Eingebung

Когда солнце встает не раньше одиннадцати утра, весь день прячется за глиняными тучами, а садится уже к трем часам дня, то и шторы смысла открывать нет. Всё равно Минхо раньше пяти вечера голову от подушки не оторвет, а когда за окном кричащие птицы всё-таки разбудят его и напомнят о невыносимой духоте в помещении, Ли громко выругается. Придется вставать. Но теплое тяжелое одеяло прибивает его обратно к кровати. Минхо сокрушается и пытается придумать отговорку для себя самого: как может он встать с кровати, когда одеяло - не одеяло вовсе, а самый настоящий свод небесный? Что сбившийся пух в нем - это кудрявые платиновые облака, а сам Ли - Атлант, вынужденный день и ночь держать небо на своих могучих плечах. Ох, ну в таком случае, конечно, придется остаться в постели. В конце концов, от спертости воздуха в комнате еще никто не умирал. Вроде. То ли дело смерть от голода! Живот еще не болезненно крутит, лишь странные неприятные ощущения, периодически царапающие желудок. С этим можно смириться и ещё поспать. Ну хотя бы пару часиков? Вокруг ни лучика света, вообще ничего, даже отдаленно его напоминающего. Шторы плотно закрыты еще неделю назад, как и окна, кажется. Все лампы выключены, гирлянды ещё не развешаны. Ни каких светильников, свеч, даже на телефоне яркость экрана на минимуме. Да и сам гаджет где-то на кухне, кажется. Минхо создал вокруг себя условия консервной банки и ничуть об этом не жалеет. Лежит себе припеваюче в кроватке целыми днями и старается ни о чем не думать. Ни о чем - то есть о незаконченном романе. О Музе, покинувшей его пять месяцев назад, а вместе с ней и о желании чем-либо вообще заниматься. Всё, о чем он мог когда-либо думать, чем жил и дышал - это писательство. Его воздух и смысл существования. То, что окружает и проникает под кожу, то, что согревает внутренности необъяснимым теплом, то, что заставляет сердце биться о ребра раз за разом. И то, к чему он не может прикоснуться вот уже пять месяцев. Сидит за столом, лежит на кровати, растягивается на полу - нигде в его квартире нет места, где бы он снова смог написать хоть слово. В квартире, которая была его домом, теплым пристанищем его мыслей и идей, яркой лампочкой, ведущей его в писательском пути. Но главным аспектом его успешной авторской карьеры был он. Его муза. Его свет, желание, его любовь. Все творческие люди странные, не так ли? Иногда их так сложно понять, вникнуть в их действия и ужиться с ними. Как может настроение меняться так быстро? Как привыкнуть к тому, что минуту назад из человека плескалась энергия, а сейчас он лежит на кровати, весь выжатый и словно неделю не спавший? Что творится в его голове, когда он молчит? Ли Минхо был именно таким человеком. Странным. Мог не вылезать из ноутбука, забывая о еде, воде, душе, тем более сне. Мог не спать днями, а как заканчивал главу - не вылезать из кровати и ждать критики своего редактора. Хван Хенджин, тот самый редактор, кстати, был единственным человеком, который Минхо всегда понимал и никогда не осуждал. Ругал по делу, давал пинка, когда Ли засиживался над главой слишком долго, хвалил и был просто хорошим другом. Вот и сейчас, будучи просто хорошим другом, в течение уже пяти месяцев он пытался поддержать Минхо и заставить написать его хоть что-то. Хотя бы попытаться. А Минхо натурально не мог. Не заставить себя сесть - нет, с дисциплиной всё у него в порядке всегда было. Не мог видеть чистого листа перед собой и выудить из головы ничего. И если бы его пригласили на конкурс по "ничего-не-деланию", то он просто взял бы с собой блокнот, открыл перед глазами на чистой странице, и просидел бы так столько часов, сколько потребуется для победы. Потому что иначе уже никак. Потому что его Муза от него ушла. Вот так буквально взяла и ушла. Собрала вещи, сказала, что больше так продолжаться не может, и ушла. Наверное, к другому творческому человеку, думал Минхо. Всем же необходимо вдохновение. И каждый должен пройти через творческий кризис - вот его Муза ему этот творческий кризис и подарила. Знаете, как чувствует себя балерина, потерявшая возможность танцевать? Так, словно у неё забрали её ноги, часть её самой. Опустошили изнутри, с корнем вырвали кусочек её сердца, на её глазах пожевали, разорвали и сожгли. А она ничего с этим поделать не может. Только смотреть со стороны и захлебываться в слезах. Вот так себя чувствует и Минхо. Его редактор, правда, объяснил уход его Музы тем, что она просто не выдержала затворнического образа жизни Минхо. Не все люди готовы жить с таким странным человеком, как он. Но Минхо от своей идеи не отказывался и был убежден, что Муза вернется. Через месяц, полгода, год, десять лет - плевать, она вернется к нему. И он снова сможет писать.       - И что, ты будешь отшельничать, пока он не позвонит тебе? Зароешь свою писательскую карьеру из-за одного человека? - снова и снова возмущался Хван во время видео-звонка. А Лино (авторский псевдоним Минхо) раз за разом разводил руками и пожимал плечами, ведь понятия не имел, как ответить на этот вопрос. Итак, знакомьтесь: Ли Минхо - потерявший любовь, вдохновение и всякий смысл существования человек, который прямо сейчас прячется под одеялом, не в силах даже встать в туалет. И он бы окочурился от голода уже на первой неделе своих страданий, если бы не его коты. Коты, которых он любил настолько, что мог заставить себя встать и покормить их, погладить и затискать этих маленьких чудесных комочков, как бы отвратительно себя не чувствовал. Спасибо тому, кто придумал котов! Вот они никогда его не бросят, не предадут и всегда лягут рядом с ним, пока он будет давиться в слезах и ненавидеть себя за потерю своих "ног". Вечер знакомств продолжается! Перед вами Суни, мирно сопящий в ногах Минхо, Дуни, пытающийся привлечь внимание хозяина переворачиванием кошачьей миски на кухне, и Дори, мяукающий рядом с кроватью так громко и требовательно, что Ли всё-таки принимает свое поражение и поднимается. Голова свинцово тяжелая, а ноги ватные с забитыми мышцами. Сколько он спал? Шестнадцать часов? Ещё не рекорд. В квартире так душно, что громкий вдох, казалось, насытил его легкие разве что только сухой обжигающей пылью, словно песок в горло засыпали. Первым делом - скорее открыть окно. А для этого пришлось отодвинуть совершенно блокирующие свет шторы. И ослепнуть. Яркое осеннее солнце, стремящееся лишить его зрения, расплескалось лучами по всей округе: запыленные разноцветные машины походили на криво нарезанные кусочки овощей в пресном салате, сухие деревья, казалось, уже издавали этот трескающий звук дров, а случайные прохожие прятали лица в капюшонах своих курток. Недовольно сощурившись, Минхо наощупь нашел и повернул неприятно теплую ручку окна и потянул его на себя. Холодный свежий воздух тут же окатил его с головы до ног. Достаточно ободряюще. Как стакан воды. Шторы он, конечно же, тут же обратно задернул. На кухне первым делом включил длинную линейную лампу, приклеенную к навесному шкафчику, и теплый абрикосовый свет наконец озарил квартиру. Минхо проморгался, с удовольствием потер глаза и скорее потянулся к упаковке кошачьего корма. Та приятно хрустела меж пальцев, а её вес как бы напоминал Минхо, что тот еще живой. Что может что-то чувствовать. Дуни и Дори без промедлений начали свою трапезу, громко хрумкая и довольно облизываясь. Суни на завтрак пришлось будить. После того, как Ли удостоверился, что все три кота плотно покушали, он с чистой душой пошел мыть свое совсем не чистое тело. В ванной освещение тоже было теплым - это такая фишка Минхо, он совсем не консервированная рыба, как можно было изначально подумать, увидев его сегодняшним утром. Как раз-таки наоборот, этот странный человек обожает свет, но предпочитает теплую атмосферу из многочисленных персиковых гирлянд, медовых ламп яркому режущему глаза солнцу. Гель для душа? Обязательно с запахом шоколадного чизкейка. Шампунь? Из той же линейки. Полотенце непременно темного или глубокого коричневого оттенка, как и всё в квартире писателя. Он просто сам как шоколадный чизкейк. Пахнет так, одевается в приглушенные оттенки какао и карамели, даже его внешность говорит сама за себя - если мельком увидеть его темные терракотовые волосы, светлую молочно-песочную кожу, то покажется, что мимо вас пронесся