объятия красных пут и (не)много доверия

Значит, шибари. Нёвиллет прикрывает глаза и выдыхает медленно, осторожно. Верёвка в его руках будто обжигает ярким пламенем, таким же алым, как и она сама. Ему кажется, он абсолютно не знает, что с ней делать ― все его навыки рассыпались, улетели, и в ушах только приглушённый звук из купальни их номера, где сейчас Ризли, а в голове ― всё ещё чёткая картина прошедшего разговора. Кажется, они заговорили об этом после прохода по сувенирным лавкам Инадзумы, где что только не предлагали и о чём только не рассказывали, и слова летели с разных сторон, сыпались как бы невзначай, что в потоке приглушенной суеты не уловишь нечто особенное. А потом, после Ризли с особой внимательностью в глазах посмотрел на него и, чуть приподняв брови, спросил. И на поставленный как бы безмятежно вопрос Нёвиллет стопорился, прочистил горло, но ответил честно: Конечно, он знал о такой технике. Да, он умел делать узлы, ― но Нёвиллет ни разу не вязал их на чьём-либо теле ― и по щекам точечно проходилось тепло, когда он говорил об этом Ризли. «Давай попробуем», ― почему-то обжигающе играло на языке Нёвиллета, будто это он предложил такую идею, пожав плечами и неотрывно следя на выражением лица напротив. Давай попробуем, ― и Нёвиллет уже не помнит, сколько дней прошло с этого предложения: два-три, но они всё ещё здесь, в Инадзуме, на тумбе инадзумовские масла, на полу инадзумовский футон, под ногами инадзумовское дерево, а в руках инадзумовская верёвка, которую Нёвиллет искал. Он сжимает её сильнее. Он, полностью подготовленный, но сейчас абсолютно не знающий, что ему делать. Звук открывающейся двери заставляет его обернуться. Ризли в халате, причём некрепко завязанном и неплотно прилегающим к его телу, что остается вырез, показывающий часть груди, и можно заметить, как от оголенного участка кожи идёт пар, смешиваясь с воздухом комнаты, едва увлажняя его, но частички воды Нёвиллет ощущает везде и особенно чётко. Он не касается кожи Ризли, но уверен: та разгоряченная и приятно-влажная. Нёвиллету кажется, чем дольше он смотрит, тем больше ощущает нарастающее тепло на ладонях, которое проходится каким-то зудом, порывающим наконец прикоснуться. Взгляд под возникшей тяжестью век медленно поднимается. И Ризли, ловя его, легко улыбается: ― Готов внимать твоим указаниям. Нёвиллет задерживает дыхание на несколько секунд, ― в голове воцаряется абсолютный вакуум ― а потом сухими губами произносит: — Полагаю, тебе нужно раздеться, ― причём говорит так спокойно, словно после обдумывания на судебном заседании просит другую сторону представить доказательства и готов внимать тому, что произойдет далее. Ризли хмыкает, пояс развязывает четкими, но небрежными, кажущимися ленивыми, безмятежными движениями, и выглядывающая из выреза не прижатой к коже уже болтающейся ткани грудь чуть вздымается. Халат сантиметр за сантиметром оголяет плечи, потом торс. Спадает с рук и открывает тело полностью. Взгляд Нёвиллета застывает. Слюна, спотыкаясь о впадинки в нижней челюсти, тепло катится, с гулким звуком ударяется о стенку горла и уходит вниз. Он медленно опускает глаза, осматривая тело с внимательностью, впитывая, и с такой заворожённостью, словно видит в первый раз, хотя, конечно, ему знаком каждый сантиметр при любом освещении. Колени разгибаются не сразу, когда Невиллёт встает ― тяжесть в икрах тянет его снова опуститься, остаться рассматривать Ризли под таким углом, пока в горле тонкий слой влаги не прижмется к стенкам, а в гортани не станет сухо. Красная верёвка обжигает руки. Расстояние между ними сокращается после нескольких шагов Нёвиллета, раздающихся приглушенно и мягко, потому что он не в обуви, и стопы ощущают каждую миллигранную неровность поверхности пола: там, где половицы аккуратно соединяются друг с другом, но маленькое, незаметное пространство всё равно можно учувствовать, там, где в идеально отточенном дереве ― потому что инадзумовцы с большим вниманием подходят к любому делу, ― едва можно уловить неровность больше миллиметра. Даже в одежде Нёвиллет чувствует исходящие от Ризли отголоски пара после душа и окутывающее, успокаивающее тепло. Веки полуприкрыты, взгляд невольно опускается снова и утыкается в подбородок. Они подхватывают поцелуй одновременно ― тихий и аккуратный, но всё равно крадущий у Нёвиллета не до конца