Роса

      Мягкая, добросердечная улыбка, ставшая такой привычной на лице даосского заклинателя всего за долю секунды меркнет, погружая умиротворённый лик в тени растерянности и отчаяния. Имея от рождения белёсый цвет кожи, сейчас Даоджан выглядит белее самого чистого снега, приобретая знакомый нездоровый оттенок, словно вся кровь отлила от его лица. Имя, что стало самой сильной слабостью, имя, что Сяо Синчэнь никогда в жизни не сможет забыть, человек, который, волей судьбы, ушёл в прошлое, — словно удар под дых, выбивает из даосского заклинателя все спокойствие, уверенность и равновесие.       Давно забытый кошмар прошлого начинает оживать, и, словно в бреду, словно не веря в то, что он сейчас услышал, Сяо Синчэнь вторит: — Сюэ Ян?.. — а затем, сделав несколько шатких, но уверенных шагов к деве, эмоционально восклицает: — А-Цин, откуда тебе известно это имя?       В груди начинает бешено колотиться сердце, многие годы пребывавшее в сладком покое умиротворения. В голове сейчас начинают копошиться сотни мыслей, среди которых нет ни одной, что могла объяснить знание девушки об этом жестоком, коварном человеке. Но ответ, что даёт ему А-Цин, окончательно выбивает из колеи. — Сюэ Ян — тот, кто живёт с нами, — громко отвечает дева, во все глаза смотря на мертвенно-бледное лицо Даоджана. Осознание катастрофы, что с ними приключилась, проворно обосновалась в сердце юной девушки. — Этот мерзавец — он и есть! — Живёт с нами?.. Живёт с нами… — пожалуй, многое Даоджан был готов услышать от А-Цин, самую любую версию, причину, факты, но это… Это просто в голове не укладывается.       Отрицание, неверие, непонимание, в замешательстве теряется рассудок. Он чуть машет головой, словно пытаясь отогнать все дурные мысли, что начинают душить его внутри: — Почему ты так думаешь?..       Это просто не может быть правдой. Человек, которого он спас, человек, которому открылся, человек, которого он любит попросту не может быть Сюэ Яном.       «- Потому что я безумно счастлив! Я люблю тебя, А-Чэнь!..», — А-Цин наверняка ошибается. Лёгким покалыванием пробегается надежда под кожей, но склизкое ощущение предательства куда настойчивее начинает заполнять всё нутро даосского заклинателя.       А-Цин вздрагивает, виновато отводя взгляд. Как она может сказать, что этот мерзавец убил друга Даоджана? Как она, чёрт возьми, может сказать Сяо Синчэню, что тот собственноручно вонзил свой меч в грудь Сун Ланя?.. — Я слышала, как он убивал человека!       Кажется, клубок лжи достигает своей прочности.       «- Твои глаза прекрасны, как и раньше», — проносится воспоминание, от которого кровь стынет в жилах. Почему Даоджан не задумался в тот момент, откуда Ченмэй мог знать, а какие глаза у него были раньше?!       Боже… Нет, пожалуйста… — Убивал человека? Кого он убил? — ах, как же рьяно Сяо Синчэнь пытается противиться осознанию истины. У юной девушки сердце вот-вот разорвётся, видя, что происходит с Даоджаном. Но это вовсе не конец.       «- …твой голос подобен ласковому ветру…»       А-Цин вспыхивает ненавистью и обидой за Сяо Синчэня. Ублюдок, которого она так долго и усердно пыталась понять и принять ради Даоджана, в итоге, оказался его злейшим врагом. Не подвело её чутьё! С самой первой встречи она знала, что этот мерзавец принесёт даосскому заклинателю одни лишь беды! — Женщину! Кажется, если судить по голосу, юную. Я слышала, как они сражались! Звон металла разлетался по всей округе! Видимо, у неё был меч, но и Сюэ Яна он тоже был! Ещё! Ещё она кричала, что тот вырезал целый храм, убил несчётное количество людей и заслуживает справедливого наказания! О Небеса! Он же настоящий сумасшедший! Как он мог всё это время быть рядом с нами и ничем себя не выдать?!       