Великий альтруист

      Август. Растерянный и не знающий что делать, Юра брел по асфальтированной дорожке, пиная редко попадающие под ноги камушки. Люди вокруг смеялись, веселились и громко кричали, наслаждаясь теплыми летними деньками, пока его мир трескался, но еще держался и не рушился.       «В общем я… Я люблю тебя. Я поняла это где-то весной. Я подумала, как я могла не замечать тебя все это время?» — Как могла… — Еле слышно шептал он, — Да легко! Столько лет динамила, а тут вдруг раз, и полюбила? — Прохожие смотрели косо, но ему сейчас было все равно. В голове крутилась лишь одна мысль, от которой становилось ужасно тошно и отвратительно, но выкинуть ее не получалось никак. «Не верю я тебе, Анют. Не верю, родная» И думал он с такой кислой миной и лицом еще бледнее обычного, что кто-то даже окликнул его, спрашивая, не плохо ли ему? Юра лишь поднял два больших пальца, натянуто улыбаясь и мельком благодаря за помощь. Плохо, еще как. Вроде как, рад должен быть, спустя 200 лет не взаимности получить, наконец-то, зеленый свет было бы просто даром Божьим… Было бы, если бы он не знал подругу так хорошо. Ну не смотрела она на него как на парня, и Челябинск уже где-то в 60-х смирился с этим, желая теперь быть ей просто другом. И ведь получалось! Они смеялись и веселились, да, он продолжал смотреть на нее влюбленно, но ведь больше не беспокоил своими признаниями. Лишь изредка позволял бросить полный нежности взгляд и тут же отвернуться. В остальном у всех все было хорошо. До начала девяностых. Тогда уже бесы, видно, полезли из Кости, а вместе с тем и Аня стала куда более мрачнее и не шла на контакт так же часто, как прежде. Он не рассказывал об этом другу, но с его уходом, из Камской как будто выжали все желание жить. И даже он, Юра (только не падайте в обморок), позволил себе проронить скупую мужскую слезу, когда Уралов изъявил желание больше не видеться. Но, конечно, быстро смахнул ее, сетуя на собственную плаксивость. Он итак проронил парочку от боли, когда на войне задело гранатой, так что лимит на этот век был уже исчерпан. — Ладно, чего нюни распускать, — Все так же вслух продолжал Юра, садясь на поезд, — Мужик, тебе в любви признались, а ты мечешься? Хватай его, свой шанс! Ты же столько этого ждал…

***

Челябинск с отвращением оттягивает отросшие волосы в ванной перед зеркалом. За все то время, пока он вел себя как мудак, они не хило так отрасли. Так что теперь черные локоны полностью покрывали уши, а задние пряди и вовсе доходили до конца шеи. Его природные слегка вьющиеся волосы. — «Мерзость. Как это может нравиться кому-то?», — Подумал и тут же осекся. Не успевшая затянуться рана вновь стала кровоточить. В зеркале он увидел уже не себя, а человека с по-настоящему красивыми, двухцветными волосами. Но лишь на миг. Видение растворилось и отражение тут же из далекого и светлого сделалось мрачным и сероватым. Как и вся его нынешняя жизнь. Татищев не то, чтобы был морально разбит, он был уничтожен. В пух и прах. Юра скривился, смотря теперь лишь на бледного, обросшего, ну, в целом мерзкого типа. И сразу вспомнил цель своего визита в ванную. Ах, да. Еще шесть месяцев назад, когда солнце на небе в Челябинске сияло (и в прямом смысле, ведь был август), а птицы пели, Аня предложила ему встречаться. И, как Юра позже выяснил, приводить в действие свой план. Тогда, спустя две недели таких отношений, ментальное здоровье Татищева стало давать сбои, а вместе с ним ухудшилось и Костино. «Бля, Кость, а что Аня скажет? Может правда всех девушек из друзей удалить?» «Я не могу! Понимаешь? Она не хочет даже, чтобы я приезжал, я вообще не понимаю!» «Я чувствую себя выжатым, как лимон. Я, конечно, люблю её, но…» «Уралов, ты нихуя не делаешь и не знаешь! Я в своих чувствах не разобрался, она тоже, одному тебе хорошо!» После этой фразы, все года дружбы как волной смыло. Не выдержал и Костя — признался, да в таких громких тонах, что у соседей уши позакладывало. И от громкости, и от содержания. Однако тогда это никого не волновало.       