вырвавшийся вздох, и часть его оседает в груди, где что-то будоражуще трепещет от теплых пухлых губ, исподтишка бьет в грудную клетку, вторя пульсу, заставляя внутренне сжаться и поддаться вперёд сильнее. То, что крутится между ними, кажется хрупким, но, он знает, постучи по поверхности, почувствуешь явный плотный слой. И Нёвиллет, готовый погрузиться в теплое чувство, обхватывает нежно, как самое оберегаемое сокровище, и вместе с тем уверенно, зная, насколько твердо и непоколебимо оно под его руками. Выдох Ризли опаляет, большие приятные ладони касаются плеч, и поднявшаяся волна толкает Нёвиллета на небольшой рывок: подцепляет губу жадней, больше. Его тут же отрезвляет — пока нельзя слишком увлекаться. Ризли опережает его мысли: — Такими темпами мы до связывания не дойдём, — он хмыкает, бросает на Нёвиллета взгляд, в котором секунду дымится мутная поволока, но пришедшая ясность быстро сменяет её. — Давай, что мне делать? Он опускает руки, проводя ими вдоль плеч обжигающим приятным теплом. Нёвиллет облизывает губы. Мысли, всколыхавшиеся, приходят на место, укладываясь медленно слой за слоем. Он поднимает взгляд: Ризли сейчас перед ним, в руках верёвки, и эти две составляющие всё равно кажутся выбивающимися, хотя они, вообще-то, практиковали обездвиживание. Потеплевшие скулы обжигает волной жара при этой мысли, и каждый вдох только нагревает тело, не помогая ни капли. Нёвиллет ненадолго прикрывает глаза вместе с длинным выдохом. Ризли снова появляется перед лицом: такой же родной, привычный, кажется, готовый, судя по его расслабленному виду. Спокойно выжидающий ― а Ризли умеет терпеть, Нёвиллет это знает. Терпеть с расползающейся улыбкой, терпеть, не сдаваясь до последнего, чтобы выжать из одного из них все соки в нетерпении и желании. Верёвка уже не жжет, а чешет руки, и Нёвиллет ловит себя на мысли, что хочет увидеть, как перекатываются упругие мышцы и скатывается тёплая кожа у узлов. И у него с этими мыслями, с проходящим по ладоням раздражением от верёвки, с её натиранием и с тем, что она скопила небольшой пот, выходит: — Опустись на колени, ― абсолютно размеренно и привычно. Нёвиллет удивляется, насколько спокойно звучит его голос, потому что неуверенность, проскакивающая между миллисекундными паузами, когда он собирается выдохнуть снова, чувствуется им на кончике языка. Лёгкое весёлое хмыканье приятным звуком мажет по уху: — Это я могу. И Ризли, кидая на него (он готов поклясться, что плутоватый) взгляд, Ризли опускается. Нёвиллет наклоняет голову, как прицепленный, следует за ним вниманием, утыкается в глаза, смотрящие на него снизу вверх, где играется тень от света свечей, и в горле пересыхает. Удерживая взгляд, он опускается следом. В голове прозрачно пусто, лёгкий, незаметный шум где-то в глубинах. Соприкосновение с поверхностью футона выбивает из него вздох. Шурша, ткань сминается под ним, вдавливается в пол, и колени ощущают дерево. Нёвиллет перехватывает верёвку — та мажет по коже, прицарапывая. Ему приходится прикрыть глаза, чтобы наконец сосредоточится. Шибари. Он знает технику — за столько времени не мог не узнать — он повторил устройство, узлы, но руки всё равно неподатливые, Нёвиллет запинается в самом зародыше порыва потянуться, не понимая, с чего начать. А потом его заминка перетекает в спокойную остановку, когда он видит, как красиво веревка смотрится на фоне кожи, стоит только приложить, даже толком ещё не обмотав. Нёвиллет выдыхает и вытягивает руки. Он делает первую завязку в тишине. Аккуратно обматывает верёвку и с приливающей к рукам силой затягивает крепкий надёжный узел. ― Не слишком? ― Нёвиллет замедляется, переводя всё внимание на Ризли. ― Крепко, ― он обрывисто кивает. ― Нормально. Ароматные свечи в комнате играются, бросая тени и очерчивая контуры. В воздух просачивается звуки легкого шелестения полуспящей природы за окном, перетирания верёвки и размеренного дыхания. Нёвиллет невольно прислушивается: вдохи и выдохи из Ризли выходят как по команде и тихо, коротким потоком идут вниз, опускаясь примерно, как ощущает Нёвиллет, когда оборачивает верёвку у груди, ниже ключиц и рассыпаются маленькими частицами, доходящими до пальцев Нёвиллета и заставляющими их от этого подрагивать. Он замирает на минуту, стоя за спиной, обхватывая своими руками Ризли и прижимаясь ладонями к коже. Прислушивается, причувствуется: грудь продолжает вздыматься напряженно, будто готова разорвать любое препятствие. И, когда Нёвиллет медленно завязывает узел, кажется, он словно придавливает её. Ждёт реакции: Ризли дышит всё так же, просто тише и спокойнее. Через минуту Нёвиллет отмирает и ведет руками по голой коже дальше. Каждый сантиметр тёплый и неохотно мнется под руками. Кожа на мускулистых руках так красиво натягивается в некоторых местах у верёвки, что у Нёвиллета проскакивает желание подцепить её зубами, но он словно ловит себя на том, на чём не надо, и резко вдыхает, ведёт ладонями дальше. Он обматывает у бедер, замечая ― не может не заметить ― эрекцию, которую щекочут порывы воздуха от движения его рук. Нёвиллет не сбивается с темпа: продолжает вязать, но посматривает краем глаза. Тело Ризли очень красивое: мощное, крепкое с проступающими мышцами. Связанное красными верёвками. Руки сжимают их сильнее: Нёвиллет чувствует, как внизу тяжело тянет возбуждение, и первым порывом ему хочется прижаться бедрами к Ризли, облегченно вздохнуть и в удовольствии вжаться ещё сильнее. Но он просто прикрывает глаза, выдыхая несколько раз. ― Готово, ― тихо говорит Нёвиллет. ― Не шевельнуться, ― и Ризли действительно проверяет это: мышцы на плече напрягаются в попытке дёрнуться, но оседают под крепкими верёвками. ― Повязка? ― Ризли предложил сам, кажется, решив тогда окончательно Нёвиллета добить своим предложением, судя по его расплывающейся довольной, как бы безмятежной «я-тут-ни-при-чём» улыбке. Ризли утвердительно коротко мычит на заданный вопрос. Нёвиллет тянется к повязке, пальцы, дрогнув, нерешительно останавливаются. Он спокойно переводит взгляд на Ризли снова ― глаза его уже прикрыты, он готов ― и с выдохом берёт её. Аккуратно, настолько же нежно, как и сама ткань, крепит узлом на затылке. Нёвиллет опускает руки. Смотрит почему-то долго и с раскрытыми чуть больше обычного глазами, внимая каждую деталь. Он не решается прикоснуться, не решается нарушить созданную его же руками композицию, не смеет, кажется, вмешиваться вообще. — Ну, всё, теперь я твой, — Ризли легко усмехается, пряча нервозность. Нёвиллет замирает, и что-то с силой опускает взгляд вниз по мощному телу. Верёвки — красные и крепкие, держат в непоколебимой хватке каждую мышцу. — Только твой, — повторяет Ризли шёпотом, с выдохом, но каждое слово вкрадчиво закладывается в потаенные участки сознания, проникает куда-то глубже, намереваясь навсегда отпечататься в памяти. Только его. Нёвиллет гулко сглатывает. Также, как слюна медленно скатывается в горло, взгляд сходит вниз, останавливаясь у выразительных ключиц. Кожу будто натянули на кости, исполосовали шрамами. Нёвиллет не видит глаз Ризли, но замечает чуть сжатые губы и отчетливо просвечивающееся в тугих мышцах напряжение. Он опускает сухую ладонь на плечо, оглаживая совсем чуть-чуть. Нёвиллет видел не раз, смотрел не раз, спрашивал ли он? ― только если совсем немного, это было больше проявление осторожного любопытства. Тогда Ризли сам всё понял по глазам и рассказал о том, что помнил и то, что хотел: вот тут, на руке, зацепился за железяку, вот здесь я упал ― остальное не помню (а об остальном я учтиво умолчу ― и Нёвиллет больше не будет спрашивать). И когда он ведет взгляд вверх, по чуть неровному длинному шраму, проходящему прямо вдоль шеи, то сглатывание кажется немного болезненным ― шрам словно фантомно отзеркаливается на него вместе с когда-то причиненной для его создания болью, и мимолетный порыв дёргает его ладонь в желании потянуться к собственной шее, но Нёвиллет не двигается. Такой идеальный разрез не сделать, если человек не зафиксирован хорошо, не связан, не имеет никакой способности шевелиться. Палец Нёвиллета с плеча скользит, запинаясь на ключице, шее, и задевает кожу со шрамом совсем рядом. Кадык отчётливо дергается под подушечкой, но сам Ризли молчит, и лицо его никак не изменяется. ― Я остановлю всё это, если ты скажешь. ― Уже передумал? ― пытается отшутиться он, но Нёвиллет молчит, и в этом молчании ― ощутимая серьёзность заданного вопроса ― поэтому Ризли тихо вздыхает. ― Не волнуйся. Ризли ― здесь, Ризли неподвижен, Ризли связан по собственной воле, и этот первый слой доверия можно пощупать руками, отчего Нёвиллет полностью теряется и боится сделать что-то лишнее, расковырять ненароком оболочку там, где