Может быть иначе?

Раннее утро. Молодые девушки, выстроившись в ряд, стояли в гримерной, выслушивая очередные претензии модельера. Каждая была в своих мыслях, особенно Сурикова, что будто выпала из мира сего после злополучной ночи и расставания с больной любовью - Пчёлкиным. Пчёлкин. Его образ не выходил из головы, будто нарочито. Опустив глаза в пол, Маша пыталась сконцентрироваться на словах женщины, но всё также проигрывала. — Сурикова, — вдруг воскликнула модельер, — тебе бы я, хотела задать отдельный вопрос, даже несколько, но есть ли в этом смысл? — Что вы имеете ввиду?, — включив дурочку, ответила девушка. — Поговорим позже, поверь, много чего, — строго отчеканила та, — на сегодня все свободны, наше прекрасное начальство выдало вам пару выходных после поездки. После слов женщины, молодые девушки громко воскликнули, моментально схватив свои сумочки и направившись в сторону двери. Только Сурикова, словно столб, стояла на месте, даже не пошевелившись. — Сурикова, — вдруг крикнула женщина. — м?, — промычала та, будто не в силах сказать хоть слово. — Что с тобой?, — смягчившись в голосе, сказала модельер, подойдя к вкопанной девушке, — Что это было вообще, скажи мне? — Я не могла там оставаться, Марина Николаевна. — Объясни, в чем дело? Что у тебя там произошло? — Ничего хорошего, поверьте. Женщина увидела в глазах Суриковой едва накатившие слёзы, что вот вот скатятся по щеке. Сжав губы, та положила свою ладонь на плечо девушки, будто по-матерински. — Расскажи мне, девочка моя, что с тобой. — Марина Николаевна.., — едва успев вымолвить, Маша упала в объятия женщины, громко заплакав, — мне так тяжело, я не хочу..не хочу больше ничего. — Ну тише, тише, — горькие слёзы молодой девушки будто кричали об их причине. Любовь. Порой она играет злую шутку. — я..я.., — заикаясь, Маша пыталась сказать хоть слово, но ей давалось это с большим трудом. — тише, маленькая, всё хорошо будет, пойди домой, отдохни, ты устала, оно и понятно, столько работы, не выдохнуть вам - девчонкам молодым. — нет…, — внезапно воскликнула Сурикова, — домой не могу. Мне очень плохо, я не могу.., — путаясь в словам, девушка пыталась связно говорить, но все тщетно.

Иногда, любовь способна окрылить, подарить жизнь, а иногда убить, не пощадив.

***

Спустя несколько недель… В маленьком приёмном кабинете районной поликлиники лампа над столом жгуче белым светом выхватывала из полумрака бумажные пакеты с таблетками и тусклые рекламные плакаты с 1995 годом выпуска. — добрый день, — поздоровалась девушка с сидящим врачом в кабинете. — добрый, присаживаетесь. И карточку вашу можно, пожалуйста. — ах, да, конечно, — Сурикова моментально встрепенулась и достала из сумки небольшую карточку с историями болезней.  — жалобы имеются? — задержка менструации уже месяц, переживаю, что могут быть какие-то проблемы. Возможно ли это из-за частых перелетов?  — возможно, на изменение цикла могут повлиять различные факторы, включая и это, — произнес доктор, внимательно читая карточку, — проходите в кабинет для осмотра, раздеваетесь по пояс, я скоро подойду. Сурикова едва заметно кивнула, и оставив свою сумку на стуле, прошла в другой кабинет. Повсюду пахло спиртом, лежали различные инструменты, а в середине стояло кресло для осмотра. Не спеша раздевшись, Сурикова замешкалась, совершенно не понимая, как подойти к этому креслу. — поднимайтесь по ступеням, садитесь, а после раздвигайте ноги, — заговорил врач за спиной, надевая перчатки, — вот сюда ноги. Сев