Бурным потоком воспоминания поглощают сознание Сяо Синчэня. Каждый момент с Ченмэй стал значимым и важным, и ни разу даосский заклинатель не подвергал сомнениям ни одно слово, ни одно действие.       «- Я просто так счастлив…» — и счастлив был Сяо Синчэнь, наконец-то найдя в себе силы, чтобы залечить раны прошлого.       «- Ты счастлив, А-Чэнь?..» — несомненно. Безумно. Потому что так сильно и слепо любил.       «- Эта повязка прячет немалую красоту», — самая болезненная тема для даосского заклинателя, но Ченмэй с такой трогательной заботой и вниманием отнёсся к ней!       «– Никогда не оставляй меня, ладно?..» — никогда.       «- Всегда… Я всегда буду с тобой…» — всегда.       «- Спасибо…» — за всё.       Сяо Синчэнь всеми силами противиться озвученной правде. Он просто не может представить себе, чтобы Сюэ Ян оказался рядом с ним, чтобы долгие годы он жил и делил с ним ложе. Версия, что озвучила А-Цин, весьма нелепа и нескладна, потому с искрящей надеждой даосский заклинатель цепляется за возможность очистить имя Ченмэя. Это не может быть Сюэ Ян. Не может… — Но его голос не похож на голос Сюэ Яна… И…       А-Цин перебивает Даоджана, отказываясь принимать его попытки к оправданию Сюэ Яна: — Он намеренно изменил его, боясь, что ты узнаешь его! Ой! Точно! Вот ведь оно! — громко вскрикивает дева. — У него же девять пальцев, ты помнишь? У Сюэ Яна девять пальцев? Ты же видел его раньше?!       Это конец.       Валом смертоносных камней валится на Сяо Синчэня ужасающее душу и сердце осознание.       «Нет…»       «- Кость срослась неправильно, так что палец я теперь согнуть не могу. Палец же выглядит настолько уродливо, что мне невыносимо смотреть на него».       «Девять пальцев!»       Даосский заклинатель вдруг теряет способность ощущать собственное тело. Он едва не падает, пошатываясь, стараясь удержаться на ногах. И глаз нет, но кажется, словно перед ними содрогается весь мир, и тряска эта настолько велика, что весь окружающий Даоджана мир, расходится по швам, раскрывая пучину отчаяния и агонии, в которой ему суждено утонуть.       Испугавшись, что Даоджан вот-вот упадёт, А-Цин подбегает к нему, помогая сесть на лавку. Она обеспокоенно смотрит на него, пока Сяо Синчэнь переводит дыхание, чтобы набраться сил произнести хоть что-то.       «Это не может быть правдой». — А-Цин, но как ты узнала, что у него девять пальцев? Сюэ Ян ни за что не позволил бы тебе коснуться своей руки… — как отчаянно Сяо Синчэнь хватается за любую возможность не принимать столь ужасающий, разбивающий сердце факт.       То, что должно было произойти с самого начала, наконец-то достигает своей цели. Клубок лжи взрывается истеричной правдой, летящий с уст девы: — Даоджан! Настал момент признаться! Я могу видеть! Я сама видела, что у него девять пальцев на руке!       Каждая новая фраза А-Цин потрясает сильнее предыдущей. брови Сяо Синчэня надламываются, а сердце его вот-вот разобьётся вдребезги. Раны, что он так заботливо обхаживал, раны, что успели покрыться защитной коркой, вновь прорываются свежим потоком досады, боли и разочарования. Весь мир, весь идеальный мир, в котором он жил все эти годы, — ложь. — Что ты сказала? Ты можешь видеть?..       Сердце колотится с такой силой, что готовится пробить грудную клетку. Чтобы убежать и спрятаться от этого жестокого и коварного мира. Боль, струящаяся густым, кипящим потоком, разжижает всё, чего касается, уничтожает всё живое в изломленной душе даосского заклинателя. — Даоджан, я виновата! — А-Цин сама вот-вот расплачется. — Я лгала тебе без злого умысла, ведь боялась, что ты не позволишь остаться рядом! А сейчас, прошу тебя, Даоджан, оставь свои увещевания на потом. Нам нужно бежать, ведь он скоро вернётся!!! — А-Цин так сильно хочет спасти Сяо Синчэня, и А-Цин так сильно ошибается в своих надеждах. Разбитый, умирающий внутри, он более никому не нужен и в мире этом места ему отныне нет.       