись, так душевно, будто не виделись много лет, а на самом деле только несколько месяцев — но и это большой срок для двух любящих сердец. — Как дорога? — спросил Альваро, когда они шли вместе к дому. Герцог снял шляпу, пригладив растрепавшиеся волосы. — Немного размыло после дождя, но сносно: добрались быстрее, чем рассчитывали. Ну, — отец лукаво обратился к сыну, едва сдерживая любопытство, — что нового у вас было? — Всё по-старому, только лакеи обленились, ощенилась ваша любимая гончая месяц назад, да и в саду погибли после зимы яблони, которые высаживали прошлой весной. На их место пересадили другие. — А местное общество? Альваро отвернулся, что не ускользнуло от внимательных глаз его отца. — Местное общество по-прежнему досаждает мне своим консерватизмом, но я довольно любезен и почтителен, как и обещал. — Даже с лордом Элайджей Рамзи? Помнится, вы враждовали, — герцог покачал головой. Он всегда был против междоусобиц и незрелого соперничества. — С мистером Рамзи я настолько почтителен, насколько он того заслуживает. — Не нам судить, чего заслуживают другие. Бог велел возлюбить ближнего своего, потому будь снисходителен к чужой глупости, даже если она тебя задевает. — Вот видишь, первое, что приходит на ум, когда вспоминаешь лорда Рамзи — это глупость, — Альваро очаровательно рассмеялся. — Но о нём я беспокоюсь в последнюю очередь, лучше расскажи, как тебе понравилось путешествие? Джон Эгертон бодро принялся рассказывать о достижениях и коллизиях, встреченных на своём пути, о королевском дворце, в котором побывал на аудиенции у совета, о заграничной поездке, которая ждёт герцога в конце мая. Альваро слушал с интересом и, наконец, не выдержал: — Значит, ты поедешь в Рим? Могу ли я тоже с тобой отправиться? Мне до смерти приелась здешняя обстановка! Не сочти за упрёк, но тебя подолгу нет, а все мои собеседники — только парочка гувернёров, которые на лето попросятся в отпуск. Герцог задумался, остановившись в холле. Надо же, такой чистоты и безупречности не было даже при нём — видимо, его сын стал полноправным хозяином дома, но сам всё ещё оставался замкнутым и закрытым. Казалось, это поместье могло бы принимать столько гостей, что об одиночестве для столь молодого омеги можно было и не думать, но для сего не хватало радушия — молодой хозяин был уж слишком горделив, что рисковало перерасти с возрастом в чванливость и тщеславие (а следы тщеславия уже читались в манерах графа), поэтому надлежало принять меры, чтобы подобного избежать. — У меня на этот счёт уже есть соображения. В поездку я отправлюсь один, а тебе пора задуматься об образовании. Благородному джентльмену, в том числе графу, полезно заниматься саморазвитием, но университет поможет упорядочить знания и научит дисциплине. «И немного развенчает твоё себялюбие и кичливость титулом», — усмехнулся герцог. Среди цвета молодёжи графу так или иначе придётся акцентировать внимание не на происхождении, а на способностях и вещах куда более серьёзных, а иногда — легкомысленных, подстать прекрасной поре студенчества. — Подумай о Кембридже, там много факультетов, которые могли бы тебя заинтересовать. Гуманитарные науки, например. Или естествознание. Граф озадаченно уставился на отца. Не рано ли думать об учёбе или профессии? Альваро казалось, он прекрасно справлялся со своим образованием сам. Он не стал возражать, дипломатично перевёл тему. — Вернёмся потом к этому разговору. Ты, верно, устал с дороги: приглашаю отобедать и немного отдохнуть. Обед был плотный, беседа за ним протекала медленно и лениво — отец с сыном обсуждали разные вещи будто издалека, словно вновь присматриваясь друг к другу. Так складывалось каждый раз после возвращения герцога, будто месяцы разлуки слегка отдаляли их, а потом нужно было немного времени, чтобы всё вспомнить и привыкнуть. Ненароком затронули и майский фестиваль, от которого Альваро отмахивался и на котором троекратно настаивал герцог. Блюсти традиции