в кресло так, как указал врач, Сурикова едва занервничала, но на счастье девушки осмотр длился недолго. Сняв перчатки, врач попросил девушку пройти обратно к столу. Маша сидела на краю кожаного стула, в её руках была сумка с потрёпанными уголками. Доктор вошёл в комнату в простом халате, положил на стол результаты и на мгновение закрыл глаза, будто собираясь с нужными словами. — Вы беременна, — сказал он ровно, без излишней драмы, но и без того, что могло бы смягчить удар. Маша почувствовала, как стук сердца внезапно стал слышен в ушах. В голове всплыла ночь в машине у Вити — та самая, которую она пыталась спрятать в глубине памяти: запах дорогого портвейна, излюбленных сигарет и его тела. Встреча с прошлым изменила всё. — Сколько недель?, — спросила девушка, не отводя взгляда от бумаги. Маша попыталась сосчитать: последний раз она была с Пчёлкиным перед внезапным отъездом в Париж. Пока она была в России, Ротшильд писал ей о встрече на следующей неделе, о свадебном платье в ателье, о тех людях, которых он хочет позвать на церемонию. Писал, пока она изменяла чувствам, которые, как оказалось, сама себе придумала. Он часто писал по-английски, смешивая французские фразы, присылал факсы с шаблонами меню. Он казался ей тогда необъятно надёжным и чуждым одновременно. — Ориентировочно шесть, — сказал врач наконец. — Но это приблизительно. Для точности — анализ крови на ХГЧ. В ушах у Маши зазвенело. Слова «шесть недель» как будто укладывались в строки большого, страшного письма: ты поехала в Россию, ты встретила Витю, ты изменила. — Это невозможно, — прошептала она скорее себе, чем доктору. — Я ведь выхожу замуж. Врач не ответил расплывчато. В его профессиональной улыбке не было ни осуждения, ни одобрения. — Это ваша жизнь. Мы можем помочь информацией и поддержкой. Решение — ваше. Важно, чтобы вы не делали поспешных шагов. На негнущихся ногах, Маша вышла из кабинета. Слова врача словно эхом проносились в её голове. Беременна.. Она подошла к телефонной будке. Руки Маши дрожали. Она хотела позвонить Вите. Хотела сказать: «Ты стал отцом». Но одно только предположение уже было похоже на канареечную клетку в её груди, куда нельзя было заглянуть. Вместо этого она положила монету в аппарат и набрала номер клиники, где могли бы провести более точные анализы. Решение откладывалось. Она знала, что впереди будут разговоры, возможно, слёзы, возможно, обвинения. Она знала, что в их квартире с Ротшильдом кто-то уже покупает обручальные кольца и ожидает прибытия невесты. Знала и то, что, несмотря на все планы, её жизнь теперь пошла по иной линии — линии, нарисованной случайностью и давлением прошлого. И пока она стояла под лампой телефонной будки, слушая, как вдалеке разворачивается шум города, Маша поняла главное: впереди будет выбор, а выбор всегда болит. Не может быть…

***

Квартира на Сен-Жермен была выверена до сантиметра: стеклянные бокалы в шкафу, стопка журналов с пометками о ближайших приёмах, аккуратная коробочка с запонками на тумбочке. Ротшильд, сдержанный по манерам и холодный по привычке — сидел в кресле у окна и держал в руках открытку с парижским пейзажем. За ним виднелся он — город, который для Маши всегда выглядел как тщательно срежиссированная сцена. Она вошла тихо, словно ожидая, что можно будет развернуть привычную декорацию и продолжить спектакль. Но в карманах пальто у неё лежала медицинская бумажка, а в глазах — та странная усталость, что приходит после того, как мир перестаёт быть