не надо, и каждое сухое оглаживание плеч, отдающееся тихим шорохом кожи о кожу, до того осторожное и нежное, что Нёвиллет улавливает неровный вздох. Что-то в его животе от этого закручивается: непонятная признательность, восхищение, ещё не отвердевшее возбуждение, и чувства отражаются в дрожи на кончиках пальцев. Нёвиллет спускается ими вдоль рук Ризли до локтей, ― дальше они уходят за спину, ― прижимается плотнее, и подергивающая мелкая-мелкая и неуловимая, но ощутимая для Нёвиллета тряска пальцев утихает под давлением. Он сжимает ладони и медленно выдыхает, стараясь успокоить ускоренный пульс. Это, напоминает себе он, Ризли. Это Ризли ― и Нёвиллет с этой установкой после нескольких лет того, что между ними строилось, готов с таким уверением на всё. Потому что это Ризли, которому Нёвиллет доверяет. И желание оправдать обратное доверие задачей незаметно встает у него где-то посреди груди, явно о себе напоминая ― Нёвиллет просто надеется, что не будет нервничать от этого ещё больше, но он не знает, куда деть свой взгляд. Скашивает в сторону, и зацепка за то, про что Нёвиллет забыл, вырывает у него тихий вздох облегчения, приносящий успокоение. На низком столике рядом выжидающе стоят инадзумовские масла. Он берёт со столика баночку. С глухим приятным звуком отворачивает крышку, и пальцы загребают мягкую жидкость. Масло льется на плечи. Ризли вздрагивает едва-едва, даже этого не показывает. Только оборачивается — пытается, — через плечо и с просачивающимся легким любопытством вопрошающе тянет: «М?» — Масла, — спокойно отвечает ему Нёвиллет, но, когда капля стекает по лопатке и вниз, ускользая из под рук, дыхание стопорится на выходе изо рта, и он заворожено наблюдает, как тянется влажный след вниз, щекоча кожу — Ризли пытается сильнее расправить лопатки, получается совсем немного: веревки не дают свободу для движений, и, сталкиваясь с этим снова, он лишь обречённо выдыхает и приподнимает уголки губ. Под руками — крепкие мышцы, и напряжение в них можно нащупать руками. Нёвиллет с нажимом скользит ладонями в сторону, пока не напирается на веревку. Отступает с пути, перекладывает руки, касается нового участка тела. Он смотрит за тем, как красиво, но в то же время практически не поддаваясь, сминаются даже не мышцы, а кожа под его руками. Нёвиллет поднимает взгляд: горло Ризли подёргивается едва-едва на выдохах, — глаза скользят выше — губы полусжаты. Ризли согласился на шибари сам. Даже после нескольких переспрашиваний, пожалуй, зная, что для него это собственное испытание, потому что, Нёвиллет видит, быть связанным для Ризли — априори небезопасно и никак с надежностью не соотносится. Он с нажимом проводит по каменным мышцам. Те неохотно поддаются и снова, стоит касаниям уйти, отвердевают. Из Нёвиллета вырывается вздох. — Ризли. Для шибари необходимо расслабится. Удовольствие, — он замолкает ненадолго, поджимая губы, — не придёт, если будешь сопротивляться. Ризли не движется. Нёвиллет может представить его задумчивый взгляд и предположить, какие ловкие, быстрые мыслительные процессы скачут у него в голове и крутят шестерёнки. Нёвиллет так не может: он анализирует вдумчиво, осторожно, на пути размышлений задаваясь вопросом, как на его месте поступил бы обычный человек. Ризли слегка опускает голову. На мощной шее выступают позвонки. — Я знаю. Рука не скользит — из-за веревок запинается, перекатывается кверху, чтобы снова соприкоснуться с поблескивающей от масла кожей. Нёвиллет надавливает опять, ненастойчиво, больше аккуратно. — Ризли. Он выдыхает резко, громко. И запрокидывает голову — шея вытягивается, выставляя напоказ каждую частичку кожи, прорезаемую шрамом, неровно стелющимся из-за подергивающегося кадыка, когда вторая ладонь Нёвиллета охватывает плечо. Напряжение под рукой снова ощутимо вспыхивает, и мышцы перекатываются, когда Нёвиллет сжимает снова, но оно постепенно уходит, как бы нехотя, и, придавленное верёвками, уже не может встать. Вздох из Ризли вырывается громко, раздается прямо у уха, и скачущий табун мурашек щекочет за козелком, спускается к шее и дергает собственное плечо. Нёвиллет щупает мышцу ― она такая же упругая, потому что верёвки держат каждый сустав в готовности, каждую часть в контроле, но уже не каменная. Ладони спускаются ниже, между узлами гладят масляными пальцами. Аромат сакуры смешивается с