Раны… Сколько боли и увечий покоятся на чистой, благородной душе, сколько надежд, нелепых и надменных он позволил себе. Слёзы, которых больше не может быть, отныне кровью стекают из пустых глазниц. Кровавые слёзы, которые Сяо Синчэнь проливал задолго до встречи с Ченмэем, вновь потоком стекают по его лицу, пропитывая белоснежную повязку.       Душа раскалывается всё больше и больше. Потому что надежду больше нет.       А-Цин, впервые узревшая эту ужасную, дерущую сердце картину, перепугано кидается к Даоджану, пытаясь дрожащими пальцами вытереть красную жидкость: — Даоджан, боже!.. У тебя кровь…       Сяо Синчэнь, чувствуя себя покинутым, больше не ощущая себя, охает, рассеяно проводя ладонью по лицу. Длинные пальцы его окрашиваются в алый цвет, а у А-Цин сердце падает вниз, когда она невольно проводит сравнение кровавых слёз Даоджана с цветом глаз Сюэ Яна. Это несуразное сравнение кажется ей безумно омерзительным. — Всё хорошо… — Сяо Синчэнь останавливает её жестом. — Всё хорошо. Всего лишь старые раны раскрылись… — в прошлом, пустые глазницы часто кровоточили, когда он погружался в излишние раздумья или поддавался сильным эмоциям, однако именно появление А-Цин и, как это комично теперь звучит, Сюэ Яна спасли даосского заклинателя от этого мучительного процесса. Сердце его, вслед за душой, готовилось разлететься на частицы. — Но… Но если это и правда Сюэ Ян, — голос его пестрит слабостью и дрожью, — почему же ведёт себя так? — каждое объятие, каждый поцелуй. — Почему не убил меня в первый же день? — каждое признание, каждое сокровенное касание к слабостям и травмам прошлого. — Почему оставался со мной подле все эти годы? — слова о любви, слова благодарности и сильная нужда в человеке. — Разве Сюэ Ян так поступил бы?.. — каждая секунда, что наполняла счастьем и покоем, каждый момент, что означал собой важность и искренность, что же это… Всё ложь?..       Сотрясается в агонии тело и душа, содрогается в катаклизме весь мир вокруг, подводя даосского заклинателя к бездонной пропасти.       У А-Цин самой проступают слёзы. Вина оказывается столь ядовитой, что она готова на месте умереть, такова её сила. Как же теперь ей с ней бороться, когда она собственноручно подвела Даоджана к гибели?! Не лги она ему, скажи правду с самого начала, Сяо Синчэнь сейчас не находился бы в таком положении, и они могли бы жить счастливо и хорошо дальше, если бы избавились от Сюэ Яна вовремя. Теперь же, когда мерзавец подло пробрался в чувственное сердце Даоджана, когда стал его спасительным светом в кромешной тьме, А-Цин стала прямым соучастником раскрытия дверей в ад для разбившийся души человека, что стал для неё семьёй. О Небеса, как же она виновата! — Он хотел убить тебя, я не сомневаюсь! — но куда сильнее сейчас девушку пугают попытки Даоджана противиться реальности. — Тогда я видела его взгляд, пугающий и сулящий одни беды! Но он же был ранен, и ему необходим был тот, кто позаботиться о нём! Ах, если бы я только знала, что он психопат, страдающий манией убийств, то заколола бы его на той тропе! Бежим же, Даоджан! Бежим!       Наивная, преследуя лишь одну цель — спасти Даоджана, А-Цин не понимает, что Сяо Синчэню некуда более бежать. Сюэ Ян последует за ними, Ченмэй последует за ним… Судьба сыграла с ним в злую шутку, вновь и вновь сводя его с Сюэ Яном. И даже счастье и покой, что Сяо Синчэнь обрёл за долгое время своих страданий, оказались ложными и… Их попросту не существовало. За грехи его искупление… Как он может уйти, не поговорив с ним?.. С человеком, что долгие годы клялся ему в любви, кто окутывал его заботой и пониманием? Как он может просто уйти от человека, который так стремился спасти его из сгущающейся тьмы? Их история с самого начала была обречена на этот исход. Изменить здесь, тем более бегством, уже точно ничего нельзя. В ту секунду, когда нога Сяо Синчэня вступила на ту тропу, в тот момент, когда он принял решение спасти раненого, замкнулся порочный круг. — Беги… — совладав с эмоциями, собрав волю в кулак, спокойно произносит Сяо Синчэнь. Голос его хрипит, а агония, кажется, начинает материализовано сгущаться вокруг даосского заклинателя.       