Тлеющий уголёк

      По тусклому сиянию белоснежного фарфора извивались увенчанные розами золотые стебли. Девочка в длинном белом платье, подвязанном синей бархатной лентой, подошла ближе, и стук каблучков её нарядных туфель гулко отозвался от мраморного пола. Она была совершенно одна в этом зале, гордо и бесстыдно уставленном предметами роскоши — серебряными подсвечниками выше её роста, скульптурными группами, изображавшими, по-видимому, сцены из древнегреческих мифов, огромными напольными вазами. С одной из них явно было что-то не так. Приглядевшись, девочка поняла, что её смутило: у вычурных плетущихся роз, сияющих золотом на стенках драгоценного сосуда, не было шипов.       Хорошо бы и настоящим розам не иметь колючек. Тогда они стали бы ещё прекраснее. И куда безобиднее. Красивое не должно причинять боль.       Гулкая тишина музейного зала, нарушаемая лишь отдалёнными всплесками хохота и звоном бокалов, вдруг взорвалась дикими аккордами, ударила басом. Девочка зажмурилась.       Внезапно зазвучавшей музыке свойственно мгновенно проникать в неподготовленное к вторжению сознание, заставлять немедленно последовать за собой куда-то в другую реальность. Эти звуки расщепляют мысли, уничтожают сомнения, рождают новые ощущения... Но когда тебе всего восемь лет от роду, музыка действует совсем не так. В ней ещё нет той магии, она ещё не способна послужить тебе проводником, скорее напротив: она может нарушить сложный ритм детских мыслей. Просто потому, что ребёнку не нужно внезапное погружение, он и так готов в любой миг сорваться в один из своих мысленных миров. Проводники в этом возрасте излишни, радость естественна, а счастье — как вдох и выдох. И каждое мгновение является чудом.       — Шумно, не правда ли?       Грохот, которые взрослые называют музыкой, не заглушил слов, вдруг прозвучавших прямо за её спиной. Вздрогнув от неожиданности, девочка обернулась.       Позади неё, небрежно заложив руки в карманы брюк, стоял мальчишка. На вид он был немногим старше её самой, но ростом значительно выше. Нельзя было не отметить того, что незнакомец изысканно красив. Его светлые волосы, уложенные на прямой пробор, будто сияли в свете тусклых ламп. Слегка капризный изгиб тонких губ подчёркивал аристократически прямую линию носа. А глаза... Девочка склонила голову набок, пытаясь определить их цвет.       Что это? Ненастное небо? Мокрый асфальт? Нет, графит. Таким карандашом папа наносил точные штрихи, обозначая тени на своих эскизах. Глубокий серый.       Она продолжала