Челябинск — самый настоящий мудила, и худший друг на свете, по его собственному мнению. Он настолько эгоист, что в тот момент даже не попытался мыслить здраво — полностью отдался ярости. Переступил порог чужой квартиры с мыслью о том, что ни под каким предлогом не вернется туда больше никогда. Он тогда оправдывался: Зачем ему такой друг? Тот, кто лгал годами? Тот, кто все время находился рядом, прекрасно зная убеждения Татищева? Зачем? Это же омерзительно. Да, он натурально проходил все стадии горя после этого. Как будто бы близкий человек умер. Напивался и накуривался в хламину, убеждая себя в том, что это пьяный угар, а Костя — нормальный мужик. Не помогло. Херачил стены квартиры кулаками, ногами, головой, когда понял, что он не только слышал все своими ушами, но и первый заблокировал в телефоне вообще всех друзей и хороших знакомых. Даже брата в чс кинул. Да, злость выместил, но что в итоге то? Следом за этим терроризировал всемирную паутину в поисках ответа на вопрос «Как это вылечить?» Люди уже во всех форумах писали ему — смирись. Но он все равно не смог бы сделать ничего. Екатеринбург едва ли пустил бы его к себе в квартиру, не говоря уж об излечении. Ну а затем в дверцу постучалась тяжелейшая депрессия. И если пьяный угар, забивы со стенами и поиски ответов на вопросы продлились от силы неделю-полторы, то эта волна захлестнула Юрино ранимое сердце с головой. Он размышлял долго и беспрерывно, почти все его мысли были только об одном. Какой же он долбаёб. «Зачем было столько лет подкатывать к Ане, если она сказала, что ей неприятно?» «Почему я всегда думал только о своем счастье? Даже поинтересоваться не хотел, нравится ли ей кто-то.» «Кость, почему же ты мне затрещину не дал в самом начале и не объяснился? Сколького можно было бы избежать, не зациклись я на Камской…» «Во всём этом виноват только я. Меня не интересовало их счастье. Только свое.» «И даже когда Костя признался, у него в мозгу ничего не повернулось. Нет же! Все хуйню несут, один Юра у нас красавец удалой, лучше всех знает, как кому жить, да?! Лучше всех в любви разбирается, а сам то! Альтруист херов, всё лучшее сделал для друзей.» О подъеме с кровати не могло быть и речи. И если он забывал закрыть балкон, после того как изредка выходил покурить — то лежал с открытой дверью в январский холод. Еда городам не нужна, Юра знал, что не умрет, ну а если и умрет, то переродиться. Раз в неделю кое-как воскресал и набирал в пятилитровую бутылку воды. Пять литров в неделю — это сильно. Конечно, в итоге эту лавочку прикрыли сравнительно скоро: Данис увидел себя в блоке и тут же стал трезвонить, только трубку то никто и не брал. Спросил других и понял, что Юру не видели уже месяц с половиной. В сети он появлялся столько же времени назад. Заглянул в квартиру к братцу и не обнаружил особой разницы с улицей. И там и там холодрыга. Только Данис в шапке, куртке и штанах, а Юра в трусах и футболке. И вот, прошло уже 5 месяцев. Детей он не видел (хотя они очень настаивали), да и друзей тоже. На собраниях, что логично, не появлялся, а просиживал штаны дома. Все же, на кой хер ему губернатор? Справятся и без него. Не справились. Юра очень сильно удивился, когда