кожей, витает у носа, и получившийся запах выходит по-своему приятный, он кажется знакомым. Жидкость течёт с ладоней Нёвиллета на его запястья и намеревается крохотной, оставшейся после долгого пути капелькой скользнуть к закатанному рукаву, поэтому он останавливается. ― Я сниму рубашку? Ризли в согласии коротко мычит. Хлопок сменяется мазками легкой прохлады с непривычки. Плечи Нёвиллет расправляет. Он отправляет сложенную рубашку в сторону, берёт полузакрытую баночку и теперь щедро, не боясь, льет масло на ладонь, чтобы потом пройтись по бокам, где переплетений и узлов меньше всего, а чисто голой кожи, наконец, достаточно, чтобы уместить почти всю ладонь. Нёвиллет спускается ниже, оглаживает подвздошные косточки и постоянно бросает взгляд к верху: к горлу, к лицу, пытаясь выследить изменения, как это получается у Ризли ― словно ему достаточно одного взгляда, чтобы понять, о чём беспокоится Нёвиллет. Руки спускаются по тазу ниже ― кожа на шее Ризли дёргается в несдержанном вздохе. Грудью Нёвиллет, прижимаясь, уже утыкается в твёрдые веревки, и сцепленные его сзади руки, ничего не делая, щекочут живот, заставляя его поджиматься. Плеч касается тонкая липкость от масел, но она не покрывает их образовавшейся плёнкой, а приятно смазывается между его кожей и кожей Ризли. Так же плавно и медленно ладони возвращаются на косточки, и Ризли дёргает уголком губ. Будь у него возможность ― покачал бы головой, растекаясь в усмешке. Капли текут, скользят, пальцы оглаживают ягодицы и замирают близко к входу. Останавливаются, едва-едва дёргаясь от налетевшей неуверенности. Нёвиллет не планировал подходить так близко, но прямо сейчас к нему закрадывается эта мысль, и он бегает взглядом вверх-вниз ― на лицо и на тело ― сглатывает, прежде чем решается, и осторожно, словно делает это впервые, скользнуть пальцем в ложбинку. Так же нежно, как обычно это делает Ризли ― и Нёвиллет осознает, сколько же вещей он перенимает и где уже действует в силу привычки. По-своему, но с характерными чертами, которые улавливает, когда Ризли заботится о нём и его теле. Нёвиллет проходится с заминкой ― напряжение Ризли ― не его собственное, а идущее от верёвок, держащее мышцы в тонусе ― охватывает и все бедра. А когда пальцы сжимают со всех сторон ― Ризли мычит низко, тихо, склоняя голову к низу, мычит будто в согласии, поощрительно, и Нёвиллет подхватывает свободной рукой Ризли под живот ― кожей хочется чувствовать вибрацию там, где зарождаются звуки, там где больше всего втягивается от холода, от жара, от удовольствия, от всего. Он не сразу замечает, как собственные плечи начинают гореть, перекидывая тепло на шею. Пальцы плотно обхватывает, они сгибаются, устремляясь к верху, и Ризли чуть больше откидывается назад, стеная коротко, обрывисто и громко, словно силы, только что пошедшие на звук, вдруг оборвались захлестнувшей новой волной, заставившей приоткрыть рот в немом звуке. Мышцы на ягодицах сжимаются. Они одновременно выдыхают, когда Нёвиллет убирает пальцы и замирает, дослушивая остатки их дыхания в воздухе. Осторожно и медленно он скользит ими к бедру. Он не желает задерживаться у одного места долго. Руки Ризли за спиной немного мешают, поэтому Нёвиллет смещается, и от того, как уже привыкшее к не самой мягкой поверхности колено отрывается от футона, по коже проходятся мелкие иглы, как бывает, когда отёк спадает, и тут же неприятно, ощутимо впиваются обратно, стоит ему поставить ногу в удобное положение, прижавшись больше к боку, чем к спине. Этот острый поток идет по ногам, остатками скользя по бедрам, заставляя мышцы поджиматься. Нёвиллет рукой оглаживает подвздошную косточку и впадает в сустав, соединяющий её с внутренней стороной бедра. Кожа на кончике прижимающегося к животу члена поблескивает от смазки. Нёвиллет останавливается. Уголок губ Ризли дергается совсем чуть-чуть, как будто непроизвольно, нервно-насмешливо, потому что заставить Ризли мучительно выжидать надо ещё уметь, потому что Ризли сам может ждать сколько угодно, внутренне изнывая, а ещё ― потому что в терпении с ним может посоревноваться и Нёвиллет. Он с интересом путешественника, открывающего новые земли, чувствует, как на коже под его пальцами, выводящими легкие круги, проступают отчетливые мурашки и мышцы ощутимо сокращаются. С замершим внимательным выражением на лице слушает разорванный