Место

       Микеланджело не помнит, в какой момент смиряется с мыслью о том, что станет Мастером. Нет, неправильно. Он всё же не смиряется — скорее, просто перестаёт об этом думать так же активно, как прежде; перестаёт думать хотя бы потому, что мысли о творящейся вокруг него — и в додзе включительно — несправедливости доводят его одним лишь своим существованием до неистового желания рвать клановые гобелены и кусать выкованную в оружие сталь. Намордик на Микеланджело не цепляют, будто никто и не собирается ни сдерживать, ни контролировать его язык и мысли; шлейка поводка, которая всё же появляется, долгое время остаётся обманчиво не натянута — но эфемерный ошейник, до этого момента ни разу не касавшийся его шеи, чешет и давит несоразмерно сильно в сравнении с былой свободой. И чем дольше это происходит, чем дольше ошейник впивается в его шею, чем сильнее кожа зудит от ощущения потерянной свободы, тем больше Микеланджело старается не думать. Потому что если он думать начнёт — он точно в этом уверен — отец до старости не доживёт просто потому, что Микеланджело одной тёмной ночью его чем-нибудь тяжёлым забьёт. Именно забьёт, а не зарежет, на куски не покромсает — для последнего придётся взять в руки катаны, а Микеланджело их как раньше терпеть не мог, так и до сих пор не может. Они его — тоже. У них в этом плане всё взаимно, даже радует. Так что да, он как будто бы даже смиряется с тем, что оказывается вынужден слушать речи отца про ведущих и ведомых; про низших и высших; достойных и недостойных; слабых и сильных; глупых и умных; про медлительных; наивных; вспыльчивых; безамбициозных; мягких; добрых; бескорыстных; непослушных; неказистых; неблагодарных; непонятливых; попросту мерзких; честных; про прямолинейных, не способных на простейшую изворотливость тела и мысли; грязных. Микеланджело слушает его, но не слышит, не запоминает и не впитывает. Ни в коем случае — нет. Он же не какая-нибудь там губка, чтобы поглощать в себя жидкость любой загрязнённости! У него есть собственное мнение и ценности, которые с ценностями отца уж точно не сходятся. По крайней мере, он в это верит. Как там дела обстоят на самом деле — не так уж и важно. Так что нет, Микеланджело ни хрена и ни разу не смиряется с тем, что происходит в его жизни, никого не слушает и жалеет лишь о том, что отец жив. И это не подростковый бунт! Ему правда жаль, что эта… крыса всё ещё не сдохла. Микеланджело знает, что не имеет никакого морального — да вообще любого — права обращаться к отцу таким низким словом, но ничего не может с собой поделать: он видит, с каким нескрываемым отвращением и гнилостным презрением отец общается с Леонардо — и тихонько, по-своему, даже если только в своей голове, мстит ему за каждую гадкую фразу в адрес брата. Микеланджело делает это вовсе не потому, что Леонардо не способен за себя постоять — хотя тот и вправду ничего в таких ситуациях не предпринимает — а потому что брат явно не планирует себя перед отцом как-либо словесно защищать. И Микеланджело совершенно с таким раскладом не согласен! В их жизни итак сплошная несправедливость на несправедливости из несправедливости состоящая — а тут ещё и Леонардо делает вид, будто ничего из ряда вон выходящего (хотя это действительно норма, чему удивляться-то) не происходит, когда отец пытается подобрать к нему какое-нибудь обидное слово, сроднимое «твари». (Но «тварью» не называет — ею был и остаётся только Микеланджело; это он уже давно для себя уяснил) Микеланджело вообще подобное безразличие брата раздражает — его в принципе всё раздражает. И то, что Леонардо с поста преемника сняли; И то, что отец теперь делает вид, что вообще никогда младшего сына не бил и слова ему плохого не говорил; И что сам Микеланджело из разряда неуправляемой, немного безумной мрази сразу же самым «нормальным» и «адекватным» в этой семейке стал; И что теперь он вынужден сидеть в додзе с отцом в полном одиночестве, в то время как Леонардо может свободно гулять по