на телефон почти одновременно поступило два разных звонка. От Москвы и Петербурга. Звонили с разных телефонов, говорили одно и то же. «Здравствуйте, Юрий Иванович, спешу уведомить о том, чтобы вы скорее возвращались на работу — Уральскому округу не хватает отчета из Челябинской области. Можете передать его Константину Петровичу.» Ну и конечно. «Добрый день, Юрий. Очень надеюсь, что вы скоро вернетесь в норму. Не то, чтобы мы загибаемся, но некоторых вестей из вашей области не достаёт. Ах, да… Поговорите об этом-. Обо всем. С Константином Петровичем.» Челябинск хотел бы съязвить или того лучше — бросить трубку, но вовремя осекся. Он на весь мир озлобленный, но в его голове никто не копошится, чтобы узнать, от чего такие слова. Снова он думает, что все ему обязаны. Он тихо выдал: «Понял вас. В ближайшее время.» И реально понял. Понял, что возвращаться в норму после этого отпуска нужно как можно скорее. Стоя в ванной перед зеркалом, Татищев принимал одно из важнейших решений в своей жизни. Подстригаться ли под ноль снова, как он сделал шесть месяцев назад после ссоры? Он очень не нравился себе тогда. Даже в зеркала не смотрел — рисковал вдарить кулаком по стеклу. — «Камалия как-то говорила, что чтобы построить что-то новое, нужно освободить для него место», — Он взял в руки прядь волос и покрутил, — «Если я хочу новую жизнь, это значит, что мне нужно избавиться от принципов старой», — И отложил ножницы куда подальше. На самом деле ему нравились его волосы раньше. Такие черные и длинные, очень прикольные. Но Аня тогда сказала, что с ними он выглядит как чухан, и Юра поверил. Отстриг всё. А сейчас он не будет. Постарается поверить в то, что он всё еще красив. Но пока что не выходит. Он впервые за долгое время привел себя в относительный порядок: Помыл голову, помылся сам. Нашёл хорошие незаблеванные вещи. Выспался, наелся наконец. Стал потихоньку набирать вес, снова стал ходить в качалку. Две недели — и мышцы вернулись, и синяки под глазами перестали так сильно напоминать мешки для картошки. И все же курил он в два, а то и три раза больше обычного. Стресс от перемен как никак, а еще тактильный голод. В доме ни души месяцами, чисто по-человечески обнять некого.

***

— Еба-ать меня за ногу трижды и чтоб еще по кругу дважды! — Воскликнул Томин с дальнего коридора, — Это кто такой? Не помню, неужели Челяба? — Нет, блять, мухосранск в уфо перевелся, — По-доброму усмехнулся Юра, — Как житье, братан? — У меня то нормально, а ты… Ты, где, блять шесть месяцев мотался, мужигало? И что у тебя- О-о-о, — Его рука взметнулась к Юриным волосам, чистым, расчесанным и уложенным как надо, — Это что, ты в отряды голубков переметнулся? — Татищев качнул головой, мол, нет, — Но вообще-то тебе оч идет! Первый красавец на селе, девчата попадают! Пошли скорее, остальным тебя покажем. Челябинск уперся пятками в пол, тормозя, и хватая Илью за плечи. — Слышишь, сбавь децибел и валим! Это сюрприз должен был быть. А ты испоганил, скотина, — Они скрылись за углом коридора. — Лады, расскажи хоть, где был! — Да просто… Херово на душе было, — Естественно он не будет посвящать Томина в подробности… Ну получается его личной жизни тоже, раз ему признавались, — С Аней расстались. Грустил. Но вот, теперь отшел все же, — Он выдохнул. Вроде убедительно. Не то, чтобы ложь. — Ничего страшного, прорвемся, — По мужски посочувствовал Илья, — И меня Танька динамит. — Кстати, как у вас? — Кошмар, он же столько сплетен пропустил, пи-издец. — Да как-как? Я ей и цветы, и конфеты, и гулянки, а она ни в какую. — А ты попробуй ей машину починить, или за продуктами сгонять, или еды сделать, — Пожал плечами Татищев, — Знаешь, когда ты один, простая человеческая помощь цениться куда больше любых подарков и денег. А она вроде одна с детьми. Ну как и я впринципе. — Понял, — Кивнул Курган, — Ладно, погнали народ удивлять твоей рожей, может хоть Костян оттает. Юра ощутимо напрягся. За родного человека всегда неспокойно. — А что с ним? — ..