Роса

      Сяо Синчэнь бледнел с каждым новым словом на глазах. Слушая взвешенные, наполненные безоговорочной правотой речи Сюэ Яна, даосский заклинатель фактически опускает руки, не находя в себе силы вынести всё происходящее сейчас. Словно ночной кошмар решил заявиться к нему среди бела дня: — Тогда, что с остальными? Зачем ты уничтожил храм Байсюэ? Зачем ты ослепил Даоджана Сен Цзы Чэня?! — то, что Сяо Синчэнь никогда не сможет себе простить. Ошибка, что он совершил… До сих пор разъедает его изнутри.       Сюэ Ян, скрипя зубами, мрачнеет на глазах. Снова чёртов Сун Лань оказывается втянут в отношения, их отношения с Даоджаном. Находясь и без того на грани сильного эмоционального срыва, слова Сюэ Яна приобретают всё более жестокий подтекст, а интонация наполняется ревностной обидой, ведь, в конечном итоге, только Сюэ Ян по-настоящему беспокоился о Сяо Синчэне: — А зачем ты мне помешал? Для чего испортил мои планы? Зачем ты вступился за отбросов из клана Чан? — кажется, эту обиду Сюэ Ян тоже до сих пор не смог отпустить. — Или Чан Пину? Ха-ха-ха-ха-ха-ха, а ты помнишь, как, поначалу, Чан Пин заливался слезами благодарности? А затем жалобно умолял тебя прекратить своё пособничество! — хищная улыбка ползёт на лицо Сюэ Яна, пока бледнеющий Сяо Синчэнь пошатывается от силы удары озвучиваемых фраз. — Мой дорогой А-Чэнь, — эта наигранная ласка, — с самого начала, во всём, что случилось, виноват только ты один, — пелена заслоняет сознание Сюэ Яна, позволяя прошлым обидам и злости прорываться гадкими словами наружу. И хоть Ченмэй давно прошёл этот путь, и хоть он уже давно признал, что Сяо Синчэнь ни в чём не виноват, сейчас Сюэ Ян нёсся далеко вперёд, нежели его мысли. — Тебе не следовало ввязываться в чужие препирательства и пытаться понять, где истина, а где ложь. Разве может человек со стороны разобраться во всём?! Твоя наставница, Баошань Саньжэнь, и впрямь мудра. Почему ты ослушался её и не остался смиренно достигать бессмертия в горах? Если тебе не понять распри этого мира, то нечего было и возвращаться сюда!       Сяо Синчэнь окончательно обессилив, пошатывается, делая пару шагов назад. Жестокие, наполненные желчью слова выжирают собой каждое ласковое слово, некогда сказанное Сюэ Яном. Озлобленность и ненависть, с которым они обращается к Сяо Синчэню, полосуют реальность на части. Границы и краски начинают расплываться, а клокочущая агония начинает со злорадством выворачивать наизнанку органы. Слова Сюэ Яна должны образом попадают по всем болезненным точкам, вновь и вновь вынуждая даосского заклинателя содрогаться от бессилия за собственную вину, за собственную никчёмность.       Прикрывая глаза трясущейся ладонью, не обращая внимания на кровавые слёзы, Сяо Синчэнь сломлено произносит: — Сюэ Ян… ты действительно… отвратителен до тошноты…       Эти слова приносят ему ещё больше боли, но Даоджан ведь и в самом деле, как какой-то дурак, до последнего шанс цеплялся за возможность понять Сюэ Яна, чтобы найти хоть отголосок причины простить его. Однако высказанное Ченмэем сейчас более чем красочно говорит о его истинном отношении к Даоджану. Он не любил. Не любил его не секунды, лишь погрязая в ненависти…       Ах, Сюэ Ян… Этот глупый, эмоциональный мальчишка, что не знает, когда стоит помолчать… Глаза его округляются в искреннем, надломленном удивлении, а сердце сжимается в маленький комок, пытаясь спастись от саднящей боли. Его Даоджан… Его возлюбленный, его прекрасный Сяо Синчэнь только что отказался от него столь грубыми, жестокими словами… Сюэ Яна начинает тошнить. Желудок сводит до того сильно, что приходится прикусывать губы внутри, а ведь слёзы в алых глазах так откровенно кричат о сильной сердечной боли. Вовсе не то, что понял Сяо Синчэнь имел ввиду Сюэ Ян, по факту, это именно то, что Сюэ Ян и сказал.       