канализации вместе с оставшимися двумя братьями. И — нет, нет и ещё раз нет — Микеланджело не ревнует свою свободу! Он даже рад — отчасти — что Леонардо наконец получил возможность побыть хоть где-то кроме дурацкого, насточертевшего додзе и полежать на чём-то, кроме пропахшего болью и кровью ковра. Он правда рад. Однако не до конца искренне. Потому что теперь он вынужден слушать все отцовские лекции, без которых наверняка невозможно будет стать Мастером. Теперь Микеланджело отдувается за всех — и он не испытывает от этого ни малейшего грамма восторга. «Eat your heart out», — однажды сказал отец с наставлением в голосе, заметив его подавленное состояние — и Микеланджело едва сдержался, чтобы не сгрызть самого отца вместе с неотпускавшими его дверями додзе. Потому что сердце Микеланджело переварил в себе уже давно — те жалкие кусочки, что от него остались, уже даже болеть нормально не могли. То, что работало в нём всё это время, было так, лишь грубой фикцией, действовавшей по инстинктивному желанию жить. Единственный, кто заставлял сердце чувствовать по доброй воле — был Леонардо. Они с братом с самого детства были связаны так, чтобы за счёт переглядок друг с другом выживать в этом импровизированном Аду. Но теперь Леонардо рядом не было — они были по разные стороны сёдзи. У Микеланджело рядом вообще никого не было. И он чувствует себя брошенной в лапы живодёра псиной. Но вслух об этом никогда не скажет.

***

      Микеланджело всё ещё совершенно не согласен с этим мерзким и абсолютно несправедливым раскладом, подкинутым ему — и всей его семье заодно — судьбой. Или отцом. В принципе, эти два понятия уже давно стóит в его личном словарике приравнять между собой как идеально идентичные — здесь даже без иронии: вся их с братьями судьба строилась на решениях отца, и все решения отца были ничем иным, как поворотами (насмешками и издевательствами) судьбы, с которыми сам Микеланджело был категорически не согласен. Но своё несогласие, однако, он вслух не высказывает — хотя если бы ему пригрозили дулом пистолета, Микеланджело бы, не задумываясь, все претензии отцу на голову вылил, а сверху б дополнительно полил жидкостью для розжига костра, чтоб горело лучше и дольше. А там, глядишь, и сам отец бы сгорел к чертям в руки. А не сгорел — Микеланджело бы направленный на себя пистолет отобрал и с садистским удовольствием всадил парочку пуль в эту вызывающую отвращение рожу. Нет, так, конечно, об отце даже думать нельзя — и дело даже не в том, что «не положено»: ему уже до высокой колокольни, о чём там в додзе можно думать, а что будет мгновенно цензурироваться палкой — его ж теперь всё равно не бьют. (Хотя пряник в его ситуации — хуже кнута. Это уж точно) Об отце так нельзя думать, потому что он сидит прямо напротив Микеланджело. Нет, мысли их Мастер читать так и не научился — на этом «спасибо», но не искреннее — зато любые, даже случайно мелькнувшие на лице эмоции распознаёт с такой страшной скоростью и точностью, что Микеланджело готов свою голову на плаху положить, чтобы вообще лица лишиться. Потому что отец мысли всё ещё не читает — зато понимает их по одним лишь мелькнувшим в глазах искоркам. И это, Микеланджело клянётся, в сто крат хуже любого чтения мыслей. Потому что лицо у Микеланджело ну просто выразительнее некуда — ну что тут поделаешь, если мимика подвижная и эмоции прут через край! — у него всегда всё в каждой всплывающей на коже морщинке прописано так, чтобы каждый дурак различил, что из этого «Подойди-подойди, я так тебя люблю», а что «Фу, отойди, иначе покусаю и крысам (не отцу) швырну». И с таким лицом жить оказалось очень не очень — по крайней мере, в их-то семейке с потрясающе дотошным до каждой морщинки отцом. Вообще, чем дольше Микеланджело старается выражение своей откровенно недовольной и безрадостной рожи контролировать, тем ярче понимает, отчего на лице Леонардо с раннего детства проявление эмоций, кроме самых сильных, было минимальным по значимости пунктом — если б Микеланджело знал, что отец умеет по лицу читать, что ты там планируешь с ним в будущем сделать, тренировал бы покер фейс как минимум с момента рождения, как максимум — с возникновения самой Вселенной. Это уж точно помогло бы ему выживать в додзе. Сто процентов. Бесспорно. Ладно, возможно Микеланджело — будучи той ещё непризнанной королевой драмы — немного преувеличивает в описании всей чудесности этой странной способности отца. Да, их Мастер может и умеет считывать выражения чужих лиц, но, во-первых, чтобы понять чувства ребёнка по мимике много ума уж явно не надо. А во-вторых, отец всё ещё не догадался, насколько сильное отвращение и презрение испытывает к нему Микеланджело — хотя подсказок в виде всё того же лица было ну просто немеренное множество, аж считать страшно. Вообще, Микеланджело этому факту более чем рад — в его голове порою всплывают такие картинки расправ с крысой в главной роли (но не в роли мучителя), что любому более-менее здоровому психически существу станет как минимум жутко. И вообще четырнадцатилетние черепахи-мутанты думать о подобном не должны хотя бы для безопасности окружающих — но кому какая разница, в самом деле. И в-третьих — Микеланджело постепенно научился контролировать своё лицо настолько неплохо, что, даже глядя отцу прямиком в глаза, мог изобразить эмоцию довольно схожую с той, что от него требовалась и ожидалась. Вообще, изначально отец пытался — честно пытался, а Микеланджело также честно сопротивлялся — совсем отучить сына от проявления на лице всех возникающих в голове эмоций. Частично у него это даже получилось — но здесь исключительно заслуга Микеланджело, нежелавшего того, чтобы отец его чувства читал, как открытую книгу. Тактика «покер фейса» первоначально крайне неплохо сработала на Леонардо — но он тогда и младше был, и податливее, и отца уважал явно больше, чем сейчас, а потому на Микеланджело она провалилась довольно-таки скоро, ясно дав понять, что избранная отцом стратегия по избавлению его от «выразительного лица» не очень-то и подходит. Поэтому отец пошёл другим путём: с одной стороны, более лояльным по отношению к своему сыну и снисходительным. А с другой стороны, ничем из перечисленного даже и не пахло. Кто-то всё ещё удивлён? Микеланджело вот — нисколько. Он за почти четыре года в додзе — и четырнадцать лет жизни в принципе — успел до того к творящимся вокруг него кошмарам и безумствам привыкнуть, что двойственность в принимаемых отцом решениях его уже мало удивляет или обижает. Всё как обычно — у монеты стороны две, а не одна. А так как этой самой монетой Микеланджело расплачивается для сохранения своей — и еще трёх — жизней, то возмущаться не приходится даже мысленно и даже в шутку. К отцу, после почти оглушительного провала «покер фейса», спустя какое-то время размышлений приходит в голову просто потрясающая, неоспоримо восхитительная идея о том, как сделать из своего сына безоговорочного лидера, которая — конечно же, кто бы сомневался — оказывается воспринята самим Микеланджело решительно плохо. Не можешь стать лидером за счёт недюжинной силы и незаурядного ума? Бери харизмой и хитростью. И точка. А третьего вот вообще никак не дано?.. Нет? Ладно, Микеланджело никогда не претендовал на звание «лучшего» ни в айкидо, ни в управлении катанами — мысленный «привет» Леонардо — ни в знаниях наук. Ему это, в общем-то, не особо и нужно было — его вполне устраивало то, кем он был. Но захватывать власть сплошными уловками и расставлением сетей? За кого отец его принимает?! Да в каком месте он вообще увидел в младшем сыне «лисью» жилку?! Микеланджело никогда даже повода не давал думать о себе в подобном ключе! В тот день попытка выразить протест успехом не увенчалась, как, в принципе, и все последующие, поэтому Микеланджело пустил в бой против решения отца тяжёлую артиллерию: он нарочито долго закатывал глаза на лекциях — ведь теперь ему ничего за это не было — мог не являться на уроки или уходить с них под