Сам увидишь, — Они подошли к двери их кабинета, где уже слышались голоса, — Значит, я сейчас зайду, а ты попозже, — Шепнул Томин, — Ну, ни пуха, ни пера! — К черту, — Пихнул Илью в плечо и усмехнулся. Да, его ожидают трудности, но эти трудности нужно пройти с достоинством. Татищев отошел от двери, смотря как Курган светится от счасться. Он так же успел разглядеть и то, что другие его радости не разделяли. Возможно ли то, что пока его небыло, хмурым был и Илюха-шлюха, и Таня, и ее дети, и Костя? Быть может, Юры кому-то не хватало. Илья зашел в кабинет, пытаясь максимально сохранить ебало кирпичом. И вроде вышло. Лицо выражало все симптомы инсульта. Все расселись как обычно. Юра задержался ровно настолько, на сколько следовало — пропустил все формальности, но к сути подоспел вовремя. После обмена приветствиями, как всегда обговорили план совещания на сегодня. Тогда-то, во время речи Татьяны и раздался стук. Все переглянулись недоуменно. В их здании сейчас почти у всех подразделений совещания, да и люди бы не стали тревожить их по пустякам. — Войдите. Услышав такой знакомый, такой родной голос, который сейчас звучал с максимальным холодом и отчуждением, Юра еще раз пригладил одежду и поправил волосы. Они выглядели превосходно, все в нем выглядело замечательно. — «Так ну все», — Дрожащей от нервов рукой он схватил ручку, — «Брось, он тебя не выгонит. Всё будет хорошо. Меня поспрашивают, мы проведем собрание. И потом мы сможем поговорить.» И тогда, тихо выдохнув, он повернул ручку, заходя в кабинет.       Секундная пауза. — Юра.? — Воскликнули практически все сидящие, — Ты чтоль?.. Да, в их коллективе формальности особо никто не соблюдал. Конечно, при других все кличали друг друга по батюшке. Но иногда на собраниях тема от постройки скверов или налогов плавно переходила на то, какие у Турской на даче цветы растут. И все ведь поддерживали! Кто номерок бригады даст, если что-то понадобится, кто новых видов растений посоветует. Одним словом, жили не тужили. — Э-эм, да это я, — Неловко почесал затылок Татищев, — Задержался немного, пустите? Он старался не поднимать глаза на присутствующих, что активно стали обсуждать его возвращение, но сейчас его взгляд устремился ровно вперед. На начальника. — Конечно. Проходи. А выглядел он и вправду так себе. Двухцветные волосы были собраны в хвост назад, а глаза не источали и капли от всего океана тепла и нежности, что он привык дарить Юре. Он и вправду как будто бы заледенел. Застыл в том самом дне. Не физически, ментально это было видно. Конечно, он продолжал работать как ни в чем не бывало. Если даже Челябинск спустя какое-то время понадобился абсолютно всем, без Кости не протянули бы и недели. Страшно представить какого это жить и работать в таком состоянии. Юра вгляделся во внешний вид друга сильнее, и чуть пошатнулся. Он вспомнил. В тот самый день, когда он приехал к Уралову домой… — Да ну, смотри какие штуковины мне Снежка дала! — Челябинск гордо вытянул руку, украшенную цветастыми резинками. На пальцах и на предплечье. Дочка была одним из лучиков света в его нынешней жизни. Когда, казалось бы, любимый человек выпивает всю кровь, словно вампир, всегда находился кто-то кто любил просто так. За факт