Разбитое сердце бывает крайне капризно, и, потеряв рассудок окончательно из-за отвергнутой любви и пренебрежения со стороны единственного человека, на котором сомкнулась вся жизнь, Сюэ Ян окончательно срывается, даже не предполагая, чем закончится его истеричный выпад. Зловещий блеск во влажных глазах, не озарявший его взгляд довольно долгое время, вспыхивает с новой силой. Холодно усмехнувшись, Сюэ Ян произносит: — Сяо Синчэнь, вот именно поэтому я ненавижу тебя. Больше всего мне противны люди, что, подобно тебя, хвастаются своей праведностью, добродетелью и чистотой, — ложь, но язык Сюэ Яна уже не остановить, — глупые, наивные дураки. Болваны, что считают, будто лишь одни их добрые дела делают мир лучше! Тебя от меня тошнит? — голос дрожит. — Замечательно. Честно говоря, мне на это плевать, — очередная ложь. — Однако, ты на самом деле думаешь, что вправе считать меня отвратительным?       Сяо Синчэнь находится в ужасном состоянии. Всё его тело словно прозябло, а внутри такая жгучая агония, что не получается нормально дышать. Каждое слово Ченмэя продолжает разрывать сердце в клочья. До чего же ему больно. — Что ты имеешь ввиду?.. — Помнишь ли ты, мой дорогой А-Чэнь, — у Сяо Синчэня от этого обращения ком в горле, а слёзы подступают с новой силой. — Как несколько лет назад мы пошли уничтожать ходячих мертвецов, близ одной из деревень? Первый наш совместный поход.       Паника начинает расползаться склизким потоком под кожей: — Почему ты вдруг заговорил про это?.. — Да так, к слову пришлось. Какая же всё-таки досада, что ты слеп. Ты вырвал оба своих глаза, лишив себя возможности видеть, кого умертвляешь. А ведь они так страдали, так мучились, когда твой меч пронзал их сердца. Некоторый даже падали на колени, рыдали, кланялись в ноги, умоляя отпустить стариков и детей. И, не отрежь я им языки, то, пожалуй, они бы выли и стенали: «Даоджан, пощади нас!»       Безумный поток агонии, который, кажется, достигает предела, вновь пробивает его, устремляясь дальше. Какие же пороги есть у человека, прежде чем он окончательно рухнет в пустоту? Сяо Синчэнь дрожит всем телом, окончательно теряясь в пространстве. От услышанных слов становится столь дурно, что единственным желанием, которое кажется спасительным, является смерть. — Ты обманул меня. Ты дурачишь меня, как и всегда… — Верно, я обманул тебя. И всё это время дурачил, — Сюэ Ян встаёт в защиту, а единственный способ, которым он умеет защищаться, это более жестокое нападение. — Но кто бы мог подумать, что ты примешь за чистую монету мою ложь, но поставишь под сомнение слова правды? — лучше бы он ему признался, как на самом деле боялся, что Сяо Синчэнь отвернётся от него, узнав, кто на самом деле такой Ченмэй.       Не в силах более выносить этих ударов, с грохочущим сердцем Сяо Синчэнь совсем не может услышать, с каким грохотом разбивается его душа, рассыпаясь на мелкую пыль. Он отчаянно бросается на Сюэ Яна с молящим выкриком: — Замолчи!!! Замолчи!       «Умоляю тебя, хватит…»       Сяо Синчэнь не имеет возможности попасть по Сюэ Яну, ведь едва ли стоит на ногах. А вот Ченмэй напротив, — кажется, окончательно обезумев, он щёлкает пальцами, отходя в сторону. Насколько же трагично смотрится его лицо, на котором не остаётся ничего человеческого: глаза затуманены яростью, а голос его громок и бездушен: — Как пожелаешь! Я замолчу! А если ты не веришь мне, то обменяйся парой ударов с тем, кто стоит за тобой! Пусть он поведает тебе, лгу ли я сейчас!       