Место

      Да ну к чёрту всё их детство. Которого, в принципе, и не было — даже не частично, а полностью. Да и какое может быть детство с воспитателем, чья система взглядов и ценностей строилась лишь на том, чтобы подчинять — грубо, бесповоротно и властно — и подчиняться — беспрекословно и точка. Впрочем, воспитатель — ладно, отец — и сам вырос в таких условиях. Тоталитарно клановых. Оправдывает ли его это? Да ни черта. Микеланджело заходит в додзе последним — это не ново и не удивительно: он всегда приходит позже остальных. Сначала это скидывали на его глупость — конкретно в этом случае: неумение узнавать время по циферблатным часам; теперь — на его непунктуальность. Ну и свободолюбивость, в какой-то мере. Последнее, если что, особым почитателям клановой системы кажется запредельным пороком. Особенно такое неприветствуется у существ низших — ох, и понабрался же он словечек от него — расходного материала, если угодно. Но он-то — не низшее. Вообще не низшее. Он думает молча пройти к своему месту — шестое чувство с самого утра давит на пластрон, заявляя, что сегодня непременно что-то случится. Нехорошее, естественно. Но о чём-то спорящие в углу братья — конкретно: Рафаэль и Донателло — прерывают его изначальную задумку. Шестое чувство всё так же услужливо подсказывает, что сегодня отец должен пребывать в хорошем расположении духа, а значит, это самое хорошее настроение ему лучше не портить. По крайней мере — не сразу. Вообще они — ведь это на удивление не запрещено — могут спорить, сколько их душам угодно. Мастер, однако, уже скоро должен явиться в додзе: не очень хочется, чтобы он застал своих учеников в состоянии явного нервного возбуждения — с разумом, покрытым лёгкой, но стойкой и навязчивой дымкой нерешённой обиды, работать даже тяжелее, чем с мыслями, полностью затуманенными злобой. Нет, слишком красиво, нужно менее вычурно и более грубо: старик просто чокнутый и только чёрт — и Микеланджело, конечно же — знает, что и когда выведет его из себя. Он направляется к братьям. Они — судя по их лицам, уже довольно долго — о чём-то непрерывно спорят: негромко, без резких и грубых выражений, сдержанно — так, как учил их Мастер — но с явно пробивающимися нотками раздражения и полной уверенностью в собственной правоте. Краем периферического зрения он замечает Леонардо, стоящего чуть поодаль и с серьёзным, но ничего особо не выражающим видом наблюдающего за тихой ссорой. Брат, движимый то ли тем же шестым чувством, что и он; то ли действуя из каких-то личных побуждений, подаётся вперёд, чтобы наконец вмешаться — Микеланджело опережает его попытку. — Ребят, прекращайте. Он, словно тень, скользит за спину одного из братьев, едва заметно касаясь кончиками пальцев чужого панциря, и неспешно, но уверенно выныривает с другой стороны, на долю мгновения пристраиваясь — ужасное слово — под чужим боком. Он остаётся там всего на несколько секунд — два плавных и грациозных шага кошки, и он уже оказывается между ссорящими. Его замечают сразу же и замолкают. Леонардо не хмурится, не злится — наверное — но на своё — выделенное ему — место не встаёт. Микеланджело знает, что он ждёт. Смотрит. — Я, конечно, понимаю, что тема ну-просто-капец какая важная, но давайте вы перенесёте её на потом? Не забивайте себе голову с самого утра: потом сами жалуетесь, что она у вас болит. На самом деле, жалуется он. Да и раздражает вся эта утренняя болтовня не по делу только его. Ну и отца, конечно же. Его голос звучит мягко, без единого укора или намёка на раздражение — даже несмотря на то, что в душе оно уже имеется. Он сочетает в себе лёгкую бархатистую приветливость, даже своебразную нежность — почти невозможную, попросту невообразимую для мутанта, вышедшего из канализации — и какой-то поразительный стержень самоуверенности и непоколебимой твёрдости. Он знает, что эти два параметра никогда не должны были пересечься, а уж тем более — образовать союз, способный потопить под своим влиянием любого. Однако, «не должны были» ещё не значит, что они этого не сделали. Микеланджело улыбается — единственный, кто во всём этом помещении (да во всей канализации) умеет это делать — на его лице появляется беззлобная, но дерзковатая и парадоксально сладкая