владений — вот чему должен учиться юный граф. — Разве не приятно очутиться в обществе стольких образованных молодых людей и поддержать принятый всеми порядок? Это не простое увеселение, а благотворительность — все собранные деньги будут пожертвованы на благоустройство школ для деревенских детей. — Прекрасно, для школ можно жертвовать и без всяких праздников. Герцог нахмурился. — Не в моих правилах заставлять тебя что-то делать, но придётся поумерить свою гордость ради меня. Альваро откинулся на стуле, удивлённо подняв брови, и недовольно заметил: — А с каких пор в ваших правилах прибегать к манипуляциям? Если бы герцог знал, то не стал бы давить. Но Альваро ничего не рассказывал, а потому Джон Эгертон остался при своём мнении. — Сынок, это всего лишь просьба — ты как всегда волен выбирать сам. И каждый ребёнок, услышав эти слова, прекрасно понимает, что выбора не было.

***

Солнце так разошлось, что Альваро пришлось снять свой фрак, оставшись в рубашке. Волосы утром ему собрали в косу, кончик которой завивался у лопаток, а в плетении волос оставили цветы — белые орхидеи, которые каким-то чудом держались даже после полудня. Вся эта затея с «весенней» причёской ему не понравилась, но она смотрелась ещё скромно по сравнению с убранством у других омег: у Черри Коллинза вся блуза была расшита цветочным орнаментом, у Генри О’Нила был массивный ободок из георгинов, а Элайджа Рамзи волосы и вовсе распустил, неброско накрасился, удачно подчеркнув полные губы, и надел самодельные бусы из бутонов тюльпана. По обычаю омеги вылезали из кожи, чтобы привлечь внимание альф, некоторые из которых даже не старались выглядеть прилично. Альваро смотрел на таких с презрением и ни за какие пожертвования не стал бы их сопровождать. И тем не менее равнодушный вид графа не отталкивал, а создавал прямо противоположное задуманному впечатление: альфы провожали Альваро глазами, собираясь с духом, чтобы с ним поговорить, и прикидывали в уме, хватит ли им оплатить несколько минут tête-à-tête с графом. Особо впечатлительные вздыхали каждый раз, когда наследник Эгертон проходил рядом — во вздохах этих нисколько не было любви, зато сколько истекало страсти… — Ваша милость, вы сегодня как Аполлон стрелами своего великолепия уничтожили всех прочих детей Ниобы. У майского фестиваля истинно одно украшение — это вы. Альваро даже не удостоил этот примитивный комплимент своим вниманием. Невежественная аллюзия больше разозлила его, нежели привлекла. Жаль, что причины для злости множились, как и примитивные комплименты. — Добрый день, ваша милость. Или вернее сказать, Аполлон Пифийский? Этот низкий голос должен находиться под землёй, а не поблизости. Пусть сотрясает там плиты, на которых зиждется мир, а не душевное спокойствие графа. Альваро тяжело вздохнул. Он обещал отцу быть учтивым, но никогда не упускал возможности нарушить обещания. И всё-таки было бы крайне невежливо не поздороваться в ответ. — И вам доброго дня, мистер де Бёрг. Или вернее сказать, Форбант. Александр рассмеялся — бархатистый смех горячей волной прошёлся от груди графа к низу живота. Очередное смятение, которое Альваро тщательно скрыл. — Предпочитаю быть Гиацинтом или Кипарисом… Как поживает «истинное украшение фестиваля»? — Прекрасно, как любезно, что вы справились о самочувствии моего отца. Он главный благодетель и больше всех радеет за праздник. Как вам нравится наш фестиваль? Дипломат не ответил, подошёл ближе, наслаждаясь самим графом. Ему очень шла тугая коса сзади и эти непослушные кудрявые пряди, выбившиеся из причёски и развеваемые на ветру. Два иссиня-чёрных обсидиана смотрели на дипломата сердито и безучастно, но это его не отталкивало. Вызов порождает охоту, а охота привлекает альф. — Спросите лучше, как мне нравятся здешние омеги, мой граф. — О нет, я не доставлю вам удовольствия разглагольствовать, и не забывайте — чтобы со мной разговаривать, нужно хорошо пожертвовать несчастным на школы и