Маниакальной мыслью стучит в голое желание доказать Сяо Синчэню, что он ошибается. Во всём и с самого начала ошибается. Сюэ Ян бы готов подарить ему весь мир, переполненный уютом и покоем, Сяо Синчэнь же отверг его самым подлым образом, продолжая цеплять за лик прошлого. Так пусть же столкнётся с ним лицом к лицу.       «Я делаю всё ради тебя!»       Спину Даоджана обдаёт порывом ветра, исходящим от неизвестного меча. Он заводит руку назад, инстинктивно блокируя атаку Шуанхуа, но стоит лязгу металла раздаться в тиши, Сяо Синчэнь обращается в каменную статую, иссушенную житейскими невзгодами человека.       Он так хорошо знаком с этим звуком, с силой этого удара. Осторожно он обращается к неизвестному: — Это ты, Цзы Чэнь?..       Но ответа не следует. Отказываясь верить в то, что Сун Лань каким-то образом может быть связан с Сюэ Яном, Сяо Синчэнь медленно поворачивается, дрожащей ладонью тщательно ощупывая меч неизвестного. Он не пропускает не единого островка, постепенно подбираясь к рукояти и, дойдя до выгравированной надписи, мягкими движениями пальцев повторяет каждую чёрточку иероглифа — Фу Сюэ.       Лицо Сяо Синчэня приобретает мёртвенно-серый оттенок.       Исступлённо, больше не владея распространившейся агонией и паникой, даосский заклинатель хватается за лезвие Фу Сюэ, не обращая внимания на кровь, струящуюся сквозь его ладони. Он дрожит так сильно, что, кажется, будто звуки, исходящие из его рта, осколками стекла разлетаются по полу: — Цзы Чэнь… Даоджан Сун… Это ты?..       Пара устрашающих пятен насквозь пропитывают повязку вокруг глаз Сяо Синчэня. Кровь льётся нескончаемым потоком, который, кажется, больше не иссякнет никогда. Тишина, следующая вместо ответа, лишь усерднее добивает ещё не разбитые части души Даоджана, а жутчайшее осознание происходящего поглощает его первобытным ужасом. Он нерешительно протягивает руку вперёд, чтобы коснуться того, кто стоит перед ним, но так и не набирается сил, чтобы узнать… Рука покорно опускается вниз, безвольно болтаясь. — Что случилось? Скажи что-нибудь… — беспомощно просит Сяо Синчэнь, следом сокрушаясь: — Может хоть кто-то что-нибудь сказать?!       Сюэ Ян с раздором на сердце, скрипя зубами наблюдал за этой тошнотворной, душераздирающей картиной. Сяо Синчэнь до конца остаётся верен своим нравственным реалиям, что всеми силами отвергают Сюэ Яна. — Думаю, уже нет проку говорить, какого лютого мертвеца ты убил вчера.       Мир окончательно теряет свою чёткость, навсегда теряется смысл и стойкость жизни. Всё, что было доселе, отныне не имеет никакой ценности. Признание, что с поразительной простотой слетает с уст Ченмэя, окончательно лишают даосского заклинателя способности цепляться за жизнь. Он с таким усердием искал причину, чтобы понять и попытаться простить Сюэ Яна, так упорно не хотел признавать, что эта кровожадность и жестокость, с которыми он проявляются миру, на самом деле являются неоспоримыми личностями чертами Ченмэя, что… Потерял всё. Получается, что ли, вера в любовь довела Сяо Синчэня до смертного приговора?       С лязгом падает Шуанхуа на пол, а Даоджан, обессиленно рухнув на колени перед Сун Ланем, хватается за голову руками, разражаясь горькими рыданиями — настолько велики его страдания, что им попросту нет места в душе, в той самой душе, у которой нет пределов. Боль, отчаяние и бессилие своенравно заполоняют каждую частичку его нутра, стискивая лёгкие в кровавой когтистой хватке. Его вина перед Сун Ланем была невосполнима, его вина перед другом было столь велика, что начала отравлять душу. За свою ошибку он погубил Сун Ланя, за свою ошибку он платил долгие годы, в итоге, доведя дорогого друга до смерти. Именно он занёс Шуанхуа над ним, именно его меч, которым Сяо Синчэнь долгое время, плечом к плечу с Сун Ланем, сражался с нечистью, погубил его.       