А-Цин в ужасе переспрашивает: — Я, Даоджан? Бежим вместе!       Сяо Синчэнь машет головой: — Не могу. Я должен узнать, для чего Сюэ Ян всё это… — голос чуть срывается. — Затеял. Для чего притворялся другим человеком и держал меня при себе все эти годы, — а в памяти всё те же крепкие объятия, в которые Сюэ Ян падал в руки Даоджана, не скрывая своей жадности и слабости. Как же так всё могло выйти?.. — К тому же, если я сбегу, весь город И захлебнётся кровью.       Это правда. И Сяо Синчэнь ни на секунду не сомневается в том, что Сюэ Ян устроит кровавую расправу, если он покинет его. Их параллельные пути самым безумным способом не то что пересеклись, — теперь это единая дорога.       А-Цин же начинает рыдать, кидаясь к Сяо Синчэню. Отшвырнув шест в сторону, она хватается за ногу Даоджана, истерично вопрошая: — Одна?! Даоджан, мне не справиться в одиночку! Я хочу быть с тобой! Если ты не уходишь, то я тоже остаюсь! Пусть же он убьёт нас обоих! Если вновь буду скитаться по улицам, рано или поздно, всё равно погибну! Даоджан, ты же не желаешь мне подобной участи, так что должен пойти со мной!       Даоджан же больше не чувствует ничего, зная, что А-Цин лгала ему. Слёзы, что она льёт теперь, не имеют никакого эффекта, потому что ложь оказалась слишком острой и губительной, потому Сяо Синчэнь отвечает: — А-Цин, ты очень смышлёная, к тому же можешь видеть. Я уверен, что тебя ждёт хорошая жизнь, но оставаться рядом со мной тебе более нельзя. Ты не знаешь, насколько Сюэ Ян опасен, так что больше не приближайся к нему никогда.       А-Цин плотно сжимает губы, не в силах выдавить из себя ужасающей правды. Она знает, знает очень хорошо, что именно Сюэ Ян из себя представляет, но не может сказать об этом Сяо Синчэню, чтобы не усугубить его и без того шаткое душевное состояние. Отказываясь отпускать Даоджана, она усердно пытается придумать, чтобы ещё ему сказать, чтобы убедить бежать вместе, но время играет по своим правилам. Всё должно идти своим чередом, и доносящаяся поступь шагов с улицы, завершает их эмоциональный диалог неизбежным завершением закрутившейся годы назад истории.       Сюэ Ян возвращается с рынка.       Сяо Синчэнь, откинув свои эмоциональные распри на задний план, настороженно вскидывает голову, входя в состояние неусыпной бдительности и остроты чувств. Хоть А-Цин и лгала ему все эти годы также, как и Ченмэй, эта девушка всё ещё остаётся дорога его сердцу, и он искренне желает ей мирной жизни, которой рядом с ним ей никогда не постичь. Он спешно привлекает её к себе, тихо шепча: — Когда он зайдёт, я отвлеку его на себя, а ты, поймав момент, беги сразу же! Делай, как я сказал!       А-Цин растерянно кивает, мысленно отказываясь бросать Даоджана одного.       Сюэ Ян же, находясь в замечательном настроении, питая мысли о скорых объятиях с возлюбленным, пинает дверь, жизнерадостно произнося: — Вы чем там занимаетесь? Я уже назад вернулся, а вы так и не ушли? Отодвиньте тогда затвор и пустите меня, я ужасно устал!       У Сяо Синчэня, кажется, сейчас внутренности начнут выворачиваться наизнанку, — как можно подумать, что по ту сторону находиться человек, лишённый сострадания и ослеплённый яростью? Человек, в которого так глупо влюбился даосский заклинатель. Только ради А-Цин Даоджан старается сохранять твёрдость и стойкость перед разворачивающейся драмой. — А ты прямо умираешь? — недовольно кричит в ответ А-Цин, намереваясь сбить Сюэ Яна столку. Нельзя, чтобы он понял, что здесь что-то не так, поэтому она старается вести себя привычным образом. — От нас до рынка — всего ничего пройтись! Я выбираю платье! И какое твоё дело, вообще?! — её отчаянный взгляд направлен на Сяо Синчэня, но тот упрямо смотрит на дверь, собираясь силами, чтобы лицом к лицу встретиться с истиной.       