После бала

Темы для разговоров постепенно кончались, игра в вист уже не приносила такого яркого удовольствия, как в самом начале; отплясывать мазурку или вальс не было сил ни у кого, особенно у юных дам, которые были приглашены на бал в первый в своей жизни раз; гости начали медленно подзывать лакеев и упаковываться в брички и коляски, перед этим, конечно же, отвесив дочери хозяина поместья самые искренние пожелания и поздравления, на которые были способны. Зал пустел, оставляя за собой холодное молчание, какое, бывало, встретишь в богатых особняках, но, между тем, не обжитых, словно были созданы лишь для любования случайных посетителей, а потому совершенно не имели примечательных особенностей, какие замечаешь, стоит только зайти, например, в кабинет младшего сановника, где видишь одни бумаги, квитанции, купчие, небрежно накинутую на кресло шинель, махорку и прочее, и прочее, так что сразу можешь назвать и кем работает человек, и какой образ жизни он ведёт. Слуги спешно, несмотря на свою усталость, убирали стол, мыли полы и снимали картины, чтобы те вновь появились на стенах в более подходящее на то время; на кухне гремели тарелки, слышался плеск воды и негромкая, иногда проскакивавшая в речи ругань, если кто-то не мог сдержать порыв бросить ловкое словцо в адрес почти упавшей чашки, но без излишеств. Казалось, что поместье медленно, но верно лишалось всех красок, становилось серым, тусклым, будто даже неуютным и чуждым, а находящиеся в нём люди - которые или, как назло, не замечали и отдавали все внимание делам насущным и интересам своим, или тихо осуждали, словно выглядывая из-за угла, за каждый шаг и вздох, не говоря уже о манере речи и поведения, кое зачастую выглядело не иначе как представление с широкими жестами, внезапными выпадами и ярким проявлением эмоций, впрочем, не таких искренних, как хотелось бы - незнакомцами. Душа желала петь. Она желала танцевать, плыть над паркетом, летать и чувствовать то, что порицалось, нечто запретное, но оттого не столь прекрасное, сколь болезненное. Оно отравляло, душило каждый раз глупой ревностью, окрыляло в минуты счастья и давало прекрасную свободу, но безжалостно забирало всë без остатка и, словно забывшись в жадности, вместе с тем отдирало важную часть сердца, оставляя истекать кровью и страдать от почти физической боли. Руки Фёдора холодные, словно лишённые жизни, но почему-то они всегда обжигали мягкими прикосновениями, дарили тепло и умиротворение, будто могли смягчить наказание за неправильную любовь, если, конечно, общество имело право диктовать условия выбора, не подвергаясь осуждению или насмешкам, но такового просто не могло существовать! Классовые принадлежности, разные жизненные ценности, предпочтения, идеалы, просто невозможно делить мнения на «истинные» и «ложные», для каждого они будут свои; найдутся ненавистники, которым не предстало молчать о своём несогласии, а тогда уж и о крупном конфликте мы заговорим, а между прочим, он и без того существует уже много-много лет и будет длиться тысячелетиями, ибо люди никогда не придут к одному «истинному» взгляду. То, что недавно считалось неподобающей дикостью и ставило незримое клеймо, стало общепринятым; то, с чем веками жили и развивали, подняли на вопрос об уничтожении, а что в итоге? Люди в панике, они то желают перемен, то хотят прежней спокойной жизни, то идут в бой, то закрываются у себя дома и надеятся, что их это не коснется. Нельзя забраться к ним в голову и приказать принять чье-то мнение, которое посчитали правым только потому, что его изрекло выше стоящее лицо; нельзя насильно изменить ценности каждого и подстроить под себя, потому что никто не станет этому следовать, коль не захотят сами. Но жизнь настолько несправедлива, что любовь тоже начали пытаться объяснить. Люди склонны бояться неизвестности. Однако, не нам судить об этом. Проститься с Фёдором не получилось. Его куда-то увела Агата сразу после танцев, и, сколько разноцветные глаза ни пытались, найти помещика так и не удалось, будто он специально вышел через задний двор, а не парадный вход, чтобы одарить своего тайного возлюбленного хотя бы кивком головы в знак извинения за несостоявшуюся встречу в назначенное время. Оттого Николаю сделалось печально, как если бы он в самом деле различил здесь предательство. Все неспешно расползались по комнатам, Гоголь по своему обыкновению ушел одним из последних, пытался заполнить бесконечную