существования. — Это резинки Юр, — Улыбнулся Уралов. — Спасибо, Шерлок, — Цыкнул Татищев, — Знаю я. Просто посмотри, какие красивые. Вот тут зелененькие, розовенькие. Ну-ка, давай тебе зеленую повяжем, — Он хитро улыбнулся, смотря на недоумеващего Костю. — Зачем? — Он коснулся своих волос. — Ты же любишь зеленый. Вот у тебя даже футболка зеленая! — Это было правдой. И осознание того, что Юра помнит, грело душу, — Так что не ломайся, Катюш. Все равно Аня не разрешает трогать ее волосы… Осознание. Та же резинка на нем. Того же красивого малахитового цвета. Повязана на отросших двухцветных волосах. Аккуратный и бережный хвостик. — «А правду люди говорят, умей читать по мелочам…» — Стало стыдно. Честно, Татищев был бы рад, если бы Костя возненавидел его после этого. Очень сильно. Он хотел бы, чтобы другу стало наконец спокойнее на душе и он пусть и не потерял бы чувства к нему, но оставил в душе лишь отрицательные. Так было бы проще всем. Но Юра же видит что это не так. Слишком долго с ним знаком, а теперь еще и знает, куда смотреть. Да, он очень недоволен и обижен. Зол. До сих пор расстроен. Но Челябинск больше чем уверен — он до сих пор проживает этот день, как самый худший в жизни. Возможно ему снятся кошмары. Возможно каждый день. Но чувства никуда не делись, это видно наяву. У Кости не было времени пройти через все стадии, как это сделал Юра. Поэтому он отложил этот день, заморозил себя, чтобы отрефлексировать и подумать как нибудь потом. Как нибудь, когда появится время, которое, что парадоксально, все никак не проявляется. Он отошел от мыслей и сел за свое место. Коллеги тут же стали спрашивать, где он был, в какие прошмандовки записался и все такое. Минут через 10 расспросы поутихли и все взбудораженные и счастливые снова принялись работать. Только Уралов не был рад. Хотя на его вечно усталом лице вновь отразились эмоции помимо безразличия. А это для них уже считалось огого каким прогрессом. Добрые два часа Юра сидел как на иголках. Его кололи редко бросаемые взгляды Кости. Он старался даже не дышать в его сторону, чего уж говорить о зрительном контакте, но чистейшее любопытство заставляло его иногда оборачиваться. Спустя время Юра уже стал просто отсчитывать минуты до конца, одновременно желая оттянуть разговор подальше. Но смотря в стеклянные глаза Кости, понимал, что надо. И делать шаг надо первым. Пока еще можно хотя бы поговорить, потому что в другой обстановке его бы точно прогнали прочь.

***

— Всем спасибо. До свидания, приятных выходных. Все тихонько стали собираться уходить. Турская глянула на сидящего ровно Юру. Курган заметил ее взгляд. — Эй, Юрец! Чего, сидишь, пойдём-ка с нами! Посидим по-людски, поговорим! — Да, пошли с нами, мы давно тебя не видели, — Кивнула Салехард. — Извините, ребят, дел по горло, — Он показал это на себе, — Сами понимаете, я тут ещё часа три торчать буду, отчеты сдавать, налаживать там все… — Но-… — Пошли уже, — Спокойно сказала Таня, — Там и вправду дел не впроворот. Через минуту дверь уже закрыли с обратной стороны. Повисла гробовая тишина. Такая липкая и неприятная. В горле встал ком, а кишки скрутились узлом. — Давай сюда документы, — Раздался голос в пустоте. Это послужило неким толчком к действию. — Ты что, серьёзно собрался документы проверять? — Воскликнул Татищев, вскакивая со стула, — Я даже не принес их сюда, я вообще налегке! — А зачем остался? — Выгнул бровь Константин. Юра выдохнул. — Поговорить с тобой надо. — О чем? — Нахмурился друг, — Тебе что, есть, что со мной обсудить? — Не валяй дурака. — Почему же? Кто ты, чтобы мне запретить? Татищев встал в ступор, смотря на безразличный взгляд Кости. — Кто я?.. — Да. Кто. Ты. — Раздельно проговорил он, вставая с кресла, но не подходя к Юре. Горло задрожало. Ему снова стало так хуево. — Я твой друг, — Уверенно произнес Челябинск. Это разозлило Уралова. — Что? ..