выдох Ризли. Подбирается пальцами ещё немного ближе, щекоча эрекцию воздухом от движения. Кончик едва и по ошибке поддевает низ, и Ризли телом рефлекторно дёргается, но совсем чуть-чуть: верёвки продолжают держать в крепкой хватке, цепляя руки, часть бедер, туловище, придавливают любой возникающий порыв. И от остановки, не дающей нормально пошевелиться, Ризли впервые разочарованно, изнывающе стонет. Так тихо и разорвано, что каждая нотка каждую миллисекунду колеблется в амплитуде, выходит неровно, впадает в уши Нёвиллета, заставляя его внутренне дрожать, полностью вторя голосу. Он чувствует своим телом, как по мышцам Ризли проходится странная волна, но не такая, от которой тело каменеет и крепко держится под невидимым панцирем. Проходится, напрягая мышцы, требовательно, устремляясь силой к бедрам, к ногам в готовности ко всему, и осознание этого словно перебрасывает на Нёвиллета те же чувства, те же потребности: больше, ближе. Скорее. Рука легко соскальзывает, и он прихватывает член несколькими пальцами, тут же прижимается ладонью, ощущая скользящую плоть. И рядом с лицом раздается низкий удовлетворённый стон. Нёвиллет не удерживается ― легко целует в плечо, едва подхватывая кожу один раз. Мычание короткое и одобрительное, низкое, пробирающее до мурашек, и Нёвиллет чувствует, как приятная волна прокатывается по телу и концентрацией устремляется вниз. Пах упирается в бедро ― Ризли это точно чувствует, потому что приоткрытые после выданного стона, ловящие воздух порывами губы ненадолго сжимаются, чтобы выдать легкую довольную усмешку и снова потерять власть от такого простого, но после долгой прелюдии в обездвиживании приятного медленного скольжения ладони, пускающего удовольствие по напряженному телу. В какой-то момент, Нёвиллет читал, при шибари часть конечностей просто перестает ощущаться. И эта невесомость охватывает, заставляя погрузиться только в собственные эмоции ― когда Нёвиллет скользит зажатой ладонью снова, он надеется, именно это Ризли и чувствует. На ребре пальца капелька за капелькой скапливается белёсая смазка. Член в руке пульсирует едва-едва, с каждым коротким импульсом твердея сильнее, и Нёвиллет с искренней заворожённостью отмечает изменения тела: как под его руками разгорячается плоть, как вздымается весь корпус в тяжелом дыхании, касаясь плечами груди. Ризли выгибает спину, таз выдвигается вперёд, и во внимание попадают все верёвки. Всё связанное тело, затянутые сильные крепкие мышцы, не смеющие пошевелится просто так. Весь его. Нёвиллет сглатывает резко, сам не ожидания такого порыва. Ризли пытается толкнуться в кулак всем, чем может, что ещё окончательно не обездвижено, выдавая громкие вздохи под свои движения. Руки Нёвиллета постепенно становятся непослушными, и, кажется, все силы уходят на их сдерживание. Он не может терять контроль сейчас, когда Ризли здесь, в его руках. Когда Ризли от ускоряющихся движений ― Нёвиллет старается делать быстрые вдохи, а иначе он совсем перестает дышать, выдыхает часто и судорожно, лёгкие горят, ― стонет непривычно громко, и звук вибрирующий, утробный, идущий прямо из глубин ― под ладонью чувствуется вибрация в животе. Нёвиллет жмурится, и стоит векам только соприкоснуться, от них до бровей идёт электрический заряд, что под глазами скапливается тонкая полоска влаги. Он выдыхает долго, насколько можно, в плечо, приглушённо и размыто. Он шепчет смазанное «Ризли», потому что каждый стон над ухом, каждая пульсация в теле под руками толкает огромный пласт возбуждения к низу, и Нёвиллет изнывает от желания прижаться к бедру. Касается губами солоноватой разгоряченной кожи, чтобы снова соскочившее на кончик языка имя застряло между ртом и плечом, никогда не вырвавшись. Но оно, кажется, доходит до слуха, и в ответ из дрожащего горла идёт громкое короткое стенание. ― Я… ― тяжелый выдох, Ризли облизывает губы ― Нёвиллет видит, когда открывает дрожащие веки и тяжело поднимает взгляд. Ризли не договаривает, захлебываясь в нечленораздельном звуке ― странный импульс прокатывается по руке, дёргает нервные окончания на ладони, и Нёвиллет сжимает её сильнее, чувствуя отдачу в виде ещё одного импульса эрекции, и это возбуждает, это сильно возбуждает, настолько, что дышать становится тяжело, и его внутренняя сторона бедра напряжена в намеке на дрожь. ― Я… Тело на секунду замирает