Сяо Синчэнь убил своего друга, всецело доверяя Сюэ Яну.       Сюэ Ян начинает остервенело хохотать, злобно бросая: — Что такое?! Встреча со старым другом так растрогала тебя, что ты даже расплакался? — вид Сяо Синчэнь является для Ченмэя невыносимым испытанием, но вместо того, чтобы остановиться, чтобы попытаться собрать остатки разбившейся души, Сюэ Ян впадает в ещё большую истерику. Он никогда не мог мириться с тем, какую важную роль Сун Лань занимает в сердце даосского заклинателя, он никогда не мог простить Сяо Синчэню поглощающей его вины за то, в чём он никогда не был виноват. — Желаешь поскорее заключить его в объятия?! — он докажет Сяо Синчэню, как тот ошибается, чего бы это не стоило. Он докажет ему, что вся эта идиома о благородстве полнейшая чушь, ведь именно столь праведный человек в итоге так бесчинно предал Сяо Синчэня! Нервно расхаживая туда-сюда по главной комнате похоронного дома, Сюэ Ян истерично извергает проклятия леденящим кровь голосом, полным с тем же дикой ярости и крайнего упоения. — Спасти мир… — Сюэ Ян яро хватается за собственную голову, словно она вот-вот расколется на части. — Умираю со смеху! Ты не способен спасти даже самого себя!       Окончательно сломленный, Сяо Синчэнь инстинктивно съёживается сильнее и сильнее, надеясь превратиться в крохотный, обессиленный комочек, что будет сжиматься до тех пор, пока не исчезнет из этого мира. Кровь и пыль навечно въелись в ткань его белоснежного одеяния, как и жестокость слов наравне с подлыми поступками. Сердце его обезображено отныне настолько, что нет в этом мире никакой силы, способной привести его в более-менее подобающий вид. От человека в Сяо Синчэне не остаётся более ничего, и душу, и сознание заполоняет струящаяся, кипящая, подобно магме, агония.       Поддаваясь гневу всё сильнее, Сюэ Ян неосознанно совершает очередную ошибку, исправление которой отныне не будет возможной. Раздражённо он кричит: — Ты ничего не смог сделать! Ты разбит в пух и прах! И это только твоя вина — ты сам напросился!       Сам! Конечно сам! Разве Сюэ Ян не делал всё, что только мог, чтобы помочь Сяо Синчэню излечиться? Разве не Сюэ Ян приложил столько сил, чтобы помочь даосскому заклинателю начать залечивать душевные раны, научиться прощать себя, принимать и быть хоть немножко счастливым, — как итог, возможно, сам не понимая, возможно, их связь была изначально покрыта тенью умысла наказания и искуплений, но невидимыми нитями Ченмэй прошёлся по всем слабым и болезненным местам Сяо Синчэня, в один момент сокрушив его.       Сяо Синчэнь лишь отчаянно рыдал, задыхаясь от мучительной агонии. Он не мог даже нормально дышать, — каждое слово Ченмэя было правдой. Он и правда оказался разбит в пух и прах, вынужденно сидя в ногах Сун Ланя, уже не в состоянии исправить своего положения.       Повязка вокруг глаз полностью побагровела, а слёзы кровавым потоком безостановочно лились из пустых глазниц. Сяо Синчэнь верил каждому слову, ни разу не поставив их истинность по сомнение. Многие годы его столь вероломно обманывали, вынудили принять злейшего врага за хорошего человека, которого он смог полюбить, все его благие намерения были втоптаны в грязь — он верил, что борется с тварями, но, на самом деле, его руки отныне по локоть в крови невинных. И этими руками он убил своего ближайшего друга.       «- Я люблю тебя!»       «- Я так счастлив с тобой…»       «- Ты спасаешь меня».       «- А-Чэнь, я так люблю тебя!»       «- Никогда не оставляй меня…»       Всё ложь! Всё подлая, жестокая ложь, на которую так глупо повёлся Даоджан. Он так верил каждому слову Сюэ Яна, каждому моменту — все трогательные слова, ропотные касания и поцелуи, душевные обещания и сердечные слова любви, — всё с самого начала не существовало. Сяо Синчэнь влюбился в несуществующего человека, в угоду коварного спектакля, устроенного Ченмэем. Все эти годы, года Сяо Синчэнь был счастлив и наконец-то начал дышать полной грудью, Сюэ Ян готовился, в ожидании момента, когда вынудит Даоджана ложью вонзить свой же клинок в грудь… Сун Лань. Он сказал, что Сюэ Ян отвратителен? Он солгал. Нет никого более омерзительного, никчёмного и порочного человека, чем он сам.       Задыхаясь, не справляясь с обрушившимся давлением, Сяо Синчэнь не мог ни на чём сфокусироваться. Слепота, в который раз, сыграла против него, вынуждая того чувствовать себя выброшенным на земную орбиту, без шанса на спасение. Он мучительно стонет, задыхаясь от боли: — Прошу… пощади меня….       «- Я люблю тебя… Так люблю… Ты же никогда не оставишь меня, правда?» — добивая осколки до неуловимых частиц.       Сюэ Ян даже не замечает, что происходит с Сяо Синчэнем. Вероятно, он даже мысли не допускал, что когда-то даосский заклинатель совершит нечто подобное, ведь в данный момент, возможно, Ченмэй хотел бы настолько сильно сломить Даоджана, чтобы тот окончательно сник, ища утешения в его объятиях. Эмоции — ужасный союзник в битве. Особенно, если дело касается любви. Сюэ Ян всегда был не сдержан, и так часто его несло не в ту степь, но доселе он причинял боль посторонним людям, несильно заботясь о том, что с ними станется, и… попросту не умеет останавливаться, не умеет контролировать себя, не способен подавлять жгучую ярость, затуманивающую разум. Он сорвался. — А разве не ты пару минут назад спешил пронзить меня мечом? Почему же теперь просишь пощады?       Это конец.       »…прости…»       Отчаяние затопило Сяо Синчэня огромным потоком. Слова прошлого эхом разносятся в сознании, подкидывая всё более отравляющие картинки. Его счастье оказалось тем, что погубило в итоге. Как же прозаично и… жестоко.       Сяо Синчэнь буквально чувствует, как с костей отделяются мышцы, как иссушаются его вены, как в кипящую кашу мешаются органы, издевательски хохоча над ним. Сяо Синчэнь резко хватает Шуанхуа, плавным движением руки скользя по воздуху. Прижав остриё меча к своей шее, чистый, серебристый свет мелькает перед мрачными, наполненными яростным пламенем глазами Сюэ Яна. Бликом истины скользнула надежда, в следующую секунду разрывая его в клочья. Даосский заклинатель разжимает руки, а алая кровь скользит по лезвию меча.       Вслед за звонким эхом меча, прекращается и хохот, и злостные речи Сюэ Яна, погружая комнату в пугающую тишину. Время в этот момент останавливается, а картинка перед глазами Ченмэя теряет яркость и чёткость. Он даже не осознаёт, что горькие слёзы катятся с его глаз, пока уголки его искривлённых губ опускаются вниз. Он стоит несколько секунд в полной тишине, отказываясь осознавать случившееся.       Это, блять, просто невозможно.       Этого не может быть.       Это ложь.       Налитые кровью глаза остывают, чуть погодя, и теперь уже покраснев от слёз, очи Сюэ Яна пристально смотрят на безжизненное тело Сяо Синчэня. В голове начинает звенеть.       Нет, блять! Нет!!!       