улыбка: одна из тех его неповторимых улыбок, что он выдаёт всякий раз, когда старается получить — и получает — то, что хочет. А сейчас он, вообще-то, хочет отсюда свалить — но на это простой улыбочкой не повлияешь. А жаль, было бы удобно. Братья действительно расходятся — без особого энтузиазма, явно непримирённые между собой, но внешне абсолютно спокойные и безразличные. Как и учил от-… О! А вот и он. Отец заходит тихо — тише этой крысы, наверное, вообще никто не способен передвигаться — оглядывает их привычным властно-холодным взглядом. Ну конечно, они ведь все уже должны были сидеть на своих местах. Микеланджело, однако, без труда считывает в его глазах тот самый азартный огонёк — и в голове мгновенно появляется острое желание сплюнуть с корня языка надвигающуюся опасность. Или просто плюнуть. Ему в рожу. Они рассаживаются — со стороны кажется, что в идеально ровную горизонтальную линию. Микеланджело понимает, что он сидит ближе всех. Их отец — старая крыса. И это даже без оскорбительной — цензура в додзе чугунная, с ней опасно иметь дело — части. То, что «крыса» — так это он мутировал прямиком под своё тотемное животное; то, что «старая» — тут, уж извините, возраст берёт своё: отцу, между прочим, скоро помирать. Тоже в буквальном смысле. А значит, не зря шестое чувство с самого утра вопило. А значит… — …Я собираюсь выбрать преемника, — с серьёзным видом пропустить часть речи мимо ушей и выделить только самое важное — лучший приобретённый им навык. Единственное: эту речь можно было не слушать даже частично. Даже конец. Он так вообще никому не всрался. Ну конечно — преемник! Микеланджело хочется закатить глаза, подняться и попросту выйти, перед этим, конечно же, душевно дёрнув старика на козлиную бородку — но нельзя: отец всё ещё Глава клана. Прикажет, и братья — хотят они этого, или нет — его из-под земли достанут, мешком притащат обратно и на коленях заставят… Извиняться. Только извиняться. Было, знаем, проходили — дальше этого дело не зашло. Потому что он — любимчик. Ему можно. Другим нет. Вот жилось же им нормально: отец на миссиях особо не вмешивался, лидер у них был, но, скажем так, очень условный — конституционная монархия, не иначе. Король — крысиный, ага — есть, а заправляет всеми своими действиями парламент из четырёх братьев. Отлично, супер. It couldn't be better. Теперь же парламент придётся, хочешь не хочешь, распустить: решения Мастера сомнению не подлежат — исполняй молча и не бубни — а собственные предложения — и не дай Бог советы — можно будет высказывать только в том случае, если какой-либо вопрос будет прямо выноситься на всеобщее обсуждение. А против клановой системы не попрёшь — нельзя. Да никто из них как будто бы и не собирается против неё идти. Отец обводит их спокойным, но хитрым, прищуренным взглядом уже, кажется, раз пятидесятый подряд — слева направо, справа налево, слева направо — и думает. Да нет, не думает — притворяется. Всё ведь уже давным давно решено. Донателло и Рафаэль в качестве претендентов на место Мастера отпадают сразу — не потому, что они не достойны, а потому, что они не нравятся отцу. Один слишком умный, второй слишком глупый; один слишком слабый, второй слишком сильный; один слишком длинный, второй слишком короткий; один слишком спокойный, второй слишком характерный; один слишком вежливый, второй слишком грубый; один слишком беззубый, второй слишком зубастый; один слишком тощий, второй слишком мускулистый; один слишком слепой, второй слишком глазастый; один слишком медлительный, второй слишком быстрый; один слишком фиолетовый, второй слишком красный. Последнее — вообще самый ужасный порок, ведь крыса ни тот, ни другой цвет на дух не переносит. Зачем тогда выдал им такие банданы — непонятно. Тем более, у них оружие не такое: разве может быть лидер, да с посохом бо? Кому расскажешь — засмеют! А с саями? Хочется, как говорится, верить, да верится с трудом. А вот катаны — другое дело: катаны — это мощь, катаны — это сила, катаны — это про здоровый дух, тело, твёрдую и непоколебимую мораль; про несгибаемую, крепкую волю; про душевное равновесие во всех сферах жизни; про стойкость в бою; про понятный и разумный уклад в голове; про необыкновенную, неповторимую технику; про