Разве друзья так поступают?! Что-то я никого такого кроме тебя не видел! — Кость, я… — Уходи. — Он отвернулся. — Что?.. Нет, ты- — Уйди отсюда, тебе что, не ясно?! — Во вроде бы яростном голосе проявилось столько дрожи и отчаяния, что Юра просто не мог уйти. Не сейчас, — Уйди, как тогда ушел! Оставь меня. — Я больше не сделаю так, понимаешь? — Он говорил мягко, что еще сильнее выводило из себя Екатеринбурга. — Отойди. Уйди. Отстань от меня! — Ты хочешь, чтобы я ушел? — Да. — Хватит врать мне! — От такого резкого повышения тона Костя вздрогнул. Юра решил пойти другим путем, — Ты знал. Знал, как я ненавижу ложь и вранье и все равно… Я, я просто думал тогда лишь об этом, что ты настоящий предатель! Почему ты не сказал раньше?! Нахуя тянул?! — А что мне было делать?! Я дорожил нашей дружбой, я хотел продолжать хорошо общаться! — И чем это обернулось?! — Воскликнул Юра, — Дружбу на лжи не построить, ты же знаешь. И ты просто, блять, да ты просто отмерял дни до конца! Ждал далекого, но неизбежного. Я знаю, я был не прав тогда, — Эту фразу он сказал таким мягким тоном, что Костя даже удивился, — Я… Я сделал буквально все, чтобы… Чтобы все пошло по пизде. — Зачем ты говоришь мне это? — Сдался Костя, — Хочешь попросить прощения, замолить грехи? — Из уст неверующего друга это звучало смешно. Юра чуть приулыбнулся. — Не хочу. Я не верю в это, — Он улыбнулся уже полностью, так же тепло и нежно, — Но я верю в то, что… — «Мы бы снова могли стать друзьями», — Между нами не останется недопониманий. — Допустим, — Неопределённо махнул рукой Екатеринбург, — Только ты все правильно понял, это не недопонимание, как ты говоришь. Это правда. Юра сглотнул. Улыбка сошла с лица. — Говорил же, — Печально улыбнулся Костя, — Ты просто не готов это слышать. Кого ты обманывашь, Юр? — Мне просто. Мне больно это слышать. — Что? — Да, вначале я разозлился на тебя, — Стал мерить комнату шагами Челябинск, — Но потом, спустя пару бутылок водки, — Костя выгнул бровь в недоумении, — Я понял, что проблема во мне! — О чем ты… — Это все из-за меня! — Не останавливался он, — Не знаю, что во мне такого, но сам факт того, что на мне ответственность за твою боль, не дает мне спать по ночам! И поэтому — Он отвел глаза, — Я бы хотел извиниться, — Екатеринбург порывался что-то сказать, но Юра остановил его, подняв руку, — Знаю, мои извинения ничего не вернут и я сомневаюсь, что ты в них нуждаешься, но… Извини. Прости меня. Тысячу раз извини. Я не хотел, не хотел рушить все вот так. Понимаю, этим ничего не изменю. Просто знай, я думаю об этом каждый день и совсем не виню тебя. Костя замолчал неверяще смотря на Татищева. Они и дальше могли бы играть в гляделки, но Юра случайно заметил слишком блестящие глаза друга. — «Слезы.» — Сухо констатировал факт Юра, — «Ты снова довел близкого человека до слез. Впрочем, в жизни что-то не меняется.» Он молча шагнул навстречу Косте, который сейчас отвернулся от него. — Я хочу, чтобы ты просто наконец рассказал мне правду, — Собственное горло задрожало, — И на этой правде мы построим наши взаимоотношения. Я не имел права обращаться с тобой так. Ты был честен во всем, кроме своих чувств. Так что я хочу, чтобы теперь был честен и в них. Так что… Блять, у меня начинают кончаться пафосные слова, я скоро полностью на мат перейду… Они стояли так около минуты. Юра молча глазел на