Magnum Opus

– Добро пожаловать, мой дорогой мистер Хайботтом. Каска часто пытался понять, какого же все-таки зверя напоминают ему глаза Волумнии Галл, но не мог решить. Змею, прячущуюся в кустах, чтобы броситься и укусить? Ястреба, парящего в небе в поисках добычи, чтобы спикировать и разодрать ее когтями? Летучую мышь, которая скрывается в темноте, чтобы наброситься, когда ты ее не видишь? Монстра, чудовище, готовое пожрать все, до чего может дотянуться, неестественное, противное природе, заточенное только на то, чтобы убивать, убивать для наслаждения, убивать из любопытства, убивать просто потому, что таким оно было создано, создано каким-то безумным создателем, не природой, потому что хищники природы убивали исключительно для собственной выгоды: наесться, спариться или просто выжить. А не для того, чтобы просто убивать. Каска перевел взгляд на Красса, сидевшего в кресле и смакующего напиток из тонкого бокала. Красс был понятен. Глаза Красса были глазами волка, готовыми разодрать противника ради еды, самки или собственной стаи – Красс был готов убивать ради денег, своей любимой женщины и своего рода. У Красса больше не было денег, не было любимой женщины, а от могущества его рода осталась только тень. Тринадцатого больше не существовало, и больше не существовало богатства рода Сноу. Теперь Красс был просто наемным сотрудником военного министерства, значительным сотрудником, но не более того. Слышите? Это звук падающего снега. Каска был доволен. Доволен видеть, что Красс был одет в плохо сидящую на нем форму, которую явно не имел возможности теперь перешить у лучшего портного. Доволен слышать разговоры о том, как низко пал род Сноу, о том, что их семье пришлось переехать из роскошного пентхауса с розовым садом на крыше, в скромную по их меркам квартиру за пределами Корсо. Доволен был знать, что возмездие настигло Красса Сноу. Каска оглянулся по сторонам. Он впервые в жизни был в квартире доктора Галл, и к его удивлению, она была… Совершенно обычной. Если честно, он был уверен, что она живет в каком-нибудь безумном бункере, заполненном террариумами с переродками, вроде ее лаборатории в Цитадели, но это была просто обычная, стандартная, стерильная квартира. Тем не менее, Каска сделал комплимент интерьеру, но в ответ получил лишь незаинтересованное закатывание глаз – от них обоих. – Меня не интересует ваше мнение о моих коврах и занавесках, мистер Хайботтом. Сегодня я позвала вас, чтобы обсудить важное дело… – Постойте, дорогая Волумния… – Красс приподнял руку, останавливая ее, и Галл бросила на него злобный взгляд. Будучи студентом, Красс никогда не позволял себе такого панибратства с профессором, но теперь Красс не был студентом. Он был чертовым героем войны, любимцем Капитолия, да, без гроша за душой, зато с возможностью шептать на ухо президента Равенстила. – Наш милый Каска возможно устал, весь день посвятив воспитанию юных умов. Уверен, ему надо немного освежиться после такой пытки. – Он подошел к столику, на котором стояла выпивка, и плеснул изрядную порцию виски в низкий бокал, и протянул его Каске, не добавляя льда. – Дети – омерзительные создания. – Включая твоего? – Каска приоткрыл зубы скорее в оскале, чем улыбке, и принял бокал, искренне желая плеснуть его содержимым Крассу в лицо – но, если в чем Красс и был прав, так это в том, что ему нужна была сейчас выпивка. – Кориолан невыносим, – твердо ответил Красс, все так же стоя у столика с выпивкой. – Иногда мне хочется вскрыть ему голову и посмотреть, что в ней творится, откуда ему приходят все эти идеи, которыми он так и брызжет. Капризный, легкомысленный, склонный к нелепым фантазиям… То есть, просто ребенок. Обычный мальчик шести лет. Или девяти? Каска совсем не помнил, сколько лет было мальчишке, когда он в первый и последний раз видел его, тот даже еще не умел ходить. Когда же это было? – Отправлю его рядовым в миротворцы, как только ему исполнится восемнадцать, – продолжал бурчать Красс. – Там его быстро приведут в порядок. Мысли будут в ряд, как солдаты на параде, а не так, как… Он неопределенно махнул рукой в воздухе, и почему-то Каске подумалось, что он хотел сказать «а не как у вас обоих», имея в виду его и Волумнию Галл, и Каске захотелось его ударить, просто за то, что тому даже в голову пришло поставить его в один ряд с Галл. Это ему-то? Крассу? Галл рассмеялась, – Умный мальчик – радость для воспитателя, наказание для родителя. Нет ничего прекраснее, чем пытливый юный ум. И именно для этого я и позвала вас сюда, мой дорогой