Медленно он приближается к Даоджану, округляя глаза. Растерянность и страх начинают истерично стягиваться вокруг горла, а в сознании стоит зловещая тишина. — Это ты вынудил меня… — даже моргая, он опускается рядом с Сяо Синчэнем, смахивая с глаз новые слёзы. — Ничего, труп даже лучше, — словно в бреду произносит Сюэ Ян, проверяя дыхание даосского заклинателя. Дрожащей рукой он ищет пульс на запястье, словно смерть не до конца пробралась в остывающее тело. — Только мертвецы умеют слушаться, — холодно усмехается Сюэ Ян, находясь в состоянии полного оцепенения. Не принимая случившееся, отказываясь его осознавать, он цепляется за единственный вариант — оживить Сяо Синчэня.       Его словно выбивают из жизни, выбивают с этой чёртовой планеты, вынуждая сокрушаться в кошмаре того, что он сотворил собственными руками. Крупные слёзы стекают с его глаз, пока он осторожно переворачивает тело Сяо Синчэня руками, которых даже не ощущает. Сюэ Ян уносится в другую комнату, чтобы успокоиться, чтобы вернуть себе контроль над эмоциями. Он же не этого хотел… Он этого, блять, не хотел!!! Он не хотел… Он не хотел!!! И он скажет это Сяо Синчэню лично! Скажет ему в тот момент, когда жизнь вернётся в его остывшее тело, и пускай Даоджан станет лютым мертвецом, Сюэ Ян будет любить его и таким, и обязательно сделает всё, чтобы Даоджан смог понять его, смог понять, блять!!!       Ещё не всё кончено, ещё есть шанс всё исправить! Вернуть Сяо Синчэня к жизни и ещё раз с ним изъясниться! Чтобы… чтобы он просто оставался рядом. Сюэ Ян не будет его принуждать, он не будет пытаться овладеть его мыслями и чувствами, ведь… Им просто нужно нормально поговорить. И всё будет как раньше. Всё обязательно будет как раньше, просто нужно вернуть душу Сяо Синчэня к жизни. Всё обязательно встанет на свои места, и они снова будут счастливы. Только он и Сяо Синчэнь, и больше никто и никогда не помешает их счастливой жизни.       Перед Сюэ Яном встаёт твёрдая стена, заглушающая осознание и понимание всего ужаса происходящего. Не обращая внимание на треск в собственной душе, которая вот-вот рухнет с треском, Сюэ Ян слепо хватается за надежду, что заведомо обречена на провал. Ченмэй с особой осторожностью омывает тело Сяо Синчэня: принеся тазик с водой и полотенцем, он бережно обтирает рану на шее, следом вытирая всю кровь с лица. Меняет он и кровавую повязку с глаз, с раздирающей болью на сердце проводя кончиками пальцем по печально прикрытым глазам, что сегодня едва не свели его с ума своими кровавыми слезами — но Ченмэй упорно противиться правде. Признав её, что же ему тогда делать?..       Он меняет повязку на новую, чистую, тщательно обматывая вокруг глаз, с нездоровой нежностью смотря на спокойно лежащее тело. Мотивируемый мыслью, что вскоре они снова будут жить так, как до этого злосчастного дня, Сюэ Ян рисует магическое поле на поле, раскладывая необходимые для ритуала предметы, а затем осторожно перекладывает тело даосского заклинателя внутрь круга. Изнутри его съедает чувство неуверенности и паники, которые Сюэ Ян старается игнорировать, ведь нет никаких причин, чтобы всё пошло не по плану.       «Всё с самого начала пошло не так… Он не должен был… умереть».       Желудок снова сжимается в тошнотворном спазме, но Ченмэй плотно сжимает губы, машинально опуская руку на рану, о которой успел позабыть. Апатично он смотрит на окровавленную ладонь, решая обработать нанесённое Сяо Синчэнем увечье. Убеждённый, что скорая встреча с Сяо Синчэнем вот-вот состоится, настроение Ченмэя становится немного лучше, и он даже решает прибрать дом, чтобы даосскому заклинателю было приятнее. Повинуясь нечастому порыву усердия, он даже застилает в гроб А-Цин новой соломы, совершенно забывая о злости на Слепышку. Он несомненно преподаст ей урок о том, что врать — плохо, а также, что у вторжения в чужую жизнь могут быть негативные последствия, но, честно говоря, Сюэ Ян действует сейчас, находясь в подавленном истерическом состоянии.       