образование. Быть может, тогда я поддержу темы, которые вам интересны — в пределах светской беседы. — Светские беседы меня не интересуют, но я человек благородный… — Сомневаюсь. — … и пожертвую детям сколько нужно. А что касается вас, — дипломат снова наклонился, чтобы прошептать графу на ухо, — спросите себя честно или попробуйте догадаться: разве альфы и омеги созданы для разговоров? Диалог — всего лишь формальность, норма приличия, которую я обычно предпочитаю отставить, но сейчас всё-таки ценю, поскольку иначе мы бы не стояли здесь и я бы не созерцал, как дрожат ваши губы и какой жар исходит от вашего разрумянившегося лица. — Вы подлец! Альваро отпрянул, стараясь унять бешеное сердцебиение. В присутствии этого королевского проходимца он терялся и становился уязвимым, чего не мог себе позволить ни при каких обстоятельствах. А теперь ещё и покраснел, как смутившийся мальчишка. Лишь бы никто не увидел! Дипломат же времени не терял и накрутил одну из свободных прядей графа на указательный палец. Жёсткий волос, как и его владелец; каков он в умелых руках? — Не смейте! — Обещаю, на сегодня я больше не стану смущать вашу милость. Хорошего вам праздника и достойной компании. Когда Александр развернулся и ушёл, Альваро ощутил, как сердце, наконец, унялось. Хорошо, что никто не глазел на них, плохо, если кто-нибудь всё-таки заметил эту фривольность, с какой дипломат вторгся в границы графа да ещё и потрогал его волосы. Сумасшествие — за одно только подобное действие они оба могли лишиться репутации! Без сомнений, дипломат заплатит достаточно, чтобы выкупить общество графа — и будет досаждать Альваро, сеять в его разуме раздор и хаос, насмехаться над ним и играть на нервах. Альваро твёрдо решил сохранять спокойствие — никто не должен знать, что он неспособен держать себя в руках из-за какого-то альфы. Он поправил рукава рубашки, словно с ними было что-то не так, аккуратно пригладил волосы. Пора было начинать торжественную часть мероприятия, на которой его отец произнесёт хвалебную речь и, наконец, предоставит альфам право выбора — деньги в обмен на омегу. Что говорить о традициях, если даже в простых пожертвованиях альфы обладают омегами и бетами? Альваро прошёл к сцене, сохраняя такой гордый вид, будто ничего с ним ранее не случилось и никто не посягал на его достоинство. Омеги выстраивались в ряд — «ярмарка тщеславия» — а альфы смотрели снизу, перешёптываясь и смеясь. Герцог Бриджуотерский по обычаю поблагодарил всех за участие, коротко рассказал для гостей о традиции и целях фестиваля и объявил благотворительный сбор открытым. На круглом столике лежали конверты с написанными на них именами омег, внутри — карточка с суммой, которую следовало уплатить, если альфа был заинтересован в той или иной кандидатуре. Чем статуснее омега, тем круглее цифры, так что за графа полагалось отстегнуть намного больше, чем за лордов вроде Рамзи. Он, кстати, светился на солнце и излучал столько феромонов сразу, что можно было упасть в обморок от перенасыщения. Приторное зловоние сгнивших фруктов — вот кем он был, думал Альваро, даже не взглянув в его сторону. Запахом Элайджа надеялся обмануть других альф, особенно питал надежды, надо полагать, относительно дипломата. Альваро едва заметно ухмыльнулся, испытывая превосходство: он-то точно знал, с кем Александр предпочтёт провести этот день — и это не Элайджа Рамзи. Альваро даже знал, что дипломат его воображаемо раздевает, пока они с другими омегами стояли на этой сцене. Он чувствовал, как дьявольские глаза развязывали тугое плетение его угольно-чёрных волос, как не спеша расстегивали одну за другой пуговицы, стягивая жемчужно-белую ткань по плечам до самой поясницы. Граф не смущался таких взглядов, но отчего-то внимание Александра действовало на него иначе, чем ухаживания других альф. По крайней мере, другие не были столь обстоятельно бесцеремонны и даже аморальны по отношению к нему. Альваро стоял, гордо вздёрнув