Палитра чувств

      Чонгук боялся Страха под своей кроватью, сколько себя помнил — пьяница-мать обожала частенько таким способом приструнить "неблагодарного нахлебника". Доверчивый Чонгук верил каждому слову родителей: те старше, а значит, никогда не ошибаются, пусть и творят иногда неприятные вещи, после которых на худеньком тельце бутонами распускались синяки.       Страх, к слову, и сам любил его напугать, перекатывая на языке вкус чужой сладкой паники.       Первый контакт случился зимой, когда Чонгуку стукнуло восемь. Он сидел на кровати в обнимку со своей единственной игрушкой — плюшевым мишкой, мистером Полночью, — свесив ноги и слушая приглушённую пьяную ругань, доносящуюся из кухни. Сперва прикосновение к лодыжке показалось мальчику миражом, после — дуновением сквозняка, но в третий раз то стало куда ощутимее — до призрачных отпечатков пальцев на коже.       Это был последний раз, когда Чонгук позволял себе свешиваться с кровати — особенно после заката.       С течением лет детский страх, увы, не прошёл — лишь усилился. Страх с тех пор, вконец осмелев, начал иногда подавать признаки своего существования и белым днём, царапая когтями пол или дно кровати мальчика.       И вот Чонгуку уже семнадцать, а ему "посчастливилось" делить жилплощадь с двумя монстрами одновременно — разве это справедливо?       Хотя большой вопрос, кто из них хуже: не дающий о себе забыть Страх, или настоящее Чудовище, по ошибке зовущее себя отцом.       Последний, к слову, после смерти супруги словно бы окончательно утерял моральный компас, вымещая на сыне гнев и сожаления по собственной жизни. Боль и слёзы стали для Чонгука аксиомой; он — теперь уже парень — вздрагивал от каждого скрипа и шороха и настолько погрузился в этот водоворот отчаяния, что даже не заметил: Страх под кроватью выжидательно притих.       До одного дня.       Слушая пьяные выкрики собутыльников своего отца, которые планировали наведаться к "этой очаровательной конфетке", безмолвно завыл, не зная, куда бежать и где прятаться.       Мысль быть съеденным подкроватным монстром уже не казалась такой пугающей, как в детстве. Всхлипнув в голос под аккомпанемент приближавшихся к его комнате шагов, он, недолго думая, полез в непроглядную темноту, мысленно умоляя Страх разделаться с ним быстро и без мучений.       И совсем не ждал, что его, зарёванного и перепуганного, ласково примут в свои объятия.       Чонгук не думал — просто прижался ближе к существу, кажущемуся ему сейчас спасением, спрятал лицо там, где по его представлениям должна находиться грудь, и крепко зажмурил глаза — до белых бликов перед глазами. Дыхание Страха теплом оседало на макушке; Чонгук ожидал ощутить на себе весь набор острых, словно клинки, зубов, однако к его волосам лишь осторожно прижимались холодными губами, убаюкивая.       Он совершенно неожиданно для себя расслабился, в смертельно опасных руках пригрелся и успокоился. Не видел ничего, но осязанием ощущал: в комнате будто бы стало темнее; будто бы тьма ожила и теперь с нежностью скользила по коже, обволакивая, укрывая, подобно одеялу.       Дверь в комнату со скрипом распахнулась.       — Ну и где этот ублюдок... — зашепелявил один из.       Глухой булькающий звук прервал пьяную речь. Пространство заполонили крики, грохот и оглушающе-жуткий хруст чего-то крепкого — словно ломались кости.       Пол, чёрный из-за за годы въевшейся грязи, медленно окрашивался в бордовый. Продолжающий жаться к Страху Чонгук этого, конечно, не видел, укутанный надёжным тёмным коконом и, как ни странно, медленно проваливался в сон.       — Спи, сладость, — убаюкивающе мурчали ему на ухо. — Больше тебя никто не обидит.