Сюэ Ян же отвечает ей в таком же привычном издевательском тоне: — Гора платьев у тебя там, что ли? Чтобы не надела, ничего не изменится! Открывай уже. — Бегу и падаю. Лягайся там в своё удовольствие, — кажется, она не столько тянет неизбежный конец, сколько даёт времени Даоджану собраться, подготовиться. Она видит, насколько тяжело ему сейчас, и очень боится, что Сяо Синчэнь пойдёт на поводу своих эмоций. — Как скажешь, — заливается хохотом Ченмэй, — Даоджан, ты сам слышал. Моей вины здесь нет.       «- Сколько можно? Виноват в том, виноват в этом — твоей вины нет ни в одном из тех случаев, за которые ты постоянно просишь прощения!!!» — слова Сюэ Яна эхом продолжают проноситься в голове Сяо Синчэня. Как можно принять, что всё это было ложью? Откуда взять столько сил и воли, чтобы признать всё это?!       Одним ударом Сюэ Ян вышибает закрытую на щеколду дверь, перешагивая через порог. В одной руке он держит корзинку, а второй яблоко — наливное и сладкое, он вгрызается в сочный плод, когда взгляд его опускается ниже, и он замечает Шуанхуа, вошедший ему в живот.       Корзина падает из его рук, и все овощи оказываются на полу.       Когда Сюэ Ян уходил на рынок, то даже не представлял, чем всё это может обернуться? Едва найдя в себе силы, чтобы не мучиться чувством вины перед Сяо Синчэнем, Ченмэй решил с улыбкой отнестись к происходящему. Скрываемая им правда не могла и не должна была выйти наружу, однако, что он имеет в итоге? Едва он переступает порог дома, как Шуанхуа вонзается в него, разделяя жизнь на до и после. Ченмэй всегда славился отличной интуицией, да и состыковать несколько событий, которые приводят к определённому итогу, он тоже в состоянии. Трясущаяся подле Сяо Синчэня А-Цин, даосский заклинатель с окровавленным лицом, переполненным непониманием и отчаянием. Меч, что направлен на него…       Он узнал. Узнал, кто на самом деле находится рядом с ним. Ченмэй выпускает корзину из рук, признавая, что момент истины настал.       Сердце Сюэ Яна падает вниз, переставая биться. Тонкой линией проносится граница между ним и Сяо Синчэнем, и паника, вновь выбирающаяся наружу, начинает показывать клыки. Все те плохие эмоции, что Ченмэй так упорно подавлял, готовятся к обороне. Сейчас Сюэ Ян напуган, и едва ли он осознаёт всё происходящее полноценно, потому что хочется ему, чтобы всё это было лишь дурным сном.       Этого не должно было случиться.       Годы перед ним находился даосский заклинатель, озарявший убогий мир своей мягкой улыбкой, радующий его своей изящной красотой и простотой. Не было ничего прекраснее в жизни, чем сонная улыбка Сяо Синчэня, чем его ласковый голос, чем его смех, — а ведь как просто было его рассмешить. Каждое признание, каждое объятие, что они дарили друг другу, вот-вот грозятся превратиться в ничто. Все обещания, вся любовь вот-вот низвергнуться в бездну — Сюэ Ян поглощается отчаянием и страхом. Где же он так ошибся?.. — А-Цин, беги! — прикрикивает Сяо Синчэнь, не сводя ослеплённого взгляда со спокойно стоящего Сюэ Яна. Тот лишь искоса прослеживает за пробегающей мимо него А-Цин, нервно дёргая бровью. Вот же блядство. Его догадки и сомнения на её счёт с самого начала были верны. Эта Слепышка всё замечательно видит! Это она приложила свою руку к тому безумию, что настигло Сяо Синчэня и Сюэ Яна, в итоге.       «Дрянь».       Ченмэй мог бы извернуться и кинуться за мерзкой болтушкой, что сунула свой нос, куда не следует, но на данный момент меньше всего Сюэ Яна беспокоит А-Цин. Весь его мир, драгоценный и трогательный, наполненный пониманием и любовью, вот-вот будет уничтожен жестокой правдой. Хотя с такой правдой Сюэ Ян готов поспорить.       