Голод божеств

Все еще находясь в прострации Джисон ковырял пальцем холодный песок, смешанный с тоннами пыли и еще какой-то непонятной грязи. Чувство отвращения к самому себе и всему миру в частности подкатывало к горлу, пережимая его, не давая свободно дышать. Только он мог оказаться здесь. Только он способен на это. Только видимо он здесь главный везунчик. Умудриться так попасться, и не попытаться убежать и скрыться мог только первоклассный идиот. Хан как раз таковым и являлся, ни капельки не стесняясь, продолжая биться головой об стену в наивных попытках проломить себе череп, лишь бы избежать того, что его ждет на рассвете. По сравнению с его приговором разбить голову звучит очень даже привлекательно. Из маленького окошечка, закрытого железными прутьями, если все таки найдется тот безумец, что вздумает сбежать и сможет пролезть в эту щелчку, бил тусклый свет высокой Луны. Но Джисону оставалось лишь смотреть в него, ожидая первых лучей встающего солнца. Все тело немело от всепоглощающего холода, расходящего по всему, не слишком просторному помещению. Находится тут было до тряски некомфортно и стремно, но в случае Джисона это еще считалось роскошью. Он знал, что бывают камеры и по ужаснее. Хорошо, что хоть свои последнии часы жизни он проведет не в душной комнатке, набитой волосатыми и вонючими мужиками. Не смотря на незавидное положение капелька самоуважения у Хана все же осталась, как и брезгливость, что почему-то не мешало ему продолжать копаться руками в песке смешанным с пылью и говном крыс, выводя различные каракули и рисунки. Делать было откровенно нечего и он уже все равно смирился со своей участью, хоть и при любой мимолетно проскакивающей мысли об его скорой и не очень крутой кончине кровь стыла в жилах, а сердцебиение ускорялось. Из него буквально заживо вырвут сердце, разложив на огромной куске гранита, заставляя печься на знойной жаре, а после сожгут его тело. И он даже не знает, почему. Просто так сошлись звёзды. Его взяли, скрутили и увезли куда-то, сказав, что принесут в жертву ангелам. Кроме самого Хана в тесном помещении был еще один человек. Он сидел в позе лотоса, положив изящные запястья на свои лодыжки, будто массируя их. Он не горбился, держа осанку максимально прямо, но все равно выглядел как брошенный и промокший под осенним дождем котенок. Светлые, почти что белые, волосы, доходящие чуть-ли не до плеч, плавно развивались от любого лёгкого дуновения зыбкого ветерка. Он был невероятно красив, сразу цепляя на себе случайные взгляды, не давая опомниться и оторвать их от таинственного незнакомца. Джисон лишь просто закатывал глаза, смотря на идеальность парня перед собой. Но было кое-что особенное в сидящем перед ним. А точнее массивные, задевающие бетонные стены камеры, белые, словно снег в ледяной зиме, крылья. - Ты должен понять. - вдруг тихо, на грани с шепотом произнес ангел, внимательно смотря на Хана - Это все не просто так. Огромная возможность, которую хотели бы заполучить многие. Я помню были даже драки, а тебе все это досталось так легко. Слащаво улыбаясь, ангел пытался использовать свой ровный и успокаивающий голос, чтобы заговорить Джисона, отвлекая от дурных мыслей. Как жаль, что этот трюк на Хане не работает от слова совсем. - Ах, "огромная возможность" говоришь? - вскрикнул он, поднимая брови - Не знал, что все теперь поголовно мазохисты. - Ну почему же ты так решил? - А, то есть по твоему, каждый захочет чтобы его заживо расчленили? - вскипел Хан, грозно зыркая глазами на спокойного и все еще лыбящегося ангела - Хёнджин, не неси чушь. И без тебя тошно. Хван нахмурился и, цыкнув, отвернулся в другую от Джисона сторону, не желая больше смотреть на этого несносного мальчишку. Ведь только от одного его вида во рту скапливалась вязкая слюна, а глаза загорались совсем не так, как нужно. Совсем чуть-чуть и он будет сыт. Да, Хёнджин реально нёс какую-то чушь. То, что предстоит пережить Хану - ужас, который даже не снился ему в самых страшный кошмарах. - И все же, прими это хотя бы с достоинством. - прошипел Хван, словно змея, и Джисону даже на мгновение показалось, что его зрачки слегка сузились. - Да, легко тебе говорить! Прими с достоинством, ага, размечтался. Буду сидеть и скорбеть о своей судьбе до самого рассвета, а потом буду кричать на всех и обвинять в самых ужасных грехах! Хёнджин скривился в отчаянии, отворачиваясь окончательно. - Ты просто не понимаешь. - Да, а ты прям сильно в теме! - взвыл Хан - Умер своей смертью, в рай попал, крыльями обзавелся и теперь, типо самый умный, учишь меня, как ангелам правильно жертвоваться. А, может, я вообще атеист?! - цыкнул Джисон, прищуривая глаза - И мне твой ангел нахрен не сдался, а? Что на это скажешь, святило?! - Будешь так говорить, дьявол заберет! - ошарашенный его речью воскликнул Хван, резко подскакивая на ноги - Не будет твоей душе спасенья! Выбрось из головы такие мысли, окаянный! - Нет, не выброшу! Если я сбегу, то в сатанизм подамся! - крикнул наконец Джисон, понимая, что все равно ничего из этого не выйдет - Может хоть демон поможет какой! Хёнджин до скрежета сжал зубы, удивленно приподнимая брови, но после сводя их у переносици. Ну уж нет. Демонам он его не отдаст. Это