подбородок и сцепив руки в замок за спиной, с видом омеги, не делающего одолжений. Пока к столу подходили разные альфы и, как товар, выбирали себе спутников, граф в душе стремился к горизонту, гадая, как скоро кончится этот ненавистный день. Озвучивали имена, составляли пары. До графа пока не дошла очередь, но он встрепенулся и удивлённо нахмурился, когда к имени дипломата добавили — «это такая шутка?» — имя Элайджи Рамзи. «Он издевается надо мной?». Александр бросил на графа самодовольный взгляд, нисколько не сожалеющий или извиняющийся, впрочем, за что ему было сожалеть или извиняться? Они совершенно друг другу ничем не обязаны. Альваро равнодушно отвёл глаза и выдохнул — в конце концов, так даже лучше, верно? Пусть дипломата очаровывает местный принц, исчадие флирта и феромонного зловония, а графу до этого нет никакого дела. Абсолютно. Как назло Реджинальд выбрал самое дорогое имя, и Альваро незаметно цокнул, наблюдая вальяжную походку лорда Бигли, у которого бесцветное лицо с майскими лучами солнца, наконец, приобрело более достойный оттенок. И даже румянец появился — вряд ли от близости графа, но всё же. Альваро решил не церемониться и перешёл в наступление первым: — Как замечательно, что ваш многоуважаемый батюшка оплатил вам заветную карточку — и вот мы с вами обречены на совместное времяпровождение. Реджи тяжело вздохнул, всем видом выражая усталость и неприязнь. Недостойный джентльмена жест. — Не обручены, а значит не обречены. Да и карточка вовсе не заветная, граф Эгертон. Не заблуждайтесь, не все млеют от вашей красоты. — Лорд Бигли ожидал сокрушительного эффекта от этой фразы, но Альваро её с лёгкостью проигнорировал. — Будем честны, я здесь только по велению своего отца, а не сердца. — По велению сердца вы могли быть с другим омегой. Досадно, что дипломат вас опередил. — Досадно, что он не выкупил вас — для графа, полагаю, это стало полной неожиданностью? Реджинальд учтиво предложил руку, Альваро мягко взял его под локоть. Вместе они спустились со сцены и направились на прогулку — со стороны будто хорошие приятели, беседующие о насущных делах. — Для меня большой неожиданностью стало лишь то, что вы — молодой, наверняка самоуверенный альфа, всё ещё действуете по указке отца. Давно пора обрести самостоятельность, не находите? Они недолго гуляли, каждый молчаливо предаваясь своим размышлениям. Солнце падало им на головы, другие пары беззаботно проводили время, а некоторые были даже счастливы. Альваро вдохнул полной грудью, отошёл от лорда Бигли и подставил лицо тёплым лучам. Реджинальд остановился чуть подальше, украдкой посмотрел на Альваро и про себя отметил, что хоть он и не очарован его изящной внешностью и уже обещал свою любовь другому, но всё-таки окончательно ещё не выпутался из этого обаяния и обескураживающей дерзости нахального графа, распространяющего своё влияние почти на каждого, кто удостоился чести знать его лично. Сопротивляться его харизме и самобытности очень сложно, даже сквозь ненависть. Воистину загадочная, таинственная личность, словно все омеги были с Луны, одинаковые на свой лад, а этот — с Марса, далёкий и не понятый, без привычной его касте весёлости и фривольных, полных непосредственности взглядов и фраз. — Вы столь задумчивы. Что гложет молодого графа? Любовь, состояние, одиночество? — Ни то, ни другое и не третье, — Альваро, чуть помедлив с ответом, обернулся. — К чему эта антипатия, Реджинальд? Я вас чем-то обидел? — Нет. Я просто вас не люблю. — И я вас тоже, но это и необязательно. — Всё сложнее, чем кажется. Здесь имеет место любовный треугольник, а вы его причина. — Извольте объяснить подробнее, — Альваро догадывался, к чему этот намёк. Реджинальд вымученно улыбнулся. Бесцветные глаза его в солнечных лучах казались совсем прозрачными, как вода. — Отец велит держать вас на виду, но я прекрасно понимаю, что моя партия для графа не только не перспективна, но и нисколько не интересна, даже если