пропасть в груди бессмысленными разговорами, шутками, ходил от одного человека к другому, чем-то интересуясь и лучезарно улыбаясь, но последняя оставшаяся с ним в помещении горничная лишь отмахнулась от него, как от назойливой мухи, и бросила тяжелую связку ключей, которая тут же была поймана. –Извольте закрыть зал. Николай проводил её взглядом, будто девушка вдруг могла обернуться и пожелать приятных снов или, например, попросить проводить, но та очень скоро скрылась в коридоре, не произнеся более ни слова. Провернув в замочной скважине ключ, Гоголь вздохнул, понимая, что вновь остался один на один с горьким послевкусием разбившихся об реальность надежд, кинул связку в тумбочку, где она обычно и лежала, и все же зашел в свою комнату, тут же прижимаясь спиной к двери, будто боялся, что его могут побеспокоить. Хотя, наверно, он был бы этому даже рад. Мысль возникает в голове слишком внезапно, чтобы появилось время усомниться в её правильности, она бьет по сознанию и кричит в самое ухо свою гениальную идею, заставляет принимать решение слишком поспешно, слишком быстро, дабы осознать, что вообще происходит, на ногах теперь обшарпанные ботинки, которые туфлями язык не повернется назвать, пальцы зарываются в волосы, словно это могло помочь исправить хоть что-нибудь в неряшливой внешности, но когда взгляд встречается с глазами в собственном отражении, на лице расцветает самая обаятельная улыбка. –Замечательно.. На улице холоднее, чем обычно, не май месяц, но плечи только один раз содрогаются от небольшого дуновения холодного ветра, ставни слегка скрипят, но все же послушно поддаются и закрываются, после чего ноги сами передвигаются по выверенной схеме. Задний двор.. Собака.. Пройти под балконом.. Раз - Николай уже у калитки. Два - стоит за пределами территории поместья. Parfaitement. /Идеально./ Гоголь старается бежать быстрее, чем кто-нибудь заметит удаляющуюся фигуру из окон, ему всегда удавалось сбегать, в этом нет ничего сложного, особенно в такое время, когда важнее лечь спать и набраться сил на новый день, а не глядеть на серую безлюдную улицу; везде пусто, сыро, как и полагается столичному Петербургу, слякоть и грязь раздражает, но нет времени обращать на неё внимания. Нанять экипаж было бы быстрее, но сейчас с собой нет даже пол-рублика, чтобы заплатить за это удовольствие, ну и не страшно, на своих двоих добраться тоже можно, главное, не спутать повороты и вовремя обогнуть дерево. Красный особняк.. Забор.. Налево.. Большой дуб.. Дома, дома, дома, нескончаемый ряд разного рода поместий, кое-где ещё горит в окнах свет, только совершенно не хочется даже всматриваться, кто может быть там. Усталость отошла на второй план, может, из-за большого желания поскорее очутиться у ворот нужного особняка, может, энергия и правда ещё осталась, но об этом можно подумать и потом, как и о том, что о нем подумают люди, если вдруг увидят. Слухи по городу расходятся быстро, эксцентричную внешность запомнят, а если о побеге узнают, худо дело будет.. Мрачное с виду поместье стоит в отдалении от остальных, многих вводит в некоторый ужас своим зловещим видом, вызывает отвращение и желание уйти от него подальше, но Николая сюда манит, как магнитом, он почти даже забывает, что нужно вести себя как можно более незаметно, и уже заносит кулак над дверью, как вдруг вспоминает, что заявиться к кому-то среди ночи.. Не самое хорошее решение. Он никогда не заходил так с порога, все равно не смог бы объяснить, за каким делом ему нужно к барину. Рука опускается, светловолосый отступает от дома и обходит его сбоку, чтобы посмотреть, зажжена ли свеча в покоях хозяина. Мрак. Неужто он не приехал? Но, казалось бы, давно должен быть здесь.. Может, лег спать? Но он никогда не ложится так рано.. –Как же так, как же так..? Гоголь суетится, ходит взад-вперед, нервно оглядывается и оборачивается на каждый шорох, желая увидеть запоздавшего помещика, уставшего, чуть ли не спящего в своей бричке; поглядывает в окна, ожидая, что вот-вот покажется слабое горение восковой свечи, как бывает, когда тот не может уснуть, отчего долго сидит перед бумагой и что-то пишет, иной раз отвлекаясь лишь за тем, чтобы попросить налить ему чаю; но все остаётся пустым. Холодно. Только сейчас до головы доходит абсурдность и безрассудность собственного поступка вместе с простым осознанием истины. Его здесь не ждут. Ветер пробирает до костей, будто проходит сквозь одежду, заставляет