в его руках, резко подёргивается, как будто вздрагивая, и он знает, почему, но сообразить быстро не успевает, когда Ризли чуть ли не сгибается пополам, с дрожащим выдохом наваливаясь вперед. Нёвиллет напрягает руку, крепче обхватывая талию, и наклоняется вслед за ним резко, что от внезапно устремившейся для хватки силы дыхание застревает в легких. Член в ладони пульсирует, костяшки пальцев поддевают жидкость, но Нёвиллет не придает никаким мыслям значения, потому что Ризли в руках ― его руках ― едва дышащий, с тяжело сокращающимися от крепких веревок мышцами и дрожащими бедрами, ощущение которых заставляет Нёвиллета неровно сглотнуть слюну, образовавшуюся даже не на языке, а где-то у его основания. Спустя несколько секунд тишины Ризли тихо неразборчиво мычит, и Нёвиллет словно просыпается. ― Я сейчас, ― выходит изо рта хрипло и поспешно, Нёвиллет пытается прочистить горло, но весь он сосредоточен больше на том, чтобы заставить ослабевшие руки взяться за узлы ― крепкие, по-особому завязанные, что веревки поддаются не сразу, и Нёвиллет успевает начать опасаться, что вообще ничего не сможет поделать, хотя это глупо и совсем не так, но вернувшаяся к пальцам сила приносит глухое, придавливающее зарождающее беспокойство облегчение. Верёвка соскальзывает по частям, спадает с плеча и у бедра, когда ему приходится чуть наклониться, Нёвиллет замечает вставшие на коже маленькие мурашки. Он прислушивается: дыхание Ризли сбивается, неровно выпускаясь из носа, будто дрожа, и приходит в свой ритм. Нёвиллет опускает верёвку и тянется за повязкой, уходящей одним простым движением. В комнате свет приглушен, он исходит от догорающих маленьких свеч, но Ризли всё равно щурится, промаргивается и смотрит вперёд туманным, не до конца осознанным взглядом, и Нёвиллет с особой осторожностью, но крепко охватывая его за плечи, мягко надавливает и тянет назад, чтобы помочь расположиться на футоне. Ризли выдыхает сквозь зубы с легким шипением, и обрётшая способность шевелиться чуть больше, чем в радиусе нескольких сантиметров рука упирается в поверхность. Нёвиллет буквально может проследить, как напряжение кнутом проходится по ней, заставляя выступить мышцы предплечья, когда запястье Ризли касается пола, и перейти, равномерно распределяясь, на оставшуюся часть крепкой руки. Кожа теплая и мягкая под ладонями, но там, глубже, мышцы сохраняют упругость. Наконец, со вздохом Ризли откидывается на расстеленный футон ― волосы, всколыхавшись, снова взлохмачиваются, ― оставляя ноги согнутыми в коленях. Нёвиллет внимательно проходится глазами ― то, что Ризли может с трудом, но наладить свое дыхание, уже хорошо, то, что взгляд, уже скрывшийся под упавшими веками, незамыленный, тоже приятный признак, но Нёвиллет никогда не умел определять состояние с особой точностью, как это делал Ризли. Нёвиллет располагает лишь зрением. Он не знает, стоит ли совершать сейчас лишние движения вообще ― ему нужно отойти, принести полотенце или наклониться ближе ― и сидит, оставив руку прижатой к разгоряченному телу, чувствуя, как шевелятся мышцы, когда рядом грудная клетка вздымается. И просто смотрит. Собственное желание притупляется легкой, в сознании Нёвиллета, мелькающей светлой волной, чуть утрамбовывающей до определенной границы, словно придавливая мягкий вставший верхний слой пуха; порыв внутри, распылившийся когда-то, как огонь, когда в него подкидывают больше сухих веток, не увеличивает мощь, а начинает плеваться мелкими частыми искрами, и это будто даёт Нёвиллету выдохнуть так, чтобы вздох полностью вышел из горла, не застревая своей частью где-то посередине и мажа царапающей прохладой. Он опускает взгляд, когда чувствует, что рукой Ризли вслепую неаккуратно, чуть не промахиваясь, но резко нащупывая, ухватывает предплечье Нёвиллета. Безмолвно тянет на себя, и Нёвиллет точно так же следует за его движением. Ткань штанов шуршит о футон, когда ему приходится отодвинуть ногу, прижимаясь коленом к боку. И с каждой секундой расстояние от Ризли, лежащего с прикрытыми глазами, тяжело дышащего, но сохраняющего уверенность в движениях, сокращается так, что Нёвиллет вовремя выставляет руку для опоры сбоку от головы. Концы волос с шорохом спадают в сторону. Ризли спокойно открывает глаза. Эту безмолвную тишину покачивает, кажется, только воздух и едва-едва возникающий шорох. Она не