каким-либо предлогом; игнорировал наставления отца во время тренировок, вдобавок к этому демонстрируя неправильные стойки братьям; подначивал Рафаэля на всякие безрассудства и драки — к четырнадцати тот стал настолько вспыльчивым, что это не оказывалось очень трудным — и доводил Донателло до нервного тика, внаглую отбирая у него учебники и тетради и вынуждая носиться за собой по всему логову, параллельно с этим ещё и обзываясь. Не доставал он только Леонардо — уж слишком искренне любил его, чтобы нарочно мучить. И нет, за все проделанные Микеланджело шалости ему ничего не было — отец не наказывал его, не бил, да даже не ругал особо. По сути, отцу на это было ни горячо ни холодно — но довольно скоро стало ясно, что издевательски вызывающее поведение Микеланджело накаляет и без того тяжёлую атмосферу в доме до опасных значений, при которых ученики даже самого строгого и уважаемого Мастера могут поднять бунт в силу всё того же подросткового возраста. Так что отец был вынужден отступить, очень окольно заявив, что не станет лепить из Микеланджело то, чем он не является — Микеланджело, по-детски обрадовавшись выигранной битве (но не войне), вновь принялся вести себя хорошо, прекратив создавать отцу проблемы. Несмотря на произошедшую ситуацию, отец, кажется, недоволен своим преемником не был, даже напротив — Микеланджело тот день на мгновение показалось, что он улыбался, говоря те слова. Тогда, однако, крайне довольный собой Микеланджело не обратил на это никакого внимания — лишь позже к нему пришла неприятная мысль о том, что, в общем-то, Микеланджело просто хитрил, стараясь заставить отца отказаться от идеи, которая Микеланджело не нравилась; но он поспешил эту мысль отбросить. Нет, Микеланджело не изворачивался и не строил хитросплетений, это неправда, он просто… направлял отцовские мысли в нужное русло. Да, именно так. Ничего плохого и предосудительного. В целом, в тот момент отец и вправду как будто бы отпустил всю эту тему с «харизматичностью» и «хитростью», используемой для достижения собственных целей и целей клана. Ключевое слово — «как будто бы». Он больше не заводил об этом разговор в открытую — и вместе с тем в его речах, в подбираемых словах, в том, как он смотрел на Микеланджело и как ходил вокруг него, словно парящий над гибнущим животным гриф — всё это несло в себе огромный, толстый намёк, слушать и выносить который у Микеланджело не было ни желания, ни моральных сил. И — о, Боже! — в какой-то момент желание отца стало настолько очевидно, что Микеланджело, сперва не особо замечавший его намёки, а потом тщательно их игнорировавший на всех уровнях сознания, едва сдерживался, чтобы не начать дёргать глазом прямиком во время медитации. Он не будет врать окружающим для достижения целей. Не будет — и всё! Точка! Забыли! Он не желает, чтобы Леонардо разочаровывался в нём из-за каких-то гнусных отцовских амбиций. А вот отец желал — но по какой-то непонятной Микеланджело причине не начинал так и витающий в душном воздухе додзе разговор. Микеланджело упрямо молчал, вообще не желая быть причастным ко всей этой гадкой ситуации. И они молчали, глядя друг на друга с сжирающим внутренности желанием. У одного — начать, у другого — закончить. Они молчали так день, два, неделю — и чем дольше между ними, подвешенный на виселицу и на ней же медленно гниющий, маячил этот вопрос, тем душнее становилось в додзе, тем нервознее становился сам Микеланджело. И тем резче в воздухе начинало смердеть гнилью его разлагающейся на отдельные кусочки психики, потянувшей за собой весь разум. Нервы Микеланджело не выдерживают первыми. — Я не буду никому врать, — выпаливает он внезапно, смотря отцу прямиком в глаза, когда раздражение и обида в нём достигают кипящей, уже зудящей под кожей точки. Цензура в мыслях всё ещё не даёт обозвать своего воспитателя парочкой неласковых слов, которыми сам отец Микеланджело когда-то покрывал. Отец сидит напротив — а Микеланджело уже столько всего про него успел