Место

      — … Донателло и Рафаэль проверяют тоннель справа; Микеланджело со мной. Рафаэль и Донателло кивают в унисон — они неплохо так сработались со своего первого (и как они изначально считали — последнего) похода на миссию вдвоём — и молча уходят в указанный лидером тоннель. Резкая смена постоянных партнёров по сражениям их отчего-то не удивила — даже ни единого вопроса от них по этому поводу задано не было. Хотя, в целом, ничего странного в их реакции — а точнее, в её отсутствии — нет: оба ведь далеко не дураки — конечно успели все произошедшие события в голове сопоставить и нужные выводы сделать. Микеланджело, прежде чем наконец подняться с промозгло холодного пола, тяжело и нарочито медленно потягивается, довольно громко вздыхает — нужно же намекнуть любимому братцу, что он устал от его компании — и, сцепляя за спиной пальцы, демонстративно запрокидывает голову. Был бы у него выбор — вообще б не попёрся шарахаться по сырой и слишком душной канализации. Он, игнорируя ноющую от напряжения шею, чуть приоткрывает угольно-чёрные глаза и встречается со взглядом напротив. Микеланджело не удивляется — конечно же Леонардо будет смотреть. Он ведь всегда смотрит. Старший брат отворачивается к тоннелю, в который они уже должны были зайти, и, не произнося ни слова, начинает идти вперёд. Микеладжело, повинуясь молчаливому приказу, следует за ним. Гулять — а уж тем более заниматься делом — в канализации ему откровенно не нравится: мокро, сыро, а неприятный запашок после однажды сделанного глотка свежего воздуха чувствуется в сто крат сильнее обычного. Про температуру — то холодно, то вообще дышать нечем, хоть на месте задохнись — лучше вообще молчать и не комментировать. Вопрос: «А нахера мы вообще сюда пришли?» явно стоит задать — даже несмотря на то, что до freedom of speech им в отношениях ещё далековато. Очень. — Леонардо? — зовёт исключительно по полному имени, потому что на удобно сокращённое «Лео» лидер даже не отзовётся. Не потому, что сокращение пришлось ему не по душе — просто ему не нравится тот, кто его произносит. Брат не оборачивается, не замедляет шаг — но по вмиг проявившейся на руке вене Микеланджело понимает, что его слушают. «Слушают» не в том плане, будто хотят, чтобы он продолжил — скорее, просто слушают. Буквально. Без обязательств. У них ведь никаких обещаний друг к другу нет. И «слушать близких», к счастью для обоих, к обещаниям не относится — так, к полуисполняемым обязанностям, которые, при желании, можно и полностью отменить. — Расскажешь, зачем мы здесь? — Микеланджело чуть наклоняет голову — он уверен, что брат кончиками банданы улавливает это абсолютно невинное и беззлобное движение. Вена на его руке, однако, меньше от этого не становится. Микеланджело ответа не получает, поэтому продолжает говорить сам: — Мне кажется, нам не следовало разделяться с… — Тебе так только кажется. Ответ грубый — брат недоволен. В целом, вполне ожидаемо, что с ним не захотят разговаривать. Последний год ведь не хотел — чему бы вдруг поменяться. Грубый тон приравнивается к приказу заткнуться и молчать в тряпочку до тех пор, пока косвенная команда не будет отменёна. Микеланджело однако — да когда он вообще подчинялся чьим-либо приказам? — продолжает говорить: — Нет, мы точно зря разделились, учитывая то, что большинство из нас даже не знает, что — или кого — мы ищем, и насколько оно — они — опасно, — он безо всякого страха делает несколько быстрых шагов вперёд, догоняя брата на непозволительно близкое расстояние. Изуродованных губ касается удивительно мягкая улыбка. — Очень глупо с твоей стороны, братец. Улыбка ожесточается под грубыми осколками сказанных слов и намеренно выделяет последнее слово. Садистская сторона ликует, ведь знает, что прямое напоминание об их родстве причинит старшему брату боль; мазохистская сторона заливается слезами радости, предвкушая скорое физическое насилие над своим глупым телом. И кто там говорил, что из всей семейки он — самый нормальный? Ах, точно… отец. Ни пощёчины, ни кулака в скулу, ни уж тем более сюрикена в рожу ему, однако, так и не прилетает — Микеланджело переводит на брата не столько удивлённый, сколько недовольный, покрытый едкой плёнкой разочарования взгляд. Тот наконец оставливается — тоннель заканчивается, переходя в довольно просторное, но пустое, такое же, как и вся канализация, каменное помещение. Они встречаются глазами. — «Глупо»? — Леонардо говорит так, словно уже тысячи раз слышал это слово в свой адрес, и оно его, наконец-таки, доконало окончательно. Микеланджело уверен, что произносил эту фразу не так уж часто — зато всё ещё помнит того, в чьём лексиконе она занимала явно не последнее место. Риторическое переспрашивание — прямой намёк на то, что ему пора поклониться и замолчать. Микеланджело вместо этого пожимает плечами: — Именно, — он делает шаг вперёд. Стройная, лидерская осанка Леонардо молча пытается задавить его авторитетом, но ни страха, ни желания спрятаться у Микеланджело не возникает. Привык. — Тебе следовало разделить силы иначе: в непредвиденных ситуациях лучше всего иметь в команде одного ведущего и одного ведомого — перевес как в одну, так и в другую сторону ни к чему хорошему не приводит, — он вновь мягко и чуть озадаченно улыбается, скрывая на этот раз ехидную ухмылку. — Разве тебя этому не учили? Микеланджело хочется хотя бы чуточку развлечься. А если он чего-то хочет — он сделает всё, чтобы этого добиться. Лицо Леонардо выражает откровенную смесь отвращения и презрения. Микеланджело с убийственным интересом рассматривает его лицо — у брата никогда не получалось скрывать то, насколько ему ненавистна эта тема. А ещё то, насколько сильно он хочет всадить катану ему в глотку. — Держи друзей близко, а врагов — ещё ближе, — в контрасте с разгневанным взглядом спокойный тон брата звучит жутко. Микеланджело это нравится. — Я научился этому. Хочется продолжить — зря, что ли, столько времени потратил, пытаясь разговорить брата? — но Леонардо чуть повышает голос и переводит тему: — Мы на месте. И желание продолжать разговор как-то само собой пропадает.