стойкая, не натянуто повисшая, а мягкая и податливая, плавно продавливаясь под порывами её разрушающими и не теряющая своё содержание, как воздушное тесто в руках. Она слегка сминается, когда длинные пальцы Нёвиллета комкают, даже особо не цепляя, верхний слой футона. Горячий выдох растекается по воздуху, мимолетно щекочет нос и уже через несколько секунд растворяется, теряя тёпло. Веки Нёвиллета не опускаются, несмотря на желание ненадолго прикрыть глаза, наоборот, нижние как будто тянутся кверху. Взгляд напротив по-прежнему ленивый и уставший, а большая ладонь Ризли поднимается к плечу и с легкими нажимом подталкивает ближе. Нёвиллет не думает долго: сразу поддается легкому движению, придвигается, позволяя руке Ризли идти дальше по коже и снова направлять его ближе и ближе, пока Нёвиллет сам не наклоняется настолько, что не поддеть губы было бы просто проявлением лени. Ризли спокойно ухмыляется и подцепляет их. Тепло мягкое и отвлекающее, пока его руки скользят медленно, и Нёвиллет упускает момент, когда они проходятся по кромке штанов и с намеком, по существу их не оттягивая, потому что в таком положении двумя пальцами это сделать затруднительно, тянут вниз. Нёвиллет вздыхает: ему приходится отстраниться, выпрямиться, встретиться с наблюдающим взглядом из полуопущенных век, на самом деле не ленивом, как бы могло показаться. Почувствовать, как кожа горит под пристальным вниманием. Он выполняет немую просьбу. Нёвиллет только успевает высвободиться из штанов, как Ризли подхватывает его. И это даже не резко и не порывисто ― Нёвиллет, как только чувствует внезапно прикосновение, стремится вперёд, полностью подстраивается под движение тянущей силы, словно так и должно быть. Он не понимает до конца, что Ризли задумал, просто так получается, что Нёвиллет его действиям доверяет безоговорочно и под его руками готов принимать любую форму. ― Иди сюда, ― хрипло шепчет он, заставляя Нёвиллета перекинуть ногу через бедро и усесться. Ризли улыбается довольно, ухватывает ладонями сильнее, прижимает его ближе к себе, и Нёвиллет отчетливо может почувствовать полувставший член. ― Ризли, ― он мягко, но настойчиво надавливает изящными пальцами на горячую грудь Ризли. ― Думаешь, меня не хватит на ещё один заход, м? Взгляд Нёвиллета говорит за него, и Ризли тихо смеется. ― Хорошо-хорошо. Пальцы поддевают резинку, руки уверенно скользят вниз, и Ризли, смотря ему в глаза, захватывает до того аккуратно и медленно, что внутренняя сторона бедра Нёвиллета пульсирует от возбуждения изнывающе, но уверенно. И когда хватка крепчает на эрекции, Нёвиллет не может удержать громкий выдох. Он не замечает, как поддается вперёд на скольжение руки, как собственные ладони сжимаются в кулаки, как рот приоткрывается в безмолвном звуке, когда Ризли, тяжело дышащий, будто вторя ему, ускоряется. Нёвиллет слепо тянется пальцами к голове, зарываясь в чёрные пряди. Наклоняется и дыхание, слишком горячее, сталкивается с его, смешивается, рассыпается, опаляет. Нёвиллет припадает ко рту, мажа губами. Нёвиллет крепко ухватывает плечо в опоре, Нёвиллет, помогая, двигает бедрами. Все сжимается и сокращается, когда тихо и быстро Ризли доводит его до пика, что Нёвиллет замирает на мгновенье, не дышит, кажется, минуту, ждёт, кажется, несколько лет, а потом ему кажется, что прошло меньше секунды ― когда его импульсом перетряхивает и чувство, сжавшее полностью изнутри, отпускает и медленно уходит. Он наваливается на тело под ним, и только руки могут служить хоть какой-то опорой, не давая верхней части туловища свалиться окончательно. Придавливающая ему спину ладонь Ризли опускает Нёвиллета до конца. Ризли громко выдыхает, но ничего не говорит. Лишь тихо поглаживает его, тяжело дыша от навалившегося веса. Нёвиллет едва поднимает голову, только чтобы заметить довольную слабую улыбку и взгляд, поймавший его. ― Лежи, давай, ― шепчет Ризли. Но он не может лечь просто так. ― Всё было нормально? Ризли фыркает в тихом смешке. ― Не знаю, смогу ли я ходить ближайшие несколько часиков, но, ― его губы растягиваются шире, ― всё было хорошо. Нёвиллет тоже непроизвольно улыбается, и его голова снова падает на плечо. В комнате спокойно и ошеломительно тихо. Нёвиллет выписывает на грубой коже непонятные даже ему узоры пальцами, и, когда натыкается на шрамы, ведёт по ним с абсолютной легкостью.