предсказуем. — Что это значит?, — спросил мужчина спокойно, но в голосе его уже слышался лед. Он знал, как расплачиваться за сюрпризы: мелкими едкими словами, тонкой насмешкой. Маша промолчала. Она знала, что слова — это его оружие, и не хотела давать ему лишних поводов. — Ты выглядишь так, будто у тебя нет другого выбора, — продолжал он, и фразы начинали складываться в обвинения. — Ты уехала по работе, вернулась на несколько дней раньше с... чем-то. Объясняйся. Или ты думаешь, что за тебя буду решать кто-то другой? Он говорил спокойно и верховно, как человек, который привык контролировать сюжет собственной жизни. Ему не нравилось, что сценарий вдруг изменился. — Это правда, — сказала Маша тихо и ровно, будто читая из заранее подготовленного текста, — я беременна. В квартире повисла пауза, более резкая, чем любой крик. Потом последовало то, что она ожидала: слова, режущие, как стекла. Ротшильд усмехнулся, знал, что не от него, ведь не было у них ничего. Маша всегда сторонилась близости с ним, оправдываясь поверьями: только после свадьбы. Он понимал, что невеста скрывает правду, но не знал, какую. Слова её ударили сильно, словно нож. Он называл её "безответственной", "непорядочной", перечислял все те вещи, которыми можно было сделать её вину весомее. Он говорил, что семья, род, репутация — всё это рушится из-за чьей-то безрассудной ночи. Его голос был спрятан за улыбкой, но смысл был понятен: он никому не даст выкинуть своё имя в публичные новости, он не потерпит неудобной истории. Маша слушала, но не вступала в пререкания. Она давно привыкла к его умению обострять моменты до болезненности. На вопросы о том, с кем и где это произошло, она не стала вдаваться. Её ответ был другим. — Я уезжаю, — сказала она наконец. — Я уезжаю сегодня первым рейсом. Он рассмеялся — коротко, пренебрежительно. — Ты уходишь? И думаешь, что убегаешь от последствий? Поспешность — дурной признак. Значит, ты ничего не чувствовала к тому, кто рядом. Значит, всё это — пустая фантазия. — может ты и прав. Слова повисли в комнате, словно дым, который невозможно отдуть. Маша подошла к чемодану, стоявшему в прихожей, и начала собирать вещи. На полу разложились: пара платьев, свитера, любимая кожаная сумка, письма от близких, которые она никогда не бросала. Её движения были спокойны и ровны — как будто в этой сборке чемодана был смысл окончательного решения, а не паническое бегство. Ротшильд всё продолжал: обвинения, отголоски оскорблений, тонкие уколы, которые должны были заставить её покраснеть. Он говорил о стыде, о потерянных возможностях, о людях, которые будут шептаться. Но она уже слышала это раньше и научилась не реагировать. Игнорирование оказалось оружием не хуже его слов. — Ты даже не пытаешься объяснить, — сказал он в конце, когда чемодан был почти застёгнут. — Мне нечего объяснять тебе, — ответила она спокойно. Он постоял ещё минуту, почти дотронулся до её руки, но не сделал этого. Рука его осталась в воздухе, как жест, который не был совершён. Наконец он махнул рукой, словно отрываясь от лишнего спектакля. — Тогда уходи, — сказал он сухо. — Только не думай потом вернуться. И знай, что для меня это — позор. Ты сделала выбор, предав меня…шлюха. Маша посмотрела на него в последний раз. В её взгляде не было мщения, не было слёз. Было простое, железное знание — она должна была сделать этот шаг ради другого человека, ради будущего, которое уже началось внутри неё, и которого нельзя было отдать на растерзание чужим амбициям.