отбросить мой статус и титул. Между тем мне очень нравится Элайджа Рамзи, я искренне считаю его образцом молодого человека, хотя он порой и своенравен и даже жесток, — нотки нежности и обожания в голосе старшего сына судьи поразили графа, особенно при таком описании, а Реджинальд продолжал: — Лорд Рамзи был бы достойной партией для меня, вопреки мнению моего отца. Но, к сожалению и большому моему разочароаанию, этот дипломат свалился как снег на голову — внезапно появился на горизонте и ведёт себя то отстранённо, то вызывающе. Выспрашивает о вас, наводит справки. И дураку понятно, что он собирается приударить за вами, но… Реджинальд замолчал, стиснув зубы. Вид у него был обречённый и яростный. Альваро в нетерпении повторил: — Но? — Но Элайджа ослеплён им. Увлёкся так, что я прихожу в недоумение и даже злюсь, когда вижу их вдвоём. Зачем дипломат не взял вашу карточку? — Не знаю, — честно ответил граф. — Он себе на уме, возможно, хотел приударить и за лордом Рамзи. В конце концов, Элайджа очень привлекательный, эффектный джентльмен. Лорд Бигли покачал головой. — Едва ли птицу такого полёта из королевского окружения интересует местный лорд. Разве вы не заметили, что дипломат обращается только к вам? Не заметил? Сложно <такое не заметить! Альваро пожал плечами: — В любом случае, вам нужно не терять хватки, если не хотите упустить своё счастье. И всё-таки… причём тут я? — Вражда между вами и лордом Рамзи очевидна. А поскольку я уже предан ему, то никак не могу занять вашу сторону. Как предсказуемо. Властители мира сего пресмыкаются перед омегами в надежде им угодить и даже вступают в их незатейливые игры… лорд Бигли обречён провести всю жизнь, разглядывая подошву супружеского каблука. Каблука, который в один день раздавит его сентиментальность. — Я понял, но для чего вы всё это мне говорите? — Для того, чтобы вы были осторожны: у вас намного больше недругов, чем вы себе представляете. — И вы в их числе? Мне стоит опасаться вас? Реджинальд почувствовал, как этот укор, слетевший с правильно очерченных губ, слепленных словно из глины и окрашенных после вина, взбудоражил в нём совесть. И трепет, который он давно не испытывал и успел позабыть. — Я не представляю для вас угрозы, граф Эгертон. Граф Эгертон в прошлом году вскружил лорду Бигли голову напрочь: он был с отцом на его дебюте в поместье герцога и потерял дар речи, когда Альваро представили обществу. Долгими ночами лорда потом мучил тот холодный, неприступный образ, и Реджинальд лукавил, когда говорил, что не все млеют от этой красоты, потому что он был в числе первых, кто разомлел. Затем место в юном сердце занял другой, более приземлённый омега, до которого Реджинальд, имея только деньги отца и вполне заурядную внешность, хотя бы мог дотянуться. Где был он и где стоял граф? Отец ошибался, если думал, что герцог согласится отдать единственного наследника, к тому же такого гордеца, за сына провинциального судьи. — Я польщён. Надеюсь, мы останемся с вами в нейтральных отношениях, хотя бы ради дружбы наших с вами стариков. — Аминь. Давайте присядем под навес, выпьем лимонада или чего покрепче и больше никогда не будем возвращаться к этому разговору. Альваро согласился. Странная порода у этих Бигли, противоречивая и мелочная, но в этот раз честность Реджинальда немного обескуражила графа. Он привык, что всё светское общество строилось на лжи и лести, а потому не ожидал услышать правды, тем более от человека, которого никогда высоко не оценивал. Под навесом за столиками собрались другие пары, чинно развалившись в удобных плетеных креслах и там же спасаясь от палящего солнца. Ветер обдувал мокрые, вспотевшие лбы, а холодные бокалы с напитками остужали влажные ладони. Свободных мест для уединения не было, но лорд Рамзи, собрав вокруг себя приличную компанию, пригласил их присоединиться и был так вежлив с Альваро, что графу пришлось изображать улыбку и сыпать благодарностями, чтобы ответить на этот