Жизнь вокруг замирает. Пение и цветение вокруг, что ещё утром приносили восторг и трепет, затихают, оставляя лишь голос истины, звучащий тяжёлым биением сердец от вот-вот разбившихся надежд. Сяо Синчэнь ожидает какое-то время, чтобы дать А-Цин возможность убежать как можно дальше, и только после, сделав глубокий вдох, до последнего момента цепляясь за шанс возможной ошибки, холодно спрашивает: — Было забавно?       «Пожалуйста, скажи, что всё не так…»       Сюэ Ян вздрагивает, раскрываясь навстречу злости и обиды. Звучащая в голосе Даоджана сталь полосует по сердце нещадно, и в ушах стоит оглушающий звон, выбивающий Ченмэя из колеи сдержанности и рациональности. — Забавно, а как же иначе, — снова заговаривает он своим голосом, ещё раз надкусывая яблоко. Внешне не выказывая признаков даже слабого беспокойства, внутри Сюэ Ян теряется в буре.       На куски разлетается сердце Сяо Синчэня. Истина проявилась. А-Цин не ошиблась, а все попытки даосского заклинателя воспротивиться правде теперь кажутся убогими и смешными. Это Сюэ Ян. С самого начала это был Сюэ Ян. — Чего ты добиваешься? — пальцы плотнее сжимают Шуанхуа. — Зачем оставался со мной все эти годы?.. — как же кричит душа от боли и отчаяния, как же хочется Сяо Синчэню, чтобы всё это было ошибкой, ложью. Насколько он жалок, раз не смог распознать вблизи человека, что так сильно его презирает. С какой, должно быть, садистской усмешкой он смотрел на него, пока развращал сердце и душу, пока внушал мнимые чувства покоя и собственной ценности.       Всё ложь.       Вот только Сюэ Яна слова Сяо Синчэня задевают ни на шутку. В ужасе округлив глаза, всего лишь на короткие секунды в них мелькает удивление и потерянность, — как просто даосский заклинатель отказался от всего, что между ними было. Как просто ему даются такие жестокие слова в адрес человека, ещё утром который являлся любимым. Как же всё так вышло-то? — Кто знает, — апатично звучи ответ, но взгляд Сюэ Яна становится мрачнее и тяжелее. — Может, я разгонял тоску, — обидные слова на обидные слова — Ченмэй нисколько не повзрослел, до последнего момента оставаясь капризным мальчишкой. Ах, если бы он только мог взять себя в руки и нормально объясниться с Сяо Синчэнем, не добивая того ещё сильнее. К большому сожалению, Сюэ Ян сейчас пребывает в ужасно расстроенном состоянии, буквально, не способный трезво оценить воздействие собственных слов на человека, которого он по-настоящему любит.       Эти слова вгрызаются в глотку Даоджана, коварно разрывая на части. Плотно сжав зубы, он вытаскивает Шуанхуа из тела Сюэ Яна, намереваясь нанести новый удар. Сладкие мечты, что с таким усердием лелеял Сяо Синчэнь, оказались самой подлой, жестокой ложью, на которую только мог быть способен Сюэ Ян. С особым коварством и гнусностью он подошёл к своей месте, — каждым новым словом разбивая и без того трещащую душу Сяо Синчэня.       Сюэ Ян спокойно стоит на месте, не сопротивляясь даосскому заклинателю. Он исподлобья смотрит на него, цепляясь за надежду всё исправить. Сказанные слова не кажутся ему подлыми, ведь и слова Сяо Синчэня причинили ему боль. Что же ему ещё остаётся делать? Он напуган и зол, и более Ченмэй не знает, как выражать эмоции. — Даоджан Сяо Синчэнь, а я ведь так и не закончил свою историю. Ты всё желаешь узнать продолжение?       