подумать за непрошедший час, что впору было бы его выпороть как последнюю неблагодарную тварь. Но нет же — отец теперь его не бьёт, и Микеланджело не знает, почему этот факт злит его так же сильно, как и то, что Леонардо больше не рассматривается на роль Мастера. Отец на его слова даже не моргает — лишь спрашивает деланно непонимающим голосом. — Не понимаю к чему ты ведёшь, сын мой. У Микеланджело от одного этого тона сводит мышцы в теле — не понимает он, конечно, так все и поверили. Лжец. Микеланджело ненавидит, когда отец делает так — когда выдаёт искренне непонимающий вид и смотрит так, будто произносимую сыном вещь слышит впервые и удивлён ею до самой глубины чистейшей и добрейшей души. Потому что на какую-то долю мгновения Микеланджело начинает верить, что отец правда не понимает о чём речь — и на это же самое мгновение ему становится так паршиво, будто он водит за нос какого-то безобидного старика, который не сделал ему ничего дурного. Глупая, не разделяющая «своих» и «чужих» совесть работает против него по какому-то странному, вечно сбоящему, заложенному в детстве механизму — в самóм его наличии Микеланджело винил отца и считать иначе не собирался совершенно. Черные глаза отца смотрят на него — Микеланджело рад, что они сидят достаточно далеко, чтобы не глядеть друг на друга в упор — в гляделки Микеланджело бы наверняка проиграл: по старой памяти он всё ещё не может смотреть на отца долго, хотя честно перебарывает в себе эту привычку. Микеланджело едва заметно втягивает в грудь воздух — он планирует сегодня доконать отца так, чтобы тот отстал от него хотя бы с одним пунктом из своего чудесного плана по сборке из нерадивого сына настоящего Мастера. Чёрт с ним, с преемничеством, возьмёт Микеланджело этот дурацкий пост. Но на своих условиях! — Вы хотите заставить меня использовать уловки и хитрости на братьях, чтобы закрепить моё положение будущего Мастера. Отец слегка ведёт бровью — Микеланджело видит, насколько сильно ему хочется улыбнуться, и оттого едва сдерживается, чтобы не огрызнуться. Какую-никакую, но субординацию соблюдать надо. — Не припомню, чтобы предлагал тебе такого, — отец щурится, будто глядит не на сына, а на яркую лампочку. «Ты подразумевал это, бессердечная крыса!» — кричит нутро Микеланджело, и он сжимает пальцы, чтобы ненароком не высказать все свои мысли вслух. Нельзя, хотя и очень хочется. Отца можно не слушаться — но не грубить. Иначе он найдёт способ, как уничтожить волю к жизни — а она была? — без всякого кнута. Микеланджело не может одновременно контролировать и рот, и выражение лица — в последнем всё же проскальзывает что-то, что заставляет отца продолжить говорить: — В силу своего юного и максималистичного возраста ты, сын мой, не до конца осознаёшь важности вещей, о которых я говорю тебе, — напутственный тон сулит готовящуюся лекцию. Микеланджело не в восторге, но кто его спрашивает? Отец начинает что-то говорить: о низших, глупых, ведомых существах, которым не был ударован разум и которых по этой причине надо направлять на верный, правильный путь из соображений благородства и выгоды, и что в этом деле никак не обойтись без намеренного вмешательства в ход их мыслей — Микеланджело, чтобы не злиться понапрасну, пропускает его слова мимо ушей, не запоминая абсолютно ничего. Он не собирается этим пользоваться. Он же не такой, как отец. Тот пускай хоть всю жизнь завирается — он это и делает — но Микеланджело за ним повторять не будет. Хитрить — означает лгать, а Микеланджело уже пообещал Леонардо, что не будет этого делать. Поэтому Микеланджело, наконец окончательно потеряв остатки терпения, поднимается с места, нагло перебивая всё ещё длящуюся речь отца. — Я ухожу, — он хмурится, глядя, как лицо отца вытягивается в удивлении. Поддельном или нет — он не знает и знать не хочет. — И не вернусь до тех пор, пока Вы не прекратите… — «доставать меня своей ерундой», — …разговаривать со мной об этом. Он разворачивается, намереваясь гордо потопать