***

Кабинет мадам Лоуренс был как маленький музей побед: стены утыканы обложками журналов, на полках — аккуратно сложенные альбомы с фотосессиями, на столе — толстая папка с логотипом дома моделей Парижа. Свет от высоких окон падал ровными полосами, подчеркивая жемчужно-серые волосы хозяйки и блеск лакированного стола. За этой мебелью сидела мадам Лоуренс — фигура строгая, безукоризненно одетая, с манерой женщины, которой каждое слово выверено заранее. Дверь в кабинет открылась и вошла Маша с чемоданом в руках. Она шла спокойно, но в каждом её шаге чувствовалась решимость. На ней было простое чёрное платье, волосы собраны в тугой узел — образ, который в её случае был продуман: знаменитая модель, привыкшая быть объектом взоров, теперь не просила, не просила — она пришла просить об одном действии, которое в мире моды звучало почти как предательство. По правой руке было заметно лёгкое прикосновение к талии — привычный жест, который теперь отодвинут на задний план. Мадам Лоуренс подняла глаза, её взгляд на секунду задержался на Маше — на её лице, на постукивающих пальцах. На многих обложках за спиной хозяйки кабинет выглядела сама Маша — идеал, реклама, лицо бренда. Сейчас это лицо стояло напротив и просило то, что казалось абсурдным. — Маша, — сказала мадам Лоуренс мягко, но в её голосе была нота удивления и осторожной надежды. — Ты пришла сама? Что случилось? Маша закрыла дверь за собой и подошла к столу. Она посмотрела на руки мадам Лоуренс, на пальцы с аккуратными кольцами — здесь был мир, который знал много цифр и ещё больше компромиссов. — Я прошу вас уволить меня, — сказала она тихо, ровно. — Я хочу расторгнуть контракт. В кабинете повисла пауза, как будто модная композиция замерла в моменте между вздохом и новым кадром. Мадам Лоуренс откинулась в кресле, сложила руки. — Уволить тебя — Маша, ты шутишь? — голос был мягкий, но в нём проскользила тень возмущения. — Ни один дом моделей в Париже не просто так отпускает лицо, которое приносит ему столько работы. Мы вложили в тебя — ты лицо кампаний, ты продаёшь показы, твоё имя — гарантия. Маша твердо смотрела в глаза. На её лице не было ни страха, ни сомнения — только спокойное намерение. — Я беременна, — произнесла она спокойно. — И я уезжаю домой, в Россию. Мне нужно уехать и начать новую жизнь. Я не хочу, чтобы моя беременность стала предметом обсуждения и шума. Я прошу вас расторгнуть контракт по моей просьбе. Мадам Лоуренс слегка сжала губы. Её пальцы постукивали по столу в размеренной манере: так она успокаивала себя перед потенциальной потерей. Она пригрезила перед глазами расчёты: деньги, расписания, рекламные кампании, показ следующей коллекции, где Маша должна была открыть дефиле. Всё это мелькало мгновенно, и за этим мелькали тысячи звонков и писем. — Беременность — это, безусловно, важное обстоятельство, — начала мадам Лоуренс, стараясь звучать дипломатично. — Но мы можем предложить другое решение. Отпуск по соглашению, временное приостановление контрактных обязательств. Мы можем организовать твоё сокращённое участие в показах, закрытые съёмки, мы защитим твою приватность. Ты не должна жертвовать карьерой ради одного периода в жизни. Маша покачала головой. Её голос был спокойным, почти без эмоций, но в словах чувствовалось, что решение уже принято. — Я не хочу компромиссов. Я не хочу «закрытых» съёмок и условных обещаний. Я возвращаюсь домой, потому что там мой человек, и потому что я хочу, чтобы ребёнок рос рядом с семьёй — в том месте, где я родилась. Я уважаю этот дом, я благодарна вам, мадам Лоуренс, но моя жизнь теперь — не сцена для моды. Я прошу вас подписать расторжение. Мадам Лоуренс наклонилась вперёд, на её лице вспыхнул интерес профессиональный и человеческий одновременно. — Ты понимаешь финансовые последствия? — спросила она. — Контракт подразумевает компенсацию в случае досрочного расторжения. И кто