Усаживаясь за стол, Сюэ Ян находится в ожидании, когда же Сяо Синчэнь примет сидячее положение. Он вынимает конфету, что этим утром даосский заклинатель оставил для него и почти что отправляет её в рот, как вдруг останавливается, задумчиво посматривая на неё. Изо дня в день, Сяо Синчэнь приносил ему по конфете, — настолько тронула его история о несчастном ребёнке! Настолько Даоджан проникся к нему, смог понять! Так пусть возвращение Сяо Синчэня станет для него сладким моментом, который они разделят вместе. Тихо усмехнувшись, Ченмэй снова прячет конфету в карман, нежно и внимательно смотря за телом Даоджана. Признавать факт его смерти Сюэ Яну настолько невмоготу, что он попросту не осознаёт этого. Лишь послушно ждёт, когда Сяо Синчэнь поднимется, но время идёт, а тело Даоджана остаётся неподвижным. Сюэ Ян раздражённо стучит по столу пальцами, подперев щёку руками, а ведь за окном уже смеркается. — Что за чёрт!.. — вскакивает он, раздражённо пиная стол. — Это не должно занимать столько времени… — опускается он на колени перед Сяо Синчэнем, проверяя написанные им заклинания. Он на полном серьёзе допускает мысль, что мог ошибиться, но нарисованное поле точно правильное. И всё же, посидев некоторое время хмуря брови, Сюэ Ян полностью всё стирает, изображая заново. В этот раз Ченмэй решает остаться возле Даоджана, и, не отрываясь ни на секунду, он терпеливо следит за Сяо Синчэнем. Но, прождав ещё час, Сюэ Ян начинает понимать, что что-то идёт не по плану.       «Да что за чёрт?!»       В груди заискрили испуг и замешательство. Сюэ Ян прекрасно владеет этим заклинанием, и он точно знает, что магическое поле было нарисовано верно, однако время, что уже прошло, как и яркий факт того, что Сяо Синчэнь так и не двигается с места, вопят Сюэ Яну о том, что что-то пошло не так.       Положив руку на лоб даосского заклинателя, Ченмэй закрывает глаза и сосредотачивается, однако через секунду его веки резко открываются, а в глазах читается первобытный ужас. Стена, что защищала его от губящего осознания собственных деяний, рушится, оставляя Сюэ Яна с ядовитым осознанием действительности. Сюэ Ян ощутил лишь несколько тонких нитей — обрывки распавшейся души, а из души, разорванной в клочья, лютого мертвеца сделать нельзя. — Почему его душа распалась на мельчайшие осколки… — писком срывается надрывный шёпот, пока лицо Сюэ Яна поглощается доселе невиданной пустотой. Он не был готов к подобному, он ведь делал всё, чтобы они с Сяо Синчэнем… — Ну же… — словно в самом страшном бреду, дрожащие руки начинают зажимать рану на шее Сяо Синчэня, однако это уже не имеет никакого смысла, ведь кровь давно остановилась, а лицо даосского заклинателя приобрело белый, словно бумага, цвет. Перевязывать рану сейчас не имело никакого смысла.       Душа Сюэ Яна с оглушающим грохотом падает, разбиваясь на части.       Хладное, как и тело Сяо Синчэня, осознание мёртвой хваткой цепляется за сознание, выжирая очевидный факт: Сяо Синчэнь умер. Умер окончательно. — Н-н-нет…       На лице его вновь, как и многие годы назад, отражаются черты глупого, растерянного ребёнка. Он мёртв. Его возлюбленный, самый дорогой и важный человек во всей жизни, мёртв. Глаза вновь наливаются кровью, и Ченмэй, резко вскочив, начинает в панике и смятении разносить дом, нарушая тот порядок, который сам же и навёл. Он переворачивает всё, до чего касается, ломает всё, что попадает в руки, а в груди пышет такой жар, что начинают плавиться органы, густой агонией заполняя каждую клеточку в теле. — Это не может быть правдой! Он не мог умереть!       