умение выпутываться из самых сложных и непредвиденных ситуаций; про властность; про холодность; про умение держать лицо; про бесстрастность; про волю; про Мастера. Да, отец оказался повёрнут на катанах. Сильно повёрнут. Тут без клиники — была б ещё в канализации клиника — не обойтись. В общем, именно из-за этой повёрнутости катаны достались… …Микеланджело. И Леонардо. Ему — для общего сведения — на лет так пять раньше. То есть теперь и без того мизерный список сокращался до двух имён: Микеланджело и Леонардо. Тот, кто станет Мастером получит… право распоряжаться остальными. Это, в общем-то, из основного — там, наверняка, ещё что-нибудь прибавляется, по типу мега древнего артефакта, передающегося из поколения в поколение, но, честно говоря, всё это Микеланджело пропустил мимо, позволив себе с сосредоточенным видом уплыть мыслями куда-то в сторону. Ему это неинтересно. Со-вер-шен-но не интересно. Его, однако, никто о собственных желаниях как не спрашивал, так и не спрашивает. Отец продолжает водить по ним глазами — подобное растягивание кульминации порядком надоедает, но жаловаться нельзя. Не положено. — Я вижу среди вас, своих учеников, двух, достойных — да что ты? — звания Мастера, — он прикрывает глаза, — двух, способных вынести бремя, возлагаемое на плечи лидера; двух, что усердно работали все эти годы под моим руководством; двух, что неоднократно доказывали свою верность и преданность клану; двух, чьи дух и совесть чисты и также покорны, что и мои. От последнего сравнения Микеланджело хочется истерично загоготать. -… двух, готовых, если понадобится, отдать свои жизни, — старик вновь устремляет на них взгляд и щурится. Глаза его как-то противно, хитро слезятся. — Микеланджело, Леонардо, — он кивает каждому из них, — подойдите ко мне. А можно нет? Два брата послушно приподнимаются и подходят ближе, садясь перед Мастером — тот не улыбается даже в знак приглашения: боится обнажить уродливый шрам. Микеланджело искренне раздражает этот фарс — он ведь прекрасно знает, что крыса бредит ночами о том, что его место займёт именно младший сын, а значит, обязательно приложит костлявую, щуплую ручонку к тому, чтобы так и случилось. Но конечно! Надо ведь создать иллюзию выбора! Мираж того, что старший тоже сможет стать преемником отца, ничем не худшим, чем его брат. Леонардо то ли просто о подобном раскладе не догадывается, то ли наивно верит в таинственные силы ранее несбывшейся справедливости. Даже жалко его. Микеланджело смотрит на отца, смотрит в его прищуренные глаза, нехотя заглядывает в его приоткрытый, полный кривых, но всё ещё острых зубов рот, собирающийся вновь начать длинную и абсолютно бесполезную, как в практическом, так и в теоретическом плане речь, и уже наперёд знает, о чём он собирается говорить. Ему не хочется это выслушивать. Ему не хочется — значит, он не будет. — Отец, — он кланяется — не из уважения, естественно — настолько низко, насколько позволяет пол; старик несколько удивлённо замирает, забыв при этом закрыть рот, — позвольте просить Вас о просьбе. Получая молчаливое согласие, он неспешно, но сохраняя серьёзность и не переходя на вольяжность, продолжает: — Мы понимаем, насколько тяжело Вам дался этот выбор — нелегко выбирать из лучших; тем более — из братьев. И именно поэтому мы, — действеннее было бы использовать «я», но крыса и без того прекрасно понимает «кто», «зачем» и «как», — хотим облегчить Вашу задачу и решить с Леонардо самостоятельно, кто примет пост следующего Мастера. Потому что если они начнут «выяснять отношения» (в этом случае: сражаться на мечах) при отце — тот, не задумываясь, метнётся на сторону любимчика. Не то чтобы Микеланджело был против такого внимания — но в этом случае победа означала становление Мастером. А этого он не хотел даже близко. А если он чего-то не хочет — он сделает всё, чтобы это не случилось. — Конечно же, — стоит добавить, пока старик не разбушевался, — мы будем следовать всем предписанным Вами и Вашими предшественниками правилам и ни на шаг не отойдём от установленных традиций, — он снова кланяется, после чего смотрит прямо в маленькие слепые глазки ненавистной крысы. — Лидер должен быть самостоятелен и независим, не так ли, отец? Отец молчит — смесь