к выходу — наконец-то у него появился повод свалить из этой комнаты. Честно, Микеланджело бы лучше каждый день кнутом избивали, чем заставляли с отцом разговаривать. Вот правда. Без шуток. Он в этой жизни готов часами разговаривать только с Леонардо, верить только ему и слушаться только его. С остальными так — as luck would have it. — Тебе напомнить, сколько раз ты врал мне, Микеланджело? И Микеланджело останавливается. Что-то в его сознании кричит, чтобы он игнорировал отцовские речи и убегал из додзе как можно скорее — но он не двигается с места. Юношеский запал говорит ему спорить — он с удовольствием следует ему. — Я не вру, — с едкой уверенностью заявляет он, резко разворачиваясь к отцу, хотя внезапно проснувшая совесть (зачем она ему вообще нужна?) робко утверждает обратное. — И никогда не врал. — Нет, Микеланджело. Ты врал, и врал много, — отец поглощает его своими чёрными, всё ещё прекрасно видящими глазами. — И обманывал ты предостаточно и вполне осознанно. У Микеланджело дух перехватывает от возмущения — ложь! Клевета и ложь! Если он кого-нибудь когда-нибудь и обманывал, то исключительно в целях самозащиты и спасения родных жизней, а не с целью получения выгоды! Это разные вещи! Это нельзя сравнивать! — Неправда! — вспыхивает он. Его яркий голос наверняка оказывается слышен за пределами додзе. В отношениях «Отец-Леонардо» всегда кричал только отец — теперь Микеланджело злорадно возвращает ему долг за брата. — Я никогда не делал ничего подобного! Это грязные и неправильные вещи! Отец выглядит неудивлённым — Микеланджело в принципе раздражает его спокойствие к вытворяемым им вещам. Раньше за такое можно было получить по шее, теперь — поцелуй в лоб. Метафорический, слава богу. Настоящего бы он не пережил, брезгливо стянув с себя кожу. — «Неправильные»? То есть ты считаешь действия, направленные на расцветание клана, неправильными? У Микеланджело уже подёргивается глаз — да причём здесь клан, причем здесь несчастное расцветание?! Они не об этом разговаривают! — Я не говорил этого, — всё-таки огрызается Микеланджело, потому что безумно устал слушать весь этот бред стареющей крысы. Так нельзя думать — но Микеланджело очень хочется, чтоб он поскорее сдох. Так стало бы легче. И Микеланджело, и Леонардо — вообще всем. — Но ты подразумевал это, — отец внезапно поднимается с места, и Микеланджело теряется, потому что не ожидал от него этого действия. — Ложь не может служить во благо! — выпаливает он быстрее, чем успевает обдумать ответ. И загоняет себя в ловушку. — И это мне говорит существо, столько раз нагло вравшее своему Мастеру ради спасения никудышного брата? Микеланджело хочется возразить, что Леонардо не никудышный и что не так уж и нагло сам Микеланджело отцу врал — так, по мелочи. Но ему вдруг становится так страшно, что он оказывается не в состоянии открыть рот. Ужас надвигается на него вместе с неизбежно приближающимся отцом. — Ты думаешь, что ты лучше меня, глупый ребёнок, — громкий шёпот отца разлетается по додзе и ударяется о звенящую страхом тишину. Его голос сквозит долго подавляемой желчью. — Что ты умнее, что ты справедливее, что ты справишься со всем и без наставлений уже отжившего своё отца. Микеланджело хочется побежать — так быстро, насколько позволят ему ноги, но он не может сдвинуться с места, чувствуя, как твердые ворсинки ковра иглами впиваются ему в пятки, приковывая к одному месту. Он впервые за долгие годы видит отца злым на него — и это будоражит в его душе что-то давно забытое, но эмоционально очень сильное. Что-то, что заставляет его покорно ждать своей участи. — Конечно, зачем тебе внимать своему отцу, если можно слушать и ластиться к этому маленькому эгоистичному отродью, которое погубит нас всех своею безобразной честностью и бессмысленным благородством! — руки отца мелко потрясываются, желтые зубы, проговаривая, будто выплёвывают каждое слово, скрежещут, пока чеканят предложения одно за другим. — Этот мерзкий выродок, из-за упрямости