будет платить наши обязательства перед клиентами? Ты понимаешь, что индустрия не прощает так просто. И это не про тебя лично — это про рынок. Маша улыбнулась грустно. — Понимаю. Я готова обсудить условия. Я не прошу, чтобы вы сделали мне одолжение бесплатно. Я прошу разрешения уйти с достоинством. Я хочу, чтобы это было чисто, без шепота и грубых заголовков. Я уважаю ваш дом и не хочу подрывать его работу. Мадам Лоуренс сжала подбородок, вспомнив, как сама в молодости ездила по миру, как знаменитость и карьера были смыслом её жизни. Но теперь перед ней стояла девушка, чья жизнь менялась не по модельным условиям. — Ты предлагаешь добровольное расставание с контрактом, — проговорила Мадам, медленно взвешивая. — И ты готова оформить компенсацию, если потребуется. Но почему прямо сейчас? Почему не оставить всё и вернуться через год? Мы можем обеспечить тебе удобства, конфиденциальность, медицинскую поддержку. Твоя карьера может переждать. — Потому что мне важно быть рядом с теми, кто меня любит не за кадр, а за человека, которого я не хочу терять, — ответила Маша. — Мне нужно, чтобы ребёнок рос там, где нет камер и где меня не будут измерять в сантиметрах талии. Я не прошу отсрочки — я прошу свободу. В кабинете вздохнули оба. За стеклом виднелся Париж: люди спешили, листва на каштанах дрожала в ветру, где-то гасили вывески. В такой городской суете и в пике модного мира решение Маши казалось маленьким островком личной правды. Мадам Лоуренс опустила взгляд на фотографию Маши, зацепившуюся в рамке — ту самую, что украшала одну из обложек. Она помнила, как Сурикова впервые пришла в дом, молодая, слегка стеснительная, уже с манерой профессионала. Теперь та профессиональная внешность согнулась в лице девушки с внутренним светом другого порядка. — Хорошо, — сказала мадам Лоуренс наконец. — Я могу понять одиночество и силу выбора. Мы оформим расторжение по согласованию. Но при одном условии — ты оставляешь за нами право на использование старых материалов. Никаких скандалов, никаких откровений. Просто формальный уход по личным обстоятельствам. Девушка кивнула. Это условие было приемлемо: она не желала драм и чёрного пиара. — Я соглашусь, — сказала она. — Но прошу вас лишь о личном — если кто-то из журналистов будет пытаться выжать из этого сенсацию, дайте знать. Мадам Лоуренс на секунду задумалась. Потом медленно вытащила из шкафа документы — контракт, стандартные бумаги расторжения. Она заглянула в лицо Маши и в голосе её впервые за разговор слышалась искренняя мягкость. — Ты уходишь ради любви, — произнесла мадам Лоуренс тихо. — Я пожелаю тебе счастья, Мария. И если когда-нибудь ты захочешь вернуться… — тут женщина не договорила, но взгляд сказал всё: двери останутся открыты. Маша улыбнулась. В её глазах блеснуло облегчение и капля грусти — ведь уход означал оставить мир, который дал ей многое. Она протянула руку. Мадам Лоуренс пожала её руку чуть крепче, чем требуется по этикету, и подписала бумаги. Когда документы были оформлены, мадам Лоуренс встала и пошла к шкатулке на полке. Она достала маленькую брошь — тонкую, в форме маленькой звезды. Это был символ успешной карьеры, маленькая реликвия из тех, что дарят уважаемым лицам. Она подошла и положила её в ладонь Маши. — На память, — сказала директор. — Пусть будет знак, что ты ушла не проигравшей, а человеком, выбравшим своё. Маша прижала брошь к сердцу. За окном Париж продолжал жить своей быстрой модной жизнью, а внутри кабинета звучала другая мелодия — мелодия прощания и нового начала. Они обменялись последними словами: деловыми и тёплыми, как прощальный покров. Когда Маша выходила в коридор, её шаги казались легче, чем когда она пришла. В её сумке был билет, в её сердце — решение. И за дверью, где мир моды остался в зеркалах и вспышках, она шла к такси, которое довезёт её до аэропорта и дальше — к дому, к тому, кто ждал её в России.