эмоций отображается, ревёт в морщинах на его лице — перебирает жидкие, сухие пряди бородки, бегает глазками, обдумывает, но молчит. Конечно же он не хочет давать своё согласие — как иначе ему контролировать исход битвы, победитель в которой уже предопределён? Правильно, никак. Но и поводов отказывать у него нет: несмотря на скверный характер, старик не будет буянить без повода — мелкий, но он обязан быть. Это был один из его… бзиков, с которыми неизменно следовала вся его жизнь. А сейчас ни поводов, ни, тем более, причин для отказа у него нет. Это понимает Микеланджело, это понимает и старая крыса. Ничего, пусть подумает, как ему теперь выкручиваться — ему полезно. И он действительно придумывает — способ ненадёжный, очень ненадёжный, но отец, наконец отнимая взгляд от младшего сына, переводит его на старшего. Тот сидит ровно, спокойно, без намёка на неуверенность ни в себе, ни в своём клане. Крыса говорит: — Я приму любое ваше решение, сыновья, — он давит взглядом на старшего, он желает задавить его одним лишь авторитетом и молчаливым страхом, оставшимся с детства. — Однако, если Леонардо выскажется против твоего предложения, я буду вынужден отклонить его. Что скажешь, Леонардо? Согласен ли ты с братом? Или против? Он недвусмысленно намекает, что Леонардо обязан быть против; он продолжает смотреть на него, как не смотрел уже давно — жестоко, презрительно, ненавистно. Леонардо не ломается — Микеланджело незаметно улыбается краешком рта — и отвечает ровным, спокойным голосом. — Я полностью поддерживаю решение Микеланджело. У крысы кривится рот от недовольства, поднимается шерсть — оба брата без особой радости замечают два пересекающих друг друга шрама, растянутых в виде кривого креста прямиком на губах отца и до этого так удобно скрытых облезлой местами шерстью. Они оба знают, что означает этот шрам. Крыса, будто прочитав их мысли — хотя это невозможно, потому что мыслей-то особо и нет — возвращается в своё привычное, холодно-мирное состояние. — Я принимаю ваше решение, сыновья мои. Идите. Он мягко кивает им, будто совсем не злится — но никаких наставлений на прощание не даёт. Сыновья кивают в ответ и приподнимаются — Микеланджело замечает знакомый до нервного тика жест. Ему приказывают остаться. Он, не поднимая глаз, уходит, делая вид, что ничего не заметил — при посторонних старик не осмелится напрямую приказать ему остаться. Микеланджело чувствует, как спину прожигает едкий, брызжущий кислой слюной взгляд — поделом старику: ему ведь понравился характер нынешнего любимчика. Теперь пусть пожинает плоды и наслаждается. Может, сдохнет быстрее. Он наконец выходит из додзе и, не теряя времени, направляется в свою комнату. Теперь можно и поспать — желательно часиков двенадцать — чтобы уж точно освободить голову от вида живой крысы и наконец увидеть в чудесных снах крысу мёртвую. Леонардо ужё ждёт его около комнаты — догадливый чёрт сразу понял, где стоит искать младшего братца. — Майк. Сокращение отчего-то греет душу. — Да? Леонардо выглядит уверенно, но расслабленно — значит, он уже обдумал свои последующие слова и ничуть не сомневается, что они будут воприняты с должной сознательностью и вниманием. Проще говоря, он уверен, что брат согласится — Микеланджело это откровенно настораживает. — Завтра достойнейший из нас примет на себя роль Мастера. Да, они только что об этом на протяжении часа — если не больше — разговаривали. — Поэтому нельзя допустить, чтобы на место Главы встал кто-то, недостойный этого места, согласен? Микеланджело чуть поднимает бровь и согласно кивает — уж не намекает ли братец, что не собирается становиться лидером? Это ведь в корень изменит дело. В худшую для Микеланджело сторону. — Тогда давай поклянёмся друг другу, что завтра будем сражаться в полную силу. Только так мы сможем выявить по-настоящему достойного и не остаться в обиде друг на друга. Вот как. Клятва. Микеланджело пытается сдержать нервную кривую ухмылку. Клятва. С любимчиком отца. Если Микеланджело действительно будет сражаться в полную силу — он может случайно сделаться Мастером. А ему этого и даром не надо. Ха-ха, клятва. Какая глупость. Глу-пость. Леонардо ждёт ответа — Микеланджело мысленно встряхивается: раз брата так сильно это волнует, то он без раздумий согласится на новые правила. Ведь Микеланджело в любом случае сделает так, как будет угодно ему. — Да, ты прав, — он улыбается. Леонардо благодарно кивает. — Я принимаю клятву. Я принимаю клятву.