которого целый клан потерпит поражение и крах! Отец внезапно поднимает руку — Микеланджело застывает, ожидая его дальнейших действий. И через несколько долгих секунд отмирает, когда ему в лицо прилетает тяжёлая, сильная пощёчина. Когда-то его били сильнее — намного сильнее — но одного этого действия хватает, чтобы Микеланджело успел вспомнить тот животный ужас, который испытывал перед отцом всю свою недолгую жизнь. Он вспоминает, почему слушался отца даже тогда, когда ненавидел его больше собственной жизни. Отец хватает его за подбородок — их лица оказываются так близко друг к другу, что Микеланджело невольно зажмуривается. Он не способен смотреть на отца так близко — в памяти мгновенно всплывают моменты с худшими избиениями, что он на себе испытывал. Отец встряхивает его и давит сильнее — когти впиваются ему в челюсть, словно ремни намордника, вынуждая всё же открыть глаза и взглянуть на отца. Постепенно седеющий и абсолютно безумный — именно таким он всю свою жизнь и был. Последнее — уж точно. Микеланджело чувствует скатывающуюся вниз по щеке теплую кровь — отец всё-таки поцарапал его во время удара. Но никто из них двоих не обращает на это никакого внимания. — Ты, — отец выдыхает ему в лицо. Микеланджело забывает, как дышать. Закрыть уши нет возможности, поэтому он продолжает покорно слушать, — ничем от меня не отличаешься, ни-чем. Ты думаешь, что ты сможешь хоть что-то изменить в этой сраной жизни, но ты врёшь сам себе, потому что ничего, кроме лжи, не может вырваться из твоего поганого рта. Ни ты, ни твой брат даже не представляете, к чему приведут ваши игры с наивными надеждами — вы просто угробите всё, что я построил! Микеланджело всё ещё не дышит — отец продолжает тираду, нисколько не ослабляя хватку на чужом лице, наоборот, сжимая его всё сильнее. — Мы одинаковые, бестолковое ты создание, — он говорит медленно, будто желает, чтобы каждое его слово отложилось в памяти, что никак не сочетается с его разгневанным голосом. — Вся твоя жизнь будет точным повторением моей жизни, если ты позволишь собой управлять так же, как я когда-то позволил по юношеской тупости. Я всё делал, чтобы этот мерзкий человек и близкие ему люди были в порядке, я из кожи вот лез, чтобы ему было хорошо и он не страдал; и знаешь что? На лице отца внезапно появляется мерзкая, некрасивая, кривая улыбка — становится виден крестообразный шрам на его губах, до этого скрываемый шерстью. — Вот что, — улыбка слезает с его лица так же неожиданно, как и появляется. — Он бросил меня. Он бросил меня и вытер об меня ноги, когда я и мои методы стали ему «противны», хотя до этого момента он пользовался ими, как должным. Отец наклоняется к самому его уху, ослабляя хватку — по телу Микеланджело бежит табун нежелающих успокаиваться мурашек. Отец шепчет — Микеланджело хочется дёрнуться и сбежать, но он не может сдвинуться с места. — Он сделает с тобой тоже самое, мальчик мой. Потому что все они — честные и справедливые — абсолютно одинаковые по своей натуре. Когда он возненавидит тебя, он бросит тебя на дно. И худшее, что ты можешь сделать для себя в этой ситуации — это давать клятвы верности.

Потому что клятвы — никогда неисполняемая глупость.

Отец отпускает его подбородок — Микеланджело чувствует короткий миг свободы, который тут же обрывается, стóит рукам отца опуститься на его плечи и притянуть к себе. Микеланджело немного запоздало понимает, что его обнимают. Впервые в жизни. И ему это не нравится. Он чувствует себя до дрожи в коленях дискомфорно — он слышит затхлый запах поношенного кимоно, он ощущает на себе жар чужого тела, передающийся ему через прикосновения, его неприятно ведёт в разные стороны из-за недостатка кислорода и простой прохлады. Он больше не хочет, чтобы его обнимали. Он ненавидит это дурацкое чувство липкого принуждения на своей коже, которое по артериям проникает в мозг и грязной субстанцией прилипает к нему. Он в целом ненавидит этот дурацкий мир. После сегодняшнего — уж точно.