его спасение. Его последний шанс. Резко взмахнув крыльями, проходящими сквозь стены, он оттолкнулся ими, взмывая вверх, проходя через потолок. Теперь Хан остался один. Совсем один в этой ужасной клетке, зарытой в землю, без возможности выбраться и хоть с кем-то поговорить перед смертью. Хотя, лучше уж совсем не с кем не говорить, чем вот так, когда тебя заставляют поверить, что все будет хорошо и это ради блага. Ничего хорошо не будет, ничего не ради блага. Луна медленно опускалась все ниже и ниже, отражаясь бликами в глазах, наполненных слезами. Отчаяние накатило взамен недавнему гневу, сбивая дыхание. В скромной попытке хотя бы последний раз запечатлеть образ такого прекрасного времени суток, как ночь, Джисон прижался к стене, встав на носочки, чтобы достать до того маленького окошечка с решетками, смотря на светлеющее небо. Хотя до рассвета еще много, чувство, что все происходит слишком быстро не оставляло его. Это последняя ночь в его жизни. Последний раз, когда он видит такую прекрасную Луну. Возможно, он слишком драматизирует, но по-другому просто невозможно. Но, как говорится, перед смертью не надышишься. Поэтому остается только пытаться заглатывать пыль и мелкую грязь, в попытке найти свежий воздух, которого здесь нет. Они же сделают все так, что он будет еще какое-то время жить. Жить, пока его тело будут сжигать на плите, разведя огонь под ней. Хотя, это же будет довольно таки быстро, чем, например, если его засунут в железную деву. А в медном быку будет даже жарче. Может, он успеет задохнуться от дыма, прежде чем плита нагреется. По крайней мере на это стоит надеяться. Или потеряет сознание от болевого шока после вскрытия и умрет во сне. Всяко лучше, чем находиться в сознании и чувствовать всю эту боль от начала до конца. Из мыслей но вырвали приближающиеся шаги. Но они шли не из коридора темницы, а, как будто, с наружи. Человек шел один, пробираясь через поле, заросшее высокой мягкой травой. Ах, Джисон бы все отдал, лишь бы так же пройтись по ней, собирая в руки капли утренней расы. Он все еще смотрел в окошко, пытаясь заметить силуэт человека, что мог свободно гулять по земле, пока он буквально закопан в неё. А шаги, тем временем, становились все громче, словно приближались к нему, но Хан не обращал на это никакого внимания. Какая ему разница? Ну, может это какой-то патрульный или около того. Но, пока звучат эти шаги, Джисон может представлять, что это его ноги их оставляют, что это он шагает по полю, ломая колоски трав и сминая их на рыхлой земле. Очнулся он, когда массивный сапог остановился прямо перед его лицом, заставляя испуганно отпрыгнуть от отверстия, негромко вскрикнув. Сапог двинулся, отходя чуток назад, а после, внезапно Хан не смог его разглядеть, ведь весь осмотр перегородила половина чьего-то лица и черные, словно залитые самой бездной, глаза. У них не было зрачков и радужек, но Джисон будто чувствовал, что смотрят именно на него. Поглощают одним лишь взглядом, заставляя в ужасе сжаться и примкнуть ближе к стене. - Вот сука, а. - свист прошёлся по всему помещению, отдаваясь небольшим эхом и врезаясь в барабанные перепонки молнией. Красивый, бархатный голос остался в голове, звеня там, словно колокол, не прекращая и не давая собрать мысли в кучку. Глаза все еще продолжали смотреть на него, но что-то в них начало меняться. Они стали медленно становиться такими, более... человечными что-ли. Зрачок начал медленно уменьшаться, а после вокруг него появилась и радужка, похожая своим цветом на семечки подсолнуха, освещаемые предзакатным Солнцем. Эти глаза будто затягивали в себя, не давая отвести взгляд. Джисону становилось страшно. По спине пробежала дрожь, когда по стене пришелся сильный удар, а кирпичи посыпались вниз, словно песок. Незнакомец исчез из окошка и вместо того, чтобы смотреть на Хана, теперь долбил чем-то стену, пытаясь ее разрушить. Первый удар. Посыпался известняк и пыль. Второй удар. В кирпичах появились трещины не малых размеров. Третий удар. Все посыпалось, заполоняя помещение пылью, заставляя слезиться глаза. Четвертый удар. В стене виднелась больших размеров дыра. Через неё выходила вся пыль и заходил свежий ночной воздух, давая наконец вздохнуть полной грудью. Джисон ошарашенно уставился на то место, где еще недавно была крепкая стена и маленькое окошечко, а теперь был выход на свободу. Он не верил, он уже смерился, а тут у него появляется шанс. Руки дрожат и не слушаются, так же, как и ноги. Он отчаянно пытается подняться с пола, но ничего не выходит, словно он находиться во сне. Он не может отпустить такой шанс, нет, нет, нет, нет, нет! Только не это! Голова буквально взрывается. Это его единственный шанс, единственный способ избежать мучительной смерти, так почему же тело не слушается, словно его кто-то держит? Даже на запястьях и ногах чувствуются, будто фантомные, совсем не весомые, но крепкие следы чьих-то ладоней, сжимающие его, не позволяя двигаться. Но все резко прекращается, когда из легкого дыма к нему снаружи вытягивается изящная ладонь, и слегка машет ему, подзывая к себе. И Джисон понимает, что больше не может медлить, чувствуя как руки, будто испугавшись, отпускают его, даруя долгожданную свободу.