***

      Однажды — в далёком-далёком, но очень условном детстве — Донателло сказал, что из всех четверых Леонардо больше всех походит на отца, то есть на ту самую воспитывающую их крысу, которая старой на тот момент ещё не была. Если б Микеланджело услышал такое заявление сейчас — особенно от довольно рационального, но, к несчастью, плохо разбирающегося в людях брата — то обязательно бы закатил глаза. Может быть, даже рассмеялся — ведь такая шутка просто не может остаться настолько недооценённой. Тогда, однако, Микеланджело согласился с его словами. Во-первых, в силу своего возраста — глупости, наивности, неразборчивости и желания угодить — он соглашался со всем, что говорили старшие, покорно кивая головой и хлопая глазками, которые имели на окружающих либо мягко положительный эффект, либо резко негативный — обычно все же последний, но, благо, случалось это не так уж и часто; хотя бы по той причине, что испытывать в канализации было особо некого. Во-вторых, сам старший брат действительно походил на отца — не потому, что у него был скверный и гадкий характер, граничащий с маразмом. Нет. Просто сам образ отца был до такой степени идеализированным, что, вспоминая его сейчас, Микеланджело сдерживает почти реальные рвотные позывы. Не то чтобы он казался каким-то добрым, мягким или любящим — ничего из этого, на самом-то деле, в голове при мысле об отце не возникало даже в детской голове; во взрослой — тем более. Скорее, это была какая-то совершенно чистая, ненаигранная и безусловная — собачья — любовь, которую не то что понять — попросту объяснить было трудно. А допустить тот факт, что когда-то давно ещё не-старик был адекватнее, Микеланджело не может, потому что своё не-детство он помнит. Хорошо помнит. Он был младшим братом — тем самым младшим братом, на которого ни особых надежд, ни амбиций изначально в принципе не возлагали: что вырастет, то вырастет. Он был свободолюбив — вполне возможно, эта его черта и послужила изначальному пренебрежению со стороны отца — ужасно, ну просто невыносимо шумен, а в придачу к этому — непослушен и строптив настолько, насколько это было возможно в условиях жёсткого кланового контроля. Полная противоположность Леонардо. Хорошему, послушному, тихому, но уже в детстве проявляющему лидерские зачатки Леонардо. Неудивительно, что тогда отец стал уделять ему особое внимание. Он собирался сделать его особенным. Он собирался сделать его подобным себе. Микеланджело не завидовал брату. Честно. Аб-со-лют-но честно. Ему бы даже в голову не пришло завидовать ему — они изначально, с самого рождения были разного поля ягоды: старший — ниндзя высшего класса, управленец, отличник, умница; младший — расходный материал, подчинённый, двоечник и редкостная… тварь. По крайней мере, такую характеристику ему всегда давал отец — с ней можно было либо согласиться и отсрочить тем самым свою гибель, либо не согласиться и сдохнуть в канаве. Леонардо действительно был любимчиком: когда пришло время для подбора каждому из братьев оружия, отец, не задумываясь, вручил ему катаны — причём с такой нескрываемой гордостью и оживлением, что Микеланджело просто не мог не подивиться тому, что у их воспитателя такие эмоции в принципе имеются. Остальным сыновьям что досталось, то досталось: катаны больше никому не выдавались даже потрогать. В таком режиме прошло несколько лет — и могло бы, в целом, продолжаться и дальше, если бы не два, до невозможности жирных и противно маслянистых «но»: Первое — у отца не получилось сделать из Леонардо свою маленькую копию. Отец бесновал — в такой чистой, адской ярости, затуманевшей разум, Микеланджело (да и остальные, в принципе, тоже) видел его впервые. И как он тогда очень надеялся — больше никогда не увидит. Леонардо оказался слишком правильным: он был прямолинеен — но не бестактен; чуть жесток — но не кровожаден; чуть холоден и отстранён — но не чёрств и уж тем более не эгоистичен. У него были ценности: он исполнял обещания; следовал правилам; подчинялся, когда