Да. Это всё глупо и бессмысленно, ведь Сяо Синчэнь полюбил именно его. Того самого покалеченного мальчишку, что волей судьбы превратился в кровожадного психопата. Он принял его, даже не осознавая этого. Он понял и полюбил юношу, которого так, в своё время, хотел представить под суд. Сяо Синчэнь любит Сюэ Яна, и Ченмэй отказывается принимать другую правду. Это единственное, что имеет значение, ведь даосский заклинатель сам выбрал его. — Нет, — категорично отказывается Даоджан, но руку его замирает в воздухе, а голова чуть склоняется вперёд. Стоит отметить, что в этом момент по телу Сюэ Яна пульсацией проходится облегчение, ведь Сяо Синчэнь лишний раз доказывает ему, что продолжает любить, несмотря на пугающую его правду: — А я всё равно расскажу, — потому что знает, что он поймёт. — И, если услышав конец, ты по-прежнему будешь считать меня виноватым, то поступай как тебе угодно, — уверенный, что даосский заклинатель найдёт в себе силы простить его. Как бы больно не было, как бы не было страшно, в конце концов, они единственное, что есть в этом проклятом мире друг у друга.       «Я не могу потерять тебя», — он сделает что угодно, чтобы Сяо Синчэнь остался рядом с ним.       «Я не хочу терять тебя», — в ужасе цепляясь за последнюю надежду, что готов предоставить Сюэ Ян.       Даосский заклинатель всегда хотел знать конец той истории, хотя в глубине души уже давно понял, что увечья, перенесённые Сюэ Яном, каким-то образом связаны с искалеченным мизинцем.       Небрежно прижав руку к ране на животе, Сюэ Ян рассказывает: — Итак… Ребёнок увидел мужчины, что обманул его. И в душе его вспыхнули одновременно радость и чувства незаслуженной обиды. Он с громким плачем бросился к мужчине, говоря о том, что отнёс бумажку, куда тот и просил, но когда вернулся, пирожных не было. Так плюсом ко всему его ещё и избили. Он попросил его о новой тарелке…       Старые обиды, боль и разочарования расползаются по телу, а Сяо Синчэнь слушает, затаив дыхание. — Но, судя по виду того мужчины, его уже успел сцапать тот здоровяк и хорошенько приложить, поэтому, увидев немытого сопляка на своей ноге, он вконец раздосадовался, грубо отшвырнув мальчишку прочь. Он забрался в экипаж, запряжённый волами, и приказал кучеру немедля трогаться в путь. Ребёнок же поднялся с земли и начал преследовать повозку, — Ченмэй горько усмехается, — настолько он хотел испробовать сладости. Догнав её, он отчаянно замахал руками, призывая остановиться. И, судя по всему, плач этого ребёнка окончательно вывел мужчину из себя. Он вырвал из рук извозчика кнут, обрушив его удары на голову ребёнка, повалив того на землю.       Каждое слово даётся Сюэ Яну всё сложнее и сложнее, ведь никогда ранее ему не приходилось вот так вот признаваться в том, каким глупым и наивным он был, и какую плату за это понёс. Однако именно сейчас это кажется последней возможностью объясниться с Сяо Синчэнем, чтобы убедить его дать хотя бы шанс их отношениям.       Отчеканивая каждое следующее слово, Сюэ Ян с горькой обидой смотрит на Даоджана, поднимая руку: — А потом колёса экипажа проехались по руке ребёнка, дробя палец за пальцем, — Сяо Синчэнь со всепоглощающим ужасом слушал эту историю, представляя себе тот ад, что пришлось пережить мальчишке. Сердце его с новой силой взвывает от боли и досады, пока Сюэ Ян продолжает. — Ему было семь! Вся левая кисть оказалась раздавленной, а мизинец — размозжённым в кашу и смешанным с грязью! В экипаже сидел отец Чан Пина…       Долгие годы эта история была покрыта мраком и тенью тайн, сейчас же, с уст Сюэ Яна раскрывалась истина, от которой дрожь пробегается по телу Сяо Синчэню неровными волнами.       