него, не торопя. А Костя не спешил принять решение. Неизвестность пугает. К жизни, в которой тебе всего лишь нужно скрывать неприятный факт, привыкаешь быстро. Теперь же он полностью открыт и уязвим перед любимым человеком. Это ли не есть та самая дружба? Ведь Юра дружил именно так — доверял и рассказывал все. А Уралов банально не привык делиться всем с ним, как бы странно это не звучало. Мозг говорит — Юре можно доверять. Любой секрет он унесет в могилу, это знают все. Глупо думать, что он разболтает всем подряд. Но сердце орало, закладывая уши, о том, что Юра не поймёт его, что он слишком чист для честных взаимоотношений, что он просто делает это ради чистки души. Как же хорошо, что Екатеринбург всегда мыслил логикой, а не чувствами. За столько лет невольно привыкаешь затыкать сердце и внутренний голос, сосредотачиваясь на разуме. Он слабо кивнул, все еще не оборачиваясь. Как только Челябинск получил зеленый свет, он тут же буквально подлетел к стоящему к нему боком Косте, закидывая ему руку на плечи, прижимая двухметрового взрослого мужика к своей не шибко рельефной груди так, будто он был ребенком, которого требовалось утешить. А мужик то был и не против. Второй рукой Юра принялся гладить Костю по голове, перебирая двухцветные волосы так, как он делал в далеко-далеком детстве, когда уставший и измотанный, Уралов приходил с поля и буквально заваливался рядом с ним, не двигаясь, словно он предмет декора. Татищев тогда перебирал его прядки, заплетая нехитрые прически по типу косичек, который тут же развязывались, из-за не имения у Юры под рукой ленты для причесок или типо того. — И ты… Правда не ненавидешь меня? — Неуверенно спросил Екатеринбург. — Братан, да это ты должен меня ненавидеть, по факту! — Улыбнулся Челябинск, продолжая прижимать друга к себе, — Я столько наговорил, что при попытке вспомнить, уши вянут. — Тебя можно понять, — Слабо улыбнулся Костя, расслабляясь. Но тут же снова напрягся, предприняв попытку отстраниться, — Ладно, тебе, наверное, неудобно… Да и я- — М-м? Стоя-ять! — Юра схватил Уралова за затылок и вжал себе в рубашку, — Успокоишься и пойдем. Все равно там метель за окном, — Январь не щадит никого. Особенно на Урале, — Да че ты упираешься, постираю я рубашку! — Не в рубашке дело! — Пробурчал краснеющий Екатеринбург, — Просто ты… Ну… Ты не понимаешь наверное? — Э-э, наверное? — Виновато улыбнулся Татищев. Костя тяжело вздохнул. — Представь если бы девушка тебя вжимала себе в грудь. Девушка, которую ты любишь. Юра моргнул два раза и до него дошло. Он протянул глубокое и понимающее «О-о-о» и отпустил страдальца. Стало неловко. Ну да, сам факт того, что не кто-то абстрактный, а именно он — возлюбленный Кости, немного выбивал почву из-под ног. — В любом случае, поехали к тебе, обсудим все, поговорим как люди! — Так как они стояли близко, Юре пришлось немного запрокинуть голову. Все же он был не на много ниже. — Ко мне? — Просто у меня дома сейчас черт ногу сломит, — Усмехнулся Юра, — И ногу, и руку, и голову. Сам посуди, я шесть месяцев просто лежал в прострации, обдумывая всю-ю свою жизнь с самого начала. Это ж пиздец. Там слой пыли — метр. — У меня так же, — Почесал затылок Костя. Татищев расплылся в улыбке от этой умилительной ситуации. — Поехали тогда, убраться помогу, — Он хлопнул Уралова по плечу, — И не смотри так. Реально помогу, а не как когда ты посадил меня на диван, а сам всю квартиру отдраил. — Хорошо, — Его плечи расслабились, словно с них разом свалился тяжелый груз. Длинной в двести лет, — Поехали, Юр. И они покинули кабинет под завывания январского ветра за окном. Вместе.