следовало, и подчинял, когда это было необходимо. Он ненавидел лгать. И изворачиваться. Его мировоззрение отличалось от отцовского — и в этом был его главный грех, из которого вытекали другие. По мнению крысы — недопустимые. Второе «но» — Однажды Микеланджело осмелился солгать отцу. Он ожидал, что его как минимум — изобьют; как максимум — убьют на месте. В реалиях жизни последнее, в целом, оказалось бы не таким уж и плохим исходом для него самого — поскорее закончить весь этот кошмар, при этом не накладывая на себя руки самостоятельно, было бы просто потрясающе. Отец, однако, долго молчал — как будто обдумывал что-то — проедал маленькую черепушку тогда ещё видящими чёрными глазками, пробирался под панцирь невидимыми коготками, скаблил душу. Оценивал. — Сдай оружие, — холодный тон страшнее смерти, но Микеланджело не противится — потому что ему это не позволено. Потому что никому это не позволено. Он покорно сдаёт так нравившиеся ему нунчаки. И в тот же вечер получает взамен их катаны. И в этот момент мир переворачивается на сто восемьдесят градусов и швыряет Микеланджело с ржавой трубы — на которой он так упёрто висел — на ковёр, расстеленный в додзе. Теперь это контроль. На-сто-ящ-ий контроль. Теперь его насильно отучивают от родных нунчак и переучивают сражаться совершенно чужими, холодными катанами. Теперь с ним разговаривают: что-то про низших и высших; достойных и недостойных; слабых и сильных; глупых и умных; что-то про медлительных; наивных; вспыльчивых; безамбициозных; мягких; добрых; бескорыстных; непослушных; неказистых; неблагодарных; непонятливых; попросту мерзких; честных; про прямолинейных, не способных на простейшую изворотливость тела и мысли; грязных. И ещё что-то про ведущих и ведомых. Что-то про то, что из всей семьи младший сын — бывшая тварь — самый нормальный. Потому что в отличие от старшего брата в нём никакой системы ценностей нет. Точнее, она есть. Просто, к несчастью, она оказалась схожа с его принципами. Она оказалась переделана под его принципы. Теперь Микеланджело — любимчик отца. А Леонардо и не против — Микеланджело смотрит в его спокойные, холодные, но ни в чём не обвиняющие глаза и не понимает, как он может быть не против. Потому что ему обидно за брата. А брату за себя не обидно. Потому что из него не получится хороший лидер. А из брата получится. Потому что в нём нет амбиций. А в брате они есть. Потому что теперь он в одиночестве выслушивает маразматические речи стареющей крысы и — даже стараясь не слушать, даже стараясь не слушать — впитывает его лекции, словно брошенная в огромное ведро с грязной, почти чёрной водой губка, постепенно тонущая под забирающимся в её поры весом. Потому что теперь ему говорят сочетать в себе холодность, безразличие, жестокость, грубость, резкость, презрение и недоверие к окружающим вместе с напускной мягкостью, дружелюбием, нежностью, миролюбивым спокойствием, и тошнотворной в своей фальшивости тактильностью. Потому что теперь он должен научиться манипулировать. Не важно как, не важно зачем, не важно какими именно методами. Главное — добиться желаемого. Главное — чтобы клану от этого становилось лучше. Главное — чтобы Микеланджело от этого была выгода. Потому что лгать — можно. Нужно. Иначе не получишь выгоды. Потому что низшие — расходный материал. Их не жалко: как не было, так и не будет. Потому что есть те, кто ни похвалы, ни простого признания не достойны — ими можно манипулировать до тех пор, пока их работа не перестанет окупаться в должной мере. Потому что слабые не стоят внимания. Потому что сильные стоят дружеской улыбки, приправленной зерном недоверия и ожидания подвоха. Потому что бескорыстия не существует. Потому что непослушание наказуемо. Потому что доброта переоценена. Потому что честность не окупаема. Потому что вспыльчивость — порок. Потому что наивность — к смерти. Потому что свободолюбие — грех. Потому что клятвы — глупость. ____ Он даже через панцирь чувствует исходящий от поверхности крыши холод — его так много, что кажется, будто бетон под ним даже и не думает нагреваться. Микеланджело это, в принципе, мало волнует — он всё равно не собирается долго здесь валяться. Незачем дольше положенного позориться. В конце