забыть о цели побега, всякой осторожности и теребит и без того растрепанные волосы; ноги отказываются идти, по спине проходят мурашки от любого лёгкого дуновения, но.. Нужно возвращаться. Беглый взгляд вновь устремляется в тёмное окно, смотрит, как кажется, долго, словно от этого могло что-то поменяться, словно, как в романе, там появится Фёдор, распахнет ставни и мило улыбнется ему, укорит за то, что не позаботился о собственном здоровье и теперь может заболеть, но ничего подобного не происходит. Жизнь не книга, и Гоголь не её герой, чтобы все было так просто. Он нехотя, но все же разворачивается и идёт обратно. Даже не смотрит на дорогу перед собой, только под ноги, чтобы случайно не споткнуться, на лице нет привычной улыбки, только горечь и тоска, руки мерзнут, но согреть их дыханием не получается. А чего можно было ещё ожидать? Что его примут с радушными объятиями, будь Достоевский у себя, пустят внутрь и напоят чаем? Полный бред.. У Фёдора есть и другие дела, не ждать же своего горе-любовника часами, стоя около окна и высматривая, когда же он соизволит прийти. Наверняка, он правда просто лег спать.. –Простите.. Николай вежливо извиняется, даже не посмотрев, в кого случайно врезался и чуть не сбил с ног, настолько быстро шёл, и просто отошёл в сторону, продолжая путь и мельком глянув на дома по левую руку от себя. //Я так быстро дошёл сюда? // Взгляд поднимается выше, скользит по синему небу, будто подернутому сероватой дымкой, и пытается ухватиться хоть за что-нибудь, хотя бы за небольшой мерцающий огонечек, но бездушный город в который раз лишает его возможности любоваться звёздами. Печально. Тёмное полотно над головой кажется чуждым, неприятным, оно будто смеется и специально назло остаётся равнодушным, не имея и малейшего желания показывать жителям окраины всю свою красоту, считая, что они её не достойны лицезреть. –В деревне лучше.. –Так покажите мне её, mon amour.. /Любовь моя/ Сердце вновь заходится в быстром темпе, будто отплясывая польку, Николай сам не замечает, как начинает глупо улыбаться во все 32, но не смеет повернуться. Не может: боится, что ему показалось, что сейчас он обернется, а там никого не будет; в ушах только собственный пульс отбивает чечетку, до слуха не доходит ни лёгкая поступь собеседника, ни его приятный тембр голоса, ласково зовущий его, и Гоголь отмирает лишь тогда, когда чувствует тепло родных рук на своей талии. –Вы в порядке? Он кивает, разворачивается и обнимает помещика в ответ, обнимает так крепко, словно хотел раствориться в нём, зарывается носом в тёмные жестковатые волосы, прижимается ближе, гладит по спине, как будто не верит своему счастью, как будто они не виделись целую вечность и теперь совершенно не получается сдержать порывов души вновь осязать, вновь расслабляться, ноги почти подкашиваются, тело желает отдыха, но ему просто не позволяют упасть прямо здесь, не хочется никуда идти, что-то говорить, только стоять вот так и держать, чувствовать руками родное тепло. Он слишком скучал. –Ох.. Mon chér.. /Мой дорогой../ –Attendez, je t'en supplie .. /Подождите, прошу Вас../ Фёдор слабо кивает и обнимает в ответ, поглаживает по плечам, чувствует, как иной раз по ним пробегает дрожь, прикрывает глаза, позволяя телу немного отдохнуть в любимых объятиях, и лишь внутренне негодует, что надо бы куда-нибудь пойти, а то Николай может так замерзнуть, но не получается вымолвить и слова. Достоевский льнет ближе, прячет лицо в чужой шее, щекочет её небрежно убранными волосами и улыбается. Улыбается так нежно, так искренне, что сам не понимает, отчего так рад кого-то видеть, чувствовать, отчего не желает отпускать и отправляться домой, как и хотел. Он совершенно не осознаёт время, теряется в нём, но готов стоять так долго, часами, днями; не отмечает, сколько они так провели, но неохотно отстраняется, когда Гоголь немного отдаляется от него. –Мы с вами-с так и не попрощались.. Вы изволили-с уйти так, что я не заметил.. Фёдор смотрит в наполненные грусти глаза, поздно понимая, из-за чего оный оказался здесь в столь поздний час; сердце сжимается от одного его вида, руки робко тянутся к лицу, словно в страхе, что их могут оттолкнуть, но к ним лишь покорно поддаются, прижимаются щеками и дают нежно поглаживать. –Ох.. Свет мой.. Прости меня.. Достоевский приподнимается на носочках и прикрывает глаза, начиная целовать лицо, оставлять прикосновения губ везде, куда мог дотянуться, он