бесконечно светлый порыв души. У Элайджи было отличное настроение: он щебетал и без конца смеялся, бросая многозначительные, заговорщицкие взгляды на дипломата, а дипломат был и дружелюбен, и отстранён одновременно. Альваро с удовольствием отметил, что к компании лорда Александр особого интереса не питал и с куда большим рвением рассматривал графа — в уголках синих глаз собирались весёлые морщины, губы трогала лёгкая полуухмылка. — Как вы провели время? — спросил Элайджа, обратившись к лорду Бигли и не дождавшись его ответа, выпалил: — День такой жаркий, как бы нам не попадать в обморок на руки к своим компаньонам. Вы бы поймали меня, мистер де Бёрг? — Разумеется. А вы, мистер Бигли? — Аналогично. Но боюсь, что жару я переношу куда хуже здесь присутствующих, так что искренне надеюсь, что графу Эгертону не придётся ловить моё бездыханное, бессознательное тело. Омеги засмеялись. Дипломат улыбнулся, лениво заговорил. — Для столь видного джентельмена, я полагаю, не за горами помолвка? — Да. — Надо думать, что отец уже выбрал вам подходящую кандидатуру? — Мнение отца очень много для меня значит, но свою судьбу я выбрал сам, — Реджинальд был учтив, но графу казалось, что он слышит скрежет его зубов, когда тот говорил с дипломатом. — Вот как? Этого джентльмена ждёт сюрприз и, не сомневаюсь, удачный брак. А как вы, лорд Рамзи, считаете? — О, я знаю Реджинальда с детства: он замечательный человек и добрый друг мне и всей моей семье. Уверен, что любой был бы счастлив стать его супругом. Реджинальд в мгновение покраснел, неуверенно спросил: — И вы? Случилась внезапная тишина, которую нарушала только природа: птицы пели, насекомые — стрекотали, ветер шумел в редких листьях, недавно распустившихся после зимы. Лорд Рамзи неловко опустил голову, и все ждали ответа. Особенно от ожидания сгорал Реджинальд. Ему казалось, что тело под фраком плавилось стократно, будто из него собирались выплавить доспех, который потом Элайджа никогда не наденет. Зато Александр забавлялся. Он сидел, вытянув ноги, и ликовал. Выглядел безупречно: фрак цвета кобальта сидел на нём как влитой, очерчивая довольно мускулистую для, казалось бы, изнеженного дипломата фигуру, кожаные туфли с острым носом были начищены до блеска, на руках — два золотых перстня с изумрудами, а пальцы такие длинные, что легко огибали широкий бокал с вином, которое Александр время от времени потягивал, смакуя на языке. «Ужасный тип», — думал Альваро и не мог перестать изучать его. Наглое, себялюбивое лицо, обрамлённое пшеничными волосами, острые уши, скулы и даже подбородок, хищные тонкие губы, блестящие от вина. Редкие бледные веснушки, скопом рассыпанные на переносице, лёгкая щетина. «Отвратительный тип», — фыркал Альваро и не нашёл сил отвести от него взгляд, когда глаза их вновь встретились. «Неужто вы меня исследуете, дорогой граф? И как вам увиденное?» «Средне — красавцем вас не назовёшь». «Ни к чему альфе блистать красотой, для этого созданы омеги, подобные вам… а вы могли бы оценить другие достоинства, которые я могу предложить». Пока они безмолвно спорили, лорд Рамзи, наконец, собрался с мыслями. Реджинальд к тому времени обливался потом от волнения и страха. — Лорд Бигли, я бы никогда ни на что не променял нашу с вами крепкую, долгую, драгоценную дружбу! И даже узы брака не могли бы связать нас теснее, чем те тёплые, доверительные отношения, которые есть сейчас… Мягкий отказ. Альваро в замешательстве ощутил, как сочувствует Реджи. Но всё к лучшему. — ... к тому же мне уже сделали предложение. — Элайджа светился, как изумруды на пальцах дипломата. — Джентельмены, рад сообщить, что мы с мистером де Бёргом помолвлены с сегодняшнего дня. Альваро думал, что слух изменил ему, но увидев побледневшее лицо Реджинальда с изумлением понял, что не ослышался. На миг показалось, что земля ушла из-под ног, и он долго падал, пока синие глаза насмешливо следили за его падением и как бы шептали: «Понравилось?».