концов, он проиграл. Как, впрочем, и планировал изначально. В душе разливается глупая, едкая и злорадная радость — получил, отец? Получил? Это поражение не Микеланджело — это поражение старой крысы. Куда же делась вся эта самодовольная уверенность в своём любимчике, а, отец? Микеланджело кажется, что ему ещё никогда не было так хорошо: душевно, духовно, морально. Да и физически, раз уж он стал перечислять всё подряд. Будто он смог разорвать канат, к которому был привязан неотёсанный, заросший мхом валун, тянущий его к самому дну океанской впадины. Будто он смог наконец всплыть. Микеланджело заторможенно смотрит перед собой. На небе звёзд нет — их нет и в глазах Леонардо. Он удивлённо смаргивает навязчивую радость и наконец ясно видит нависшего над ним брата. Чужое лицо даже близко не выражает хоть какой-либо радости от заполученной победы — и это вовсе не потому, что Леонардо неэмоционален. И это вовсе не потому, что Леонардо не хочет задеть своей радостью проигравшего. Это потому, что радости нет. Только злость. — Ты сражался не в полную силу, — не шипит, разговаривает чётко, властно и холодно, но гнев в голосе подавить не получается. Констатирует факт. Неумолимый, казнящий и оттого раздражающий факт, который теперь знают оба. К сожалению. М-да, рановато он расслабился. — С чего ты так решил? — на мгновение он путается в желаемой эмоции: ему улыбнуться или нахмуриться? Засмеяться или зарычать? Оттолкнуть или протянуть руки? Начать стоять на своём или отступить, признавшись во всём? Ну, явно не последнее. — Хватит. — Леонардо обрывает брата прежде, чем тот успевает продолжить свою завязавшуюся в клубок мысль. — Я видел, как ты сражаешь — это даже не восемьдесят процентов. Да, ведь это семьдесят восемь. Без шуток. Сражайся он с бóльшим усердием, и битва затянулась бы — для Микеланджело это было не выгодно. Он чуть закатывает глаза: мозг, казалось, совсем атрофировался и перестал соображать, выдавая совершенно лишнюю и бесполезную в данный момент информацию. Ну хорошо, вот сражался бы он процентов так на девяносто от полной силы — и какой от этого был бы прок для него? Это ведь такие риски, такие риски! Нет-нет, он вовсе не говорит о том, что с лёгкостью победил бы своего брата, постарайся он чуть больше — нет. Скорее, это б привело к тому, что его шансы на победу возросли — а ему этого добра не надо. К тому же, у его горячо любимого, дорогого братца техника другая: более статичная, точная, мощная — она, пускай уже и выдерживала длительные бои множество раз, но всё же рассчитана на победу быструю, молниеносную, не дающую противнику шанса подняться с окровавленного грязного поля. Техника, предназначенная выполнять работу plain and simple — и никак иначе. А Микеланджело подвижен, гибок, изворотлив — не только умом, но телом. Как бы отец ни пытался научить его сражаться — из этого выходили лишь односторонние догонялки, да красивые — правда красивые — танцы, аккомпанимируемые режущей слух поломанной скрипкой, у которой вместо струн — призывы к истинному сражению. К традиционному, правильному бою на мечах. К тому бою, которое должно было вершить сегодня судьбу пускай и маленького, но целого клана. Может, Микеланджело и прислушался бы: да затяжные сражения на выносливость и терпение — где нужно брать измором, а не техникой — ему с самого детства больше приходились по душе. Или это просто сыграла его личная ненависть к точным и молниеносным катанам, как к оружию в целом — не суть важно. Осталось только объяснить — точнее, завуалированно перефразировать и исказить до такой степени, чтобы не пришлось соглашаться с объявленным ранее фактом — этот поток мыслей брату. Что-то он совсем расслабился. Речи нет — заготовить её он не успел, пускай и молчал добрых полминуты — придётся импровизировать. Он чуть улыбается — строго контролируя уровень неловкости и нервозности — открывает рот, собираясь наконец-то собрать своё тело и разум, размазанные по крыше не столько боем, сколько внезапно нахлынувшей в мысли мутной потерянностью. Он издаёт звук, оповещающий о начале его монолога — скомканного; но главное — чувственного. Чтобы поверили. Чтобы брат поверил. Его обрывают мгновенно. — Ты поклялся мне, — брат выделяет каждое слово