Отчаянные вопли, надрывные всхлипы, словно животное, что изуверствами загнали в угол, Ченмэй представляет собой весьма жалкое зрелище, одновременно пугая. Весь мир рухнул, почва ушла из-под ног и смысл… Смысл его жизни, вся его жизнь сейчас покоится на полу, в умиротворённой позе. — Блядь! — переворачивая стол, Сюэ Ян пошатывается, пытаясь унять клокочущее в безумие сердце. Он снова возвращается к Сяо Синчэню, потерянным и напуганным взглядом касаясь его лица. Он осторожно, очень тихо зовёт его: — А-Чэнь…       Но ответа не следует. И больше никогда не последует. Больше никогда Сюэ Ян не увидит заспанной улыбки на прекрасном лице, больше не услышит его глубокий, чуть прохладный голос, больше никогда не услышит его чистый смех, не послушает его нравственных учений. Больше никогда Сюэ Ян не будет прижат к сильному телу, больше никогда не ощутит столь ярких, сладких поцелуев, больше никогда… Больше никогда их с Сяо Синчэнем не будет.       Истерика с разрушающим порывом разрывает сознание на куски. Не обращая внимания на пульсирующую боль в голове и груди, Ченмэй лихорадочно произносит: — Если ты не встанешь, я заставлю твоего дорого Сун Ланя убивать людей, — как ребёнок, пытаясь спровоцировать, — я истреблю в городе И всех до единого и обращу в живых мертвецов. Ты же жил здесь так долго, неужели тебе всё равно?! — как же может Даоджан, известный своим благородством и чистотой позволить подобному случиться? — Я своими собственными руками задушу Слепышку и отдам её труп на растерзание псам!       Но как он может теперь ему ответить, будучи мёртвым, будучи доведённым до самоубийства любимым человеком?       Сюэ Яна начинает крупно трясти, пока пространство вокруг начинает сужаться, искажаясь. Нет. — Я тебя не убивал… — дрожащим от подступающих слёз голосом шепчет Ченмэй, с надеждой смотря на Сяо Синчэня. — Сяо Синчэнь!!! — в порыве бешеной паники, он хватает Даоджана за одеяния, пронзительно смотря на его безжизненное лицо. Из-за резких движений, из кармана Сюэ Яна выпадает небольшая конфетка, на которую он переводит свой остекленелый взгляд. Ничего вкуснее не ел Ченмэй как те конфеты, что приносил ему Сяо Синчэнь. Ещё сегодня утром он дал её юноши. Ещё сегодня утром он… был жив…       Губы начинают предательски дрожать. — Я не убивал тебя. Я не убивал тебя, А-Чэнь, прошу…       Крупные слёзы падают с его лица, пока во рту сжимаются вкусовые рецепторы в отвращении. Вкус сладости от конфет, что давно изучил Сюэ Ян, вдруг сменилась тошнотворным, до ужаса мерзотным вкусом смерти, словно трупным ядом проникая в тело Ченмэя. — Нет… — истошно всхлипнув, Сюэ Ян подбирает конфету, пряча обратно в карман. Всё не может так закончиться, он не согласен с этим! Сяо Синчэнь обещал ему, что никогда не оставит!!! Он ему обещал!       Едва дыша, едва сохраняя рассудок, не чувствуя собственного тела, Сюэ Ян, подхватив ноги Сяо Синчэня, закидывает того к себе на спину, и словно обезумевший повторяет: — Мешочек-ловушка для духов. Мешочек-ловушка для духов. Мешочек-ловушка для духов. Мешочек-ловушка для духов. Мешочек-ловушка для духов. Мешочек-ловушка для духов. Мешочек-ловушка для духов. Мешочек-ловушка для духов… — уносится прочь из дома, сгораемый от ужаса не успеть собрать душу любимого человека.