Каска, чтобы еще раз оценить плоды труда вашего пытливого юного ума. Она подошла к нему, протягивая папку, и Каска похолодел, узнавая ее. Их с Крассом студенческий проект. Голодные Игры. Каске показалось, что комната пошла под ним ходуном, и он в отчаянии посмотрел на Красса, который с улыбкой смотрел на него, подливая себе новую порцию поски. – Сегодня я сделал кое-что, чего не делал никогда в жизни, Каска. Я признался в своих грехах. – Он усмехнулся и покосился на Волумнию Галл. – Сегодня я признался нашей дорогой Волумнии, что проект ты написал практически в одиночестве, а все, что сделал для него я – подливал тебе выпивку, пока ты не отрубился. Ну, и еще добавил на проект свое имя. – Плагиат, – напела доктор Галл. – Читай других работы всех подряд. – Дать пару глаз господь тебе был рад, – подхватил Красс шутливую студенческую песенку, – так не прячь свой взгляд, дай плагиат, плагиат, плагиат. Каске хотелось кричать от ужаса, от злобы, от ненависти, но все, что он мог – залпом выпить содержимое бокала, и Красс тут же принял бокал из его рук, наполнил снова – и снова всучил его Каске. Как в тот вечер, в тот злополучный вечер, когда Каска произнес слова, которые никогда не должен был произносить. – Мне пришлось признаться нашей дорогой Волумнии, что именно твой гений стоит за этим проектом, потому что он нуждается в серьезной доработке. Это… – Красс показал на папку, которую Галл бросила на журнальный столик перед Каской. – Это умозрительная идея, философский экзерсис, отвлеченное размышление на заданную тему, не имеющее отношения к реальности. Нам же следует вплести его в плоть Панема. Это наказание для воображаемого врага. Тебе предстоит превратить его в кару для Дистриктов. – Мы намерены провести Первые Голодные Игры этим летом. Я уже выбрала день для Жатвы – четвертое июля. Жатва. – Галл безумно улыбнулась. – Какой восхитительный термин. Ваша фантазия восхитительна, любезный Каска. – Она мечтательно закатила глаза. – Жатва, на которой будут выбраны жребием «трибуты», по одной девочке и по одному мальчику от каждого города – нет, от каждого дистрикта, конечно, мы говорим о Панеме, не отвлеченном государстве-победителе. – Привезти их в Капитолий, бросить на арену и заставить их убивать друг друга, пока не останется только один. – Подхватил Красс. – А мы, победители, будем смотреть на это из первых рядов, и все дистрикты будут смотреть вместе с нами. Наказание побежденным – раз за разом они будут смотреть, как друг друга убивают их дети. Лицо Красса потемнело. Глаза волка налились кровью, зубы ощерились, животное было готово броситься вперед, чтобы разорвать глотку того, кто покусился на его стаю. – Если бы ты видел все, что видел я, Каска. Иногда мне казалось, что я не умру от пули или разрыва снаряда – мне казалось, что однажды я утону в крови, в крови моих павших товарищей. Нет ничего страшнее, чем слышать, как заживо горит солдат, которого только этим утром ты отчитывал за то, что он недостаточно быстро явился на твой зов. Видеть, как молодые парни превращаются в обрубки без рук, без ног, без глаз, без голоса, только обрубки, которым остается только жить и мучиться вечно, десятки лет оставаясь в темнице своего тела. Как юноши, полные надежд, превращаются в куски мяса, словно на прилавке мясника. Черная ненависть Красса к дистриктам заполняла всю комнату, и Волумния Галл слушала его с восторгом. – А гражданские… Наши граждане, жившие под бомбами столько лет, дети, ложащиеся спать, чтобы никогда больше не проснуться, погребенными под битым кирпичом, горящие заживо, не имеющие возможности спастись, кричащие из-под завалов, пока воздух не заканчивается в их легких. И голод. Мой сын голодал, Каска. Моя мать и сын, оба голодали, питались объедками, крысами, обрывками обоев. Знаешь, что пришлось увидеть моему сыну? Он видел, как один человек, уважаемый, известный, приличный человек, отрезал ногу своей мертвой горничной, и ты прекрасно знаешь, для чего, и мой сын, он тоже понял, для чего это было. Вот что дистрикты сделали с нами, Каска. Вот за что они должны получить наказание, самое страшное наказание, которое только способен придумать человеческий мозг. – Голодные Игры, – завороженно сказала Волумния Галл. – Да, – Красс кивнул. – То, что ты придумал, Каска – это шедевр гения. Только в по-настоящему блистательном уме могла родиться столь роскошная идея. Альфа и омега, начало и конец, идеальное, совершенное, окончательное возмездие. Идеальный проект. Достойный самой лучшей из оценок. Magnum opus