так, что они покрываются ледяной изморозью. Микеланджело хмурится — закатывать глаза на удивление не хочется. Хоть чуточку включить совесть или покаяться — тем более. Потому что каяться-то не в чем. Потому что клятвы — глупость. — Ты ведь сам всегда твердил, что Мастером должен стать сильнейший, — у Леонардо не получается сохранять спокойствие — ни внешнее, ни внутреннее. Микеланджело думает, что если бы отец их сейчас видел, то тут же поставил на старшем сыне крест абсолютной непригодности. «Сильнейший»? И в этом вся причина? Микеланджело хочется облегчённо усмехнуться, но он благоразумно сдерживается, понимая, что совершенно не в том положении, чтобы веселиться. Сначала нужно выбраться из-под брата — потом хоть в пляс пускайся. — Господи, Лео, — он чуть выдыхает, стараясь выдать из себя понимающую полуулыбку, — если ты так переживаешь насчёт «сильнейшего» и «достойнейшего», то я могу заверить тебя — и буду абсолютно чес-тен — что ты превзошёл меня по обоим параметрам, — Микеланджело смотрит брату в глаза. Он уверен, что брат поверит ему и обязательно вникнет в сказанные им слова — он ведь умный лидер. — Разве это веская причина, чтобы злиться, братец? Леонардо молчит и не моргая смотрит в чужое лицо. По спине Микеланджело пробегает табун мурашек — на крыше слишком холодно и промозгло. Леонардо молчит — Микеланджело не может угадать, о чём он думает. По спине вновь пробегают мурашки и на этот раз задерживаются дольше положенного. — Да, ты прав, — то недолгое молчание тянется неправильно и непривычно долго, прежде чем Леонардо снова начинает говорить. Он возвращает себе былое, утерянное в пылу гнева спокойствие и твёрдость. Конечно же он прав, разве может быть иначе? — Но меня волнует не это. Звёзд на небе нет — их нет и в глазах Леонардо. Брат вынимает из ножен катану — Микеланджело с мазохистским интересом следит за движением его руки. Ему не страшно. Потому что брат не посмеет убить члена своей семьи — одна из ценностей Леонардо, которая у самого Микеланджело напрочь отсутствует. — Меня волнует то, что ты лжёшь. Катана опускается к его лицу — движения точные, плавные, быстрые, привычные: ничто не выдаёт ни ярости, ни, тем более, внутренней борьбы. Микеланджело продолжает наблюдать за ним со всей своей отточенной годами ледяной безразличностью и бесстрастностью. Брат не убьёт его, потому что они родственники — не кровные, но системе взглядов брата этого вполне достаточно, чтобы наложить строгий, непоколебимый запрет на причинение серьёзного вреда. Смерти — тем более. Микеланджело знает это, потому что только по этой — только по этой — чёртовой причине их отец всё ещё жив. — Меня волнует то, что ты нарушаешь клятвы. Микеланджело не понимает, почему его брат так зациклен на этом. Клятвы. Ничем — ни-чем — не подкреплённая формальность, которая иногда оказывается выгодна, когда ты разговариваешь с кем-то безусловно сильным, высшим; с кем-то, перед кем следует изворачиваться и искусно лгать, помня всё, что ты наплёл; с кем-то, с кем следует всегда держать ухо востро и в случае чего наносить удар первым; с кем-то, кого можно спокойно использовать в своих целях, но только зная, что тебя используют в ответ. В общем, клятвы — глупость. Глу-пость. Микеланджело смотрит на брата — он знает, что в собственных глазах раскаяния нет. Не было. И не будет. Потому что раскаиваться не в чем. — Ты знаешь, что бывает с теми, кто нарушает клятвы. Конечно. Ведь они оба знают, за что отец получил на лице два уродливых шрама. Лезвие катаны касается кожи Микеланджело чуть выше линии губ. Отец ведь не только им двоим давал обещания. Микеланджело ощущает, как острие катаны болезненно вспарывает чувствительную кожу лица, доводя остальное тело до чесоточной дрожи — жар свежей крови смешивается с холодом окружающего воздуха и оседает на лезвии. Он не молит, не просит прекратить, не извиняется — не унижается. Потому что гордость всё ещё лежит с ним рука об руку. Ему не обидно, не больно — всего этого, как будто бы, стоило ожидать ещё давно. Ещё когда он без спроса занял чужое место под солнцем. Конечно же Леонардо не убьёт его — это против его принципов. Звёзд он сегодня явно не дождётся. Он закрывает глаза — смотреть уже особо не на что.