не желал более видеть любовь всей своей жизни в таком разбитом состоянии, особенно из-за него, вина разъедала и больно ударяла по вискам, но поглаживания рук по спине успокаивали, давали понять, что его приняли и всё также любят, лелеят; Фёдор единожды смотрит в разноцветные, полные слепого обожания глаза и накрывает чужие уста своими, целует мягко, нежно, но вместе с тем напористо, хочет показать, насколько верен ему, как велика и искрення его любовь, что он позволяет себе всю эту ласку только ради одного человека, для которого готов пойти хоть на край света, лишь бы только с ним.. Николай отвечает также, сильнее прижимает к себе, целует почти отчаянно, слабо покусывает губы, как бывает в приливе чувств, льнет и плавится от ощущения такого желанного умиротворения, что уже совершенно все равно и на пробирающий холод, и на то, что их могут увидеть; он отдаёт всего себя, не боится осуждения, страшится лишь того, что все это может исчезнуть, как сладкий сон, но прикосновения слишком яркие, будто обжигающие, щеки горят, но это настолько приятно, что хочется растаять от всех этих нежностей. –Я не хотел.. Я не нашёл Вас в зале, а потом мисс Агата увела меня к господину Кристи, я боялся, что Вы обиделись на меня.. Гоголь в ответ лишь заливисто смеется, широко улыбается и обнимает ещё крепче, начиная кружиться в импровизированном танце по брусчатке, будто ему совсем не было до боли тоскливо несколько минут назад. –Хаха, Фёдор Михайлович, а Вы знали-с, что бываете забавным? ~ Помещик только фыркает, но позволяет вести и отдаётся танцу, складывая голову на чужое плечо и передвигаясь по улице, блаженно прикрывая глаза. –Знаю, mon âme../душа моя../ Вы часто говорите мне это. –Вам это не нравится? Голос звучит удивленно, почти обиженно, но Достоевский готов поклясться, что его спутник сейчас совсем не грустит и продолжает весело улыбаться, больше ухмыляясь; так что невольно изо рта вырывается смешок. –Неа. Николай лишь насмешливо хмыкает, но не перестает танцевать, аккуратно передвигаясь по неровному камню, чтобы ненароком не уронить их обоих. Он прекрасно знает, что Фёдор шутит. –Отчего ж не сказали-с раньше? –А это бы Вас остановило? Гоголь в ответ цокает языком, понимая, что его так легко поставили в тупик, но сдаваться не намерен и предпринимает ещё одну попытку победить в их небольшой игре. –Возможно-с~ –Тогда если я Вас попрошу, Вы сделаете? Светловолосый почти чувствует, как Фёдор хитро ухмыляется и искоса прожигает его щеку взглядом, так что даже останавливается и смотрит в глаза, сцепив руки на тонкой талии и приближая своё лицо, выдыхая в губы напротив. –Смотря, что попросите~ Достоевский опускает одну из рук тому на шею, поддаваясь вперёд, и мягко ведёт кончиками пальцев вниз по скуле, оглаживает каждую блеклую веснушку на родном лице, опускает ладонь ниже и нежно берёт за подбородок, встречаясь взглядом с Николаем. –Тогда направляйтесь обратно домой, пока Вас не хватились. Оставаться здесь было также опасно, как и идти к Фёдору, это понимали оба, пусть и никто из них не желал вновь расставаться. –Тогда.. Пообещайте, что мы встретимся завтра! Гоголь накрывает его холодную руку своей, жмется к ней щекой, как ласковый кот, и поджимает губы, будто был готов пустить слезу, лишь бы добиться своего, и от одного его вида Фёдор не может отказать и целует коротко, но от того не менее чувственно. –Хорошо.. Завтра, в шесть вечера в парке. –В шесть вечера в парке.. Николай улыбается, несколько раз кивает и оставляет на губах ещё один поцелуй, после чего неохотно отпускает и отходит, начиная боком идти в нужную сторону. –Поторопитесь лучше.. –Покойной ночи! ~ Достоевский лишь вздыхает, не переставая нежно-ласково глядеть тому вслед, качает головой, думая, что этим возгласом оный наверняка попрощался не только с ним, а, может, и разбудил кого. –И Вам доброй ночи.. Гоголь не слышит: настолько негромко было сказано пожелание, читает по губам, бросает ещё один взгляд и уже дальше бежит в сторону поместья Кристи, словно не чувствуя усталости, он окрылен своей любовью и так счастлив, что завтра снова сможет увидеть тепло в аместитовых глазах, почувствовать прикосновение рук, родные объятия; что, верно, всю ночь не сможет уснуть, будучи погруженным в мысли о предстоящей встрече. Уже в особняке он понимает, как ошибался, ведь стоило его голове коснуться подушки, сон забрал его в мир грез и даровал столь необходимый отдых.