именно увеличенный в размерах шоколадный чизкейк. И всё тут. Горячий душ нужно принимать не меньше часа - так завещал один из его персонажей в самой первой написанной им книге. Самой глупой, по его мнению, но любимой. Его редактор, кстати, в поиске всяческих способов заставить своего бестолкового подопечного что-то написать, однажды предложил ему перечитать его старые работы. Не просто изданные, но даже самые самые первые. А-ля вдохновение накатит с новой силой и он даже переработает старый никому не показанный сюжет. Но, конечно же, ничего не вышло. Вообще, Хенджин не оставлял попыток привести Минхо в чувство. Регулярно звонил по видео-связи раз в неделю, проверял его жизнеспособность, заказывал другу еду на дом. Сегодня, по расчетам Ли, Хван должен был снова о себе напомнить. Это было приятно, на самом деле. Осознавать, что хоть кто-то о нем помнит и беспокоится. Но это мало чем помогало с его проблемой. Зато отвлечься от "состояния небытия", как они вместе прозвали состояние Минхо, всегда помогал чай. У Минхо его было сотни видов, он был настоящим ценителем этого божественного напитка. Стабильно после душа заваривал для себя небольшой чайничек и открывал сериал на телевизоре. Сегодня выбор пал на зеленый чай с листочками мяты и смородины. Успокаивающий и дающий силы жить. Правда, никак не утомляющий голод, который разыгрывается с каждым часом всё сильнее. В холодильнике, как и ожидалось, повесилась мышь. Минхо пожал плечами, собираясь заказать доставку на дом, и отправился на поиски своего телефона. Хорошо, что Ли догадался вчера перевести его с беззвучного режима в обычный. Так бы не услышал звонок своего любимого редактора.       - Айщ, погоди, родной, сначала я должен понять, куда спрятал свой дурацкий мобильник! - выругался писатель, пытаясь определить местоположение гаджета по звуку. Хорошо, что Хенджин привык к долгим гудкам в трубке, ему же нужно убедиться, что друг еще жив. Телефон оказался в шкафу с крупами. Что он там делает, одному вчерашнему Минхо и известно.       - Доброе утро, радость моя! - широко улыбнулся редактор, когда ему наконец ответили. Живой и вымытый Ли, ну просто удача какая-то! А Минхо даже не думал посмотреть на время.       - А который там, кстати, час? - поинтересовался он, почесывая затылок сквозь влажные волосы.       - Двенадцать часов утра для тебя, - хихикнул Хван, явно довольный сегодняшним днем. Счастливый человек, не иначе.       - Рановато. - цокнул в ответ Минхо.       - Самое время, чтобы ты послушал мою гениальную идею о том, как вывести тебя из "состояния небытия"! - весело прощебетал парень.       - Твою очередную бесполезную идею, ты хотел сказать? - закатил он глаза, принимая в руку нагревшуюся кружку чая.       - Я долго думал над тем, как тебе помочь, - не обращая внимания на безобидный подкол друга, продолжил Хенджин, - И вдруг на меня снизошло просветление! - драматично развел и потряс руками, словно нахваливал никого иного, чем бога.       - Мда, от скромности ты не умрешь, Хван, - закатил глаза Ли на драматизм друга.       - Раз свою Музу ты безалаберно потерял, то... - он использовал свои пальцы как барабанные палочки и постучал по ближайшей поверхности, создавая интригу, - найди новую! - пропел так, будто это и правда звучало для него, как хорошая идея. Минхо даже чаем подавился. Уставился на друга этого идиота выпученными глазами и даже смешок из себя выдавить не смог. Это шутка такая? А Хенджин улыбался, поджав губы, и хлопал глазами, ожидая реакции. Нет, видимо, не шутка.       - Джинни, а ты тоже себе другую любовь искать начнешь, если Феликс вдруг бросит тебя? - нахмурился Ли, пытаясь вразумить этого глупыша.       - Но...