титана мысли. Работа, достойная не студента, а профессора, философа, величием достигшего высот, неподвластным даже гениям прошлого. Работа, достойная лучшей оценки. Поднимающая от просто хорошего студента в ряды лучших из лучших. – Какими вы и были, мои дорогие студенты. Вы заслужили эти оценки, и даже больше. Только взгляните на это! Перед нашими глазами мы увидим, как слетает с человечества налет цивилизации. Невинные дети, не запятнавшие себя грехом существа на наших глазах, превратятся в хищников, доисторических дикарей, живущих одними инстинктами. Человечество в неприкрытом состоянии. Каска с ужасом смотрел на нее, глядя, как она стоит, глядя на него, но не видя его – она смотрела куда-то мимо него, сквозь него, будто уже сейчас видела детей, убивающих друг друга – и она наслаждалась этим зрелищем, смаковала его, пила его, как из бокала, словно свежайшую поску, пожирала его, как нежнейший деликатес, видела детей, убивавших друг друга, и убивала тем самым сама, из наслаждения, из любопытства, из простого желания убивать. Каска сам не понял, как это произошло. Просто Красс сделал один быстрый шаг от столика с напитками, за которым и стоял все это время, сделал один быстрый, почти незаметный шаг, одно быстрое движение – и Волумния Галл вдруг словно мешок с костями повалилась на пол, и Каска с изумлением уставился на ее голову, на ее шею, вывернутую в неестественном состоянии, она лежала на полу, но ее голова была повернута так, как не могла, не могла быть повернута у обычного, настоящего, живого существа – этот ненормальный поворот головы мог быть только у чудовища, неестественного, противного природе. Или у мертвеца. Волумния Галл была мертва. И ее убийца отошел от нее и спокойно налил себе еще бокал поски. – Ты даже не представляешь, как давно я хотел это сделать, – светским тоном сказал Красс. – Подай стакан, тебе нужно еще выпить, я вижу. – Что… – Каска сам не понял, как вскочил на ноги. – Что ты сделал? – Дружески похлопал ее по плечу. Поправил на ней воротник. Отогнал от нее муху. Что, по-твоему, я с ней сделал, мой дорогой блистательный ум и титан мысли? – Красс закатил глаза. – Подбери челюсть, пока не вывихнул, у тебя отвратительно тупой вид для такого гения, как ты. – Ты убил ее! – Браво! – Красс поставил бокал виски на журнальный столик перед креслом Каски и коротко поаплодировал. – Дайте дорогому профессору Хайботтому время, и он обо всем догадается. – Зачем ты это сделал? – Каска снова посмотрел на труп Волумнии Галл, и его едва не затошнило, и Красс шагнул было к нему, но остановился. – Только не на ковер, – предупредил он. – Я надеюсь получить эту милую квартирку вместе с должностью главы отдела Военного Ведомства, и этот ковер мне понравился, он, как ты и сказал, весьма элегантен. – Ты сделал это, чтобы получить ее должность? – Каска не мог оторвать взгляда от Галл, от ее неестественно повернутой головы. – В том числе. Красс подошел к трупу Галл и легко поднял ее. Он в два шага подтащил ее к журнальному столику, и Каску все-таки вывернуло наизнанку, когда треснули кости ее шеи, когда Красс ударил ее головой по краю стола. Когда Каска поднял голову, перед ним стоял Красс, протягивая бокал воды, и Каска нехотя принял ее, чтобы смыть привкус горечи в своем горле. Он смотрел на профессора Галл, которая лежала на полу у столика, и ее голова выглядела так, будто держалась на одних мышцах и коже, она была практически обезглавлена. – Мы скажем, что она упала и ударилась головой о столик. Ты и я, мы скажем, что обсуждали договор о санкциях против дистриктов, что Галл была в ударе, она была полностью поглощена идеями, которые охватили ее – я скажу, что как военный ничего не понял, что она имела в виду, а ты придумаешь что-нибудь безумное, такое, чтобы следователи рты пораскрывали от изумления, сумасшедшие идеи, достойные блистательного гения Галл, начинай думать об этом прямо сейчас, и мне сообщи парочку, чтобы я мог подтвердить, что она такое говорила. Она настолько зашлась в своем изобретательском угаре, что, не видя ничего носилась по комнате, споткнулась, упала и ударилась о столик. Думай, черт тебя побери! Я пока пороюсь в кабинете, вдруг там остались какие-то записи. Черт, завтра первым делом отдать приказ все вынести из ее кабинетов в Цитадели, университете и академии. Почему у нее так много столов, у старой ведьмы? Нам надо убрать оттуда все, что касается Голодных Игр. – Голодных Игр? – Каска пошел за Крассом, не желая оставаться наедине с телом мертвой Галл. – Эта ведьма собиралась завтра представить проект президенту. Теперь-то уж придется все отложить. Расследование, организация похорон – а потом мы скажем президенту, мы оба, что идеи доктора Галл были восхитительны, изумительны, гениальны – но технически невыполнимы, и непозволительно дороги. Что нужно будет придумать другое наказание для дистриктов, не включающее в себя «человечество в неприкрытом состоянии». Красс начал рыться в бумагах на столе, и Каска повернулся к шкафам, принявшись перебирать все имеющиеся там записи. – Ты против Голодных Игр? – Он все еще не верил в то, что случилось. – Но ты говорил… – Что это потрясающий проект? Я все еще так считаю. Гениальный проект – как умозрительная идея, философский экзерсис, проект, достойный лучшей оценки, поднимающий от статуса просто хорошего студента до лучшего из лучших. Проект, за который мы с тобой получили оценки, диплом и выпуск в числе первых в рядах. Ради этой оценки я и накачивал тебя тогда спиртным по самую ватерлинию, но это не значит, что я собираюсь в первых рядах аплодировать слетевшему налету цивилизации. Красс остановился и тяжело присел в кресло за столом кабинета Галл. – Мы все жаждем мести, Каска, и я в первом числе. Я хочу обрушить кровь и огонь на дистрикты, я хочу увидеть, как они горят, хочу слышать, как они кричат, сгорая заживо, как сгорали мои братья по оружию, хочу, чтобы они голодали, как голодал мой сын, чтобы и их лучшие из лучших отрезали ноги своим мертвым. Хочу превратить эти проклятые места в пустыни, вроде той, что осталась на месте моего Тринадцатого. Я хочу их крови, как ничего больше. Но мы не можем себе это позволить. Панем не может себе этого позволить. Мы придумали Голодные Игры, как идею, как вечно наказывать тех, кто встанет против нас, но в этом и есть главный недостаток этого проекта. Он заточен на вечность. А мы не можем вечно оставаться в состоянии войны. Что сейчас нужно Панему – это исцеление. Полное выздоровление. Только так мы можем вернуть процветание нашим семьям. Мы их накажем, конечно. Жатва будет. Четвертого июля, как и придумала дорогая Волумния. По трибуту женского и мужского пола от каждого дистрикта каждый год. Подношение от Дистрикта Капитолию – их дети, отправляющиеся в Капитолий, чтобы там оставаться залогом их мирного сосуществования. Они будут оставаться в Капитолии по десять лет, в качестве заложников, ожидая, что мы казним их там всех до единого, в прямом эфире, заставляя всех жителей дистриктов смотреть, как мы казним их детей за провинности их взрослых. А потом Жатва будет собрана снова, все, кто когда-либо участвовал в Жатве, снова бросят жребий, и мы снова заберем их детей, чтобы воспитывать их в Капитолии. Мы будем растить из них верных граждан Панема, верных Капитолию и его идеалам, будем возвращать их в дистрикты с промытыми мозгами, готовых служить Капитолию во благо. И этим займешься ты. Ты будешь воспитывать их, ты будешь растить из них граждан, которые вернутся в дистрикты, чтобы там сеять наши идеи и продвигать наши ценности. Мы придумаем тебе для этого особую должность. Отец нации, как тебе идея? Хотя нет, звучит безвкусно. Мы что-нибудь придумаем. Теперь за дело. У нас еще где-то полчаса, потом уже придется объяснять, почему мы так задержались с сообщением о несчастном случае. Скажем, что тебя стошнило, тебе стало плохо, я помогал тебе прийти в себя. Ты пока думай, какие идиотские безумные идеи она могла выплевывать, что аж убилась от восторга. Давай, шевели своим блистательным мозгом. Раз уж тебе пришло в голову такое безумие, как детская резня, то уж остальное для тебя семечки. Извини, мне фантазии на такое не хватит – никогда не хватило бы, поэтому я поил тебя тогда, как бы я еще получил лучшую оценку? Плагиат, – опять замурлыкал он, – Читай других работы всех подряд… Забавно, на этот раз она будет красть твои идеи, не обидно? Каска задумчиво смотрел на Красса, который снова начал рыться в бумагах. «Как мы казним их детей за провинности их взрослых». Каска думал о том, что повстанцы продолжают время от времени свои попытки вернуть статус-кво. Он думал о детях, которых могут казнить за провинности их взрослых. Но, может быть, это можно будет изменить. Может быть, он согласится принять эту должность, «отец нации» или что-то менее безвкусное, и имея влияние, сможет остановить резню. Или же, придется убить кого-то, как сделал Красс, убить того, кто захочет воплотить эту идею. Или же не получится, и ему придется смотреть, как умирают его ученики, и тогда… Может быть, тогда поможет морфлинг?