Вспыхнувшие эмоции прошлого в совокупности с нынешним эмоциональным расстройством и сердечным потрясением, срывают Сюэ Яна с тормозов, и юноша срывается на крик: — Даоджан Сяо Синчэнь, тогда, в Башне Золотого Карпа, ты так убедительно о обоснованно излагал свои мысли, говорил остро по форме и справедливо по содержанию! — Сяо Синчэнь вздрагивает от неожиданно полившихся фраз. — Ты обличал меня и строго вопрошал, почему я вырезал целый клан из-за каких-то мелких склок! Как думаешь, может быть, всё случилось потому, что пальцы принадлежали не вам? — он до сих пор помнит эту жгучую боль и треск костей. — И вы не страдали от мучительной боли?! Или же потом, что вы не слышали, как звучат вопли ужаса, вырывающиеся из собственных ртов?! — обида окончательно затуманивает разум, но Сюэ Ян наконец-таки выплёскивает всё то, что таилась у него на сердце. — Зачем я умертвил его семью? А почему бы тебе не спросить у него, зачем он решил посмеяться надо мной из-за праздной тоски? Сегодняшний Сюэ Ян — поклон от Чан Цы Аня тогдашнего! Клан Юэ Ян Чан пожинал лишь то, что посеял сам!       Грудь Ченмэя высоко вздымается, пока пламя ярости начинает понемногу утихать, а вот Сяо Синчэнь, находясь вконец в смятённых чувствах, не знает, что и как ему теперь делать. Разумеется, эта история трогает его сердце, и предательское чувство любви, израненное, умоляющее о пощаде, взывает к Сяо Синчэню в надежде найти покой и ласку в объятиях Сюэ Яна, но… Благородство и сила чистого духа сильнее и твёрже в своих убеждениях. О, он бы понял! Он обязательно понял бы, помог бы всё преодолеть, встреться они раньше, но почему же их пути пересеклись в столь плачевных обстоятельствах?.. — Когда-то Чан Цы Ань лишил тебя пальца, и если ты жаждал места, то мог бы просто лишить его пальца в ответ, — как же сильно он хочет понять его. — Если же он и впрямь настолько обидел тебя, то ты мог бы лишить его целых двух иди всех десяти пальцев! — он так сильно, о Небеса, хочет понять его, чтобы… простить. — Да отруби ты ему руку хоть по самый локоть, то и ладно! — кровь снова проступает из-под повязки. — Но зачем нужно было убивать всю его семью? Неужели один твой палец стоит пятидесяти человеческих жизней? — вопрос, который окончательно решит исток конфликта. Вопрос, который не позволит более ничего изменить.       Возможно, Сяо Синчэню не стоило его задавать.       Возможно, Сюэ Ян должен дать более складный ответ.       Но, в итоге, всё так, как оно есть. Находящиеся в раздосадованных эмоциях, ни один из них сейчас не в состоянии здраво рассуждать, ведь идеальный, прекрасный мир, наполненный уютом ценности семейного очага, заботы и любви, разбивается на мелкие осколки.       Сюэ Ян на несколько секунд задумывается, переводя оцепеневший взгляд на свою руку. Обида и ненависть вновь пробираются к нему: — Конечно. Тот палец был моим, а жизни — других людей, и сколько бы я не убил, им с ним не сравняться. К тому же, погибло всего пятьдесят человек — как может подобное соизмериться с моим пальцем?       Самое ужасно, что Сюэ Ян не врёт. Он лишь произносит то, что на самом деле думает. Именно этой фразой разрывается последняя тонкая нить надежды, что могла подарить им совместное будущее, покрытое тайнами и неверием. Но они остались бы вместе. Блять, они оба хотят этого настолько, что вот-вот кинуться в пучину отчаяния и агонии, не в силах справляться с тем, что происходит. Сяо Синчэнь набрался немалой храбрости, чтобы допустить мысль о прощении, хотя бы просто мысль! Но… Эти слова окончательно стирают образ Ченмэя из сознания. Паренёк, что так любил забавы и проказы, счастливый и улыбчивый, что с такой страстью и слабостью шептал Сяо Синчэню признания о любви, что делился с ним своими тайнами, разделяя страхи и боль, — паренёк, которого никогда не существовало, паренёк, что был выдуман Сюэ Яном, чтобы окончательно лишить стремлению к жизни Сяо Синчэня.

Я во лжи твоей утопал, Наслаждаясь неискренним смехом, Я не видел, но слышал тебя, Слышал правду, покрытую блефом. Виноват ли я сам? – Несомненно. Я нашёл в твоей лжи покоение, Я позволил себя погубить, за секунды безмятежного времени. Ты любовь мою растоптал, ты меня, вопреки, уничтожил. Я так слепо любил тебя! Верил в каждое твоё слово! Я надежду таил на тебя, верил в счастье и звёзды рассвета. Я любил. Да, я любил тебя. Твою ложь, что разбила мне сердце.