но причем тут мы с Феликсом?? - тут же воскликнул Хван, меняясь в лице, - Я уверен в нем настолько, что даже если весь мир захватит анархия и разрушения, то он ни на секунду не отпустит мою руку, и до скончания своего времени мы будем с ним вместе. Был ли ты так уверен в своей Музе, хен? Они разговаривали недолго, ведь у Хенджина, в отличии от Минхо, всё же была работа и обязанности, но как сжалось истерзанное самим Ли сердце от слов друга... И чай остыл, и сериалы уже неинтересными стали, пока он пытался дать себе ответ на этот вопрос. Был ли он уверен в своей Музе? Писатели - странные люди. Они видят мир иначе, в своих красках, в усиленных троекратно чувствах. Пока вам чьи-то карие глаза кажутся совершенно непримечательными, просто карими, то писатель никогда не увидит их просто карими. Для него они всегда будут светло-ореховым чудом с коньячным отливом. А другие окажутся волшебством цвета айс-американо с тертым шоколадом. Пока вам покажется, что человек просто покрылся мурашками при контакте с кем-то, то писатель поймет, как тонкая стеклянная выдержка человека задрожала при соприкосновении, как резко бросило его в жар и горячо стало под ребрами. У писателей ничего не бывает просто. И любят они не просто. Представьте, что сложнее разлюбить: просто карие глаза или глаза, светло-орехового цвета с коньячным отливом? Писатели любят абсурдно, крышесносяще, губя в первую очередь самих себя, утопая в своих чувствах. Был ли уверен Ли Минхо в своей Музе? Он её любил.       - Ах, хен, но ты же понимаешь, что ты еще найдешь любовь всей своей жизни? - не унимался Хенджин. Но это он не понимал Минхо, а не наоборот. Но был прав в одном, - Любить можно и тайно, безответно. И что, дает тебе это уверенность в этом человеке? Любовь - не гарант уверенности. Но уверенность - гарант любви. Иногда Хван говорит вещи, заставляющие задуматься, и предлагает действительно хорошие идеи, а иногда мелет чепуху и уговаривает совершить какую-нибудь глупость, по мнению Минхо. Конечно, банально выйти на улицу и прогуляться, зайти посидеть в кофейню и позавтракать там - не совсем глупость, но если за ней не скрывается желание Хенджина наконец вывести Ли из его "состояния небытия". Сам-то он уже давно потерял надежду на то, что это однажды случится. Только, когда вернется его Муза. И всё равно Хвану трудно противостоять. Поэтому ли Минхо сейчас ищет более-менее чистую одежду и термобелье? Или он всё-таки еще на что-то надеется, закутываясь теплее и прощаясь с котами? Ненадолго, обещает он. Сеул всегда казался ему огромным городом. Особенно, когда ему предстояло пройти четыре квартала до какой-то кофейни, которую так отчаянно его убеждал посетить редактор. Видите ли, атмосфера там "такая, что ты напишешь целую главу в один присест!" - нахваливал он. Лино оставалось надеяться, что атмосфера там по крайней мере лучше, чем на улице. Пока мерзкое солнце все еще не отпускало возможности исполнить свою миссию по ослеплению писателя, машины слишком громко гудели, а люди были чересчур шумными, он прятал лицо в широкий повязанный на голову и шею шарф и смотрел в пол, чтобы не шлепнуться в лужу. Несмотря на сухую погоду сегодня, пару дней назад точно был дождь. Минхо не видел его сам, но слышал звук тихих часто постукивающих по оконному отливу капель. Сам Хенджин частенько там работал, по его словам. Даже не раз отчитывал главы Лино за своим столиком. По его словам, людям с ноутбукам, этаким работягам, полагается бесплатный напиток к заказу. Ах, вот, что именно побудило Минхо туда отправиться - обычное желание выгоды. Кушать же хочется. Наконец вывеска с надписью "Cacao lights" и стеклянная дверь прямо перед носом Лино. Как и обещал Хван, дорога не заняла больше двадцати минут, но теперь это уже казалось больше минусом, чем плюсом. Как давно он не общался с другими людьми, кроме редактора? Иногда в видео-звонках появлялся Феликс, но весь их разговор состоял из короткого приветствия. Технологии позволили Минхо заказывать еду путем нажатия пары кнопок, так что даже звонить и разговаривать ни с кем не надо... Боже, это обычная кофейня, бариста даже смотреть на него не будет - уткнется в свою кассу и будет пробивать то, что попросишь, успокаивал себя он. Выдохнул, открыл дверь, зашел. В нос тут же ударил приятный сладкий аромат какао, свежей выпечки и какой-то неуловимый запах цитруса. С приближением к витрине этот запах усиливался, а потом Минхо и вовсе встретился с его обладателем.       - Здравствуйте, меня зовут Хан Джисон, вы уже выбрали, что хотите заказать? - широко улыбнулся бариста. Его огромные сияющие шоколадные глаза и привлекательная улыбка в форме сердца заставили Минхо внутренне содрогнуться. Почему ему кажется, что парень заметил его состояние? Неужели Минхо и правда выглядит так плохо...       - Я...э-э...да, наверное, - неуверенно шепнул Ли, не в силах оторвать взгляд от поднятых бровей и пухлых щек парня. Он был странно похож на кого-то.       - Послаще или...? - темные брови взлетели вверх и тут же скрылись под перламутрово-золотистыми волосами, прижатыми кепкой с логотипом кофейни.       - Самое сладкое, что у вас есть. - чтобы подсластить эту ебучую горькую жизнь, не добавил он.       - Могу предложить вам смесь вишневого сиропа и сакуры. Я сам без ума от этого! - хихикнул он, заглядывая в тоскливые уставшие глаза. Конечно, он заметил, что у этого покупателя на душе кошки скребут. Сразу же, как только завидел его неуверенные движения у входа, скромное поджатие губ и глубокую дрожащую за темными зрачками печаль. Такую солёную-солёную, густую и тянущуюся, как пластилин.       - Да, то, что надо. - губы растянулись в слабой улыбке, и этого уже было достаточно для баристы-солнышка. Посетитель до боли похож на кота своими острыми сверкающими тоской в желтом свете ламп глазами и точеными уголками губ.       - Какой именно напиток? - уточнил Джисон. Он по-странному светился изнутри, будто карамельной кожа была не потому, что парень был смуглым, а потому, как теплый свет сочился из него.       - Капучино был бы в самый раз, - кивнул Минхо и с силой заставил себя перевести взор на витрину с питательностью, - И еще боул с семгой, пожалуйста.       - Да, конечно.       - Тогда кофе будет бесплатным? Я с ноутбуком! - вдруг вспомнил он слова друга и даже приободрился в ожидании халявы. Парень напротив несколько раз моргнул. Тихое фортепиано, исполняющее джаз из колонок, медленно заполнило тишину между ними, а потом Хан заливисто засмеялся. Минхо понял, что его надули. Как ребенка. Молодец, Хван! - Такой акции...нет? - скорее утвердительно, чем вопросительно протянул он. Сквозь землю захотелось провалиться. Чертов Хенджин подставил его, зная, что он выходит из дома впервые за несколько месяцев?! А Хан успел пожалеть о своей реакции, когда увидел опустившиеся уголки губ напротив. Нужно было что-то ответить, не ставить его в такое неловкое положение...черт, да он бы сам оплатил этот кофе, только бы обладатель такой прекрасной кошачьей улыбки еще раз ему её подарил. Лино поджал губы и, краснея от ушей, оплатил заказ. Отошел на несколько шагов от кассы, осматриваясь. Рядом несколько столиков, один из которых он спешно занял, нелепо стягивая шарф и стряхивая с плеч пальто. Отсюда открывался вид на всё убранство кофейни и миловидного баристу, было видать все столики, за которыми сидели другие посетители, а наблюдать за людьми Минхо ой как любил. Подслушивать чьи-то разговоры, впопыхах пытаясь записать даже иногда. Раньше это помогало ему придумать что-то новенькое. Писатели - странные люди. Они могут придумать идею для своей новой истории, слушая диалог незнакомцев в общественном транспорте, а могут месяцами лежать на кровати не в силах написать и страницы. Бариста старательно готовил кофе, налил даже чуть больше сиропа, чем было прописано в инструкциях, но это было необходимо, он чувствовал.       - Надеюсь, вам понравится! - вновь широко улыбнулся парень, передавая напиток Минхо. Не сказать, что посетителей было много. Обед Ли просидел дома на кухне, разговаривая с Хенджином, так что сейчас в кофейне было от силы несколько человек, включая его самого. Итак, боул был хорош, но кофе...сладкий перекатывающийся на языке вкус вишни перекликался с тонкими нежными очертаниями сакуры, но всё это ещё было горячим и молочным. Божественно...       - Оу, спасибо... - смущенно ответил Хан, непременно услышав его. А щёки Минхо покрылись ярким румянцем, ведь он даже не понял, как сказал это вслух. И какая-то странная невидимая сила заставила Лино сидеть даже после того, как боул был съеден, а божественный кофе, который он растягивал так долго, как только мог, выпит до конца. Атмосфера кофейни "Cacao lights" была схожа с его домашней: кофейные и карамельные оттенки, абрикосовые гирлянды на древесных стенах, песочного цвета обивки диванов, приятный джаз и...странный бариста. Странность его, в основном, заключалась в непонятной витающей в воздухе теплой ауре. Хотя, может Минхо уже окончательно сошел с ума, и это батарея рядом с ним его греет, а не улыбка едва знакомого баристы. Но почему-то так отчаянно хотелось вглядываться в его лицо, определить, кого же он ему напоминает. Спустя два часа тупого разглядывания и редких попыток перевести глаза на кого-то еще, чтобы не выглядеть настолько уж подозрительно, Минхо наконец понял, как сильно Джисон - ведь так его зовут? - похож на белку. Такую щекастую и "светлошерстную" белку, постоянно чем-то занимающую себя. В перерывах между обслуживанием посетителей Хан отвлекался на что-то за прилавком. Присаживался и склонял голову так, что Лино мог видеть только макушку кофейного цвета кепки. Только с четвертого раза писатель смог разглядеть, что парень там, оказывается записывает что-то в блокнот. Теперь ему до чертиков стало интересно, что именно там пишет Хан. И, когда кое-какой поток посетителей прекратился, Минхо позволил себе удовлетворить свой интерес.       - Песню. - ничуть не смутившись прямого вопроса, ответил бариста. Песню?! Обслуживая посетителей, обжигаясь о кофе, он параллельно пишет песню в блокнотик? Настало время Минхо тупо моргать. Джисон снова посмеялся, только теперь тихо и коротко, словно колокольчики несколько раз прозвенели.       - Но как Вы не сбиваетесь с ритма, рифмы, настроя, смысла... - залепетал Ли, наконец оттаявший от своего ступора.       - Но я же чувствую свою песню? - так, будто это самая очевидная вещь на свете, повел бровями Хан. Чувствует песню? Чувствует чувства, которые в неё вкладывает? Чувствует её смысл? Чувствует её ритм? Что именно он, черт возьми, чувствует?       - До скольки Вы работаете? - решительно произнес Лино. Он должен выяснить, что имел в виду Джсион.       - До восьми. До восьми вечера Минхо сидел за своим столиком, обдумывая слова баристы. Что значит это его "чувствую свою песню"? Чувствовал ли Минхо свой роман? За то время, пока он ждал окончания смены Джисона, он успел перечитать свои жиденькие наброски и единственную написанную пять месяцев назад главу романа. Перечитать, попробовав прочувствовать их. Получилось, откровенно говоря, хреново. Точнее, не получилось ничего и совсем. Что он должен чувствовать? Сейчас он точно чувствует растерянность и непонятное, поселившееся под рёбрами липкое и неприятное ощущение. Холодное и медленно булькающее, пузырящееся внутри. Его герой в первой же главе теряет работу. Работу, которая была смыслом его жизни. Что чувствует его герой? А что бы почувствовал Минхо, потеряй он то, что является сутью его существования? Впервые за вечер он вспомнил о своей Музе. Подушечки пальцев начало колоть, а запястья мелко задрожали. Лино громко и протяжно выдохнул. Рядом каким-то чудом оказалась большущая стеклянная кружка с зелёным чаем. Кажется, где-то далеко за пеленой переполняющих его чувств пронеслось "за счет заведения". Он отпил горячего успокаивающего напитка, выдохнул ещё раз и прикоснулся пальцами к клавиатуре ноутбука. Приятная теплая гладкая поверхность медленно прогнулась под слабым дрожащим напором один раз. Лино втянул в легкие больше воздуха, просверливая взглядом экран с открытым незаконченным текстом. И, не опуская глаз на клавиатуру, быстро напечатал слово. Как оторвал пластырь. Это было его первое напечатанное в романе за последние пять месяцев слово. "Потеря". Вот, что чувствовал его герой, и он сам. Рядом с первым словом на экране появилось второе. Третье. До восьми вечера, в файле "новый роман", названия которому он еще не придумал, была написана еще одна новая страница. В восемь вечера Джисон с удивлением наблюдал, с каким упоением печальный посетитель клацает по клавиатуре, и как горят его глаза, устремленные в экран. Писатели - странные люди. Они могут месяцами не прикасаться к своей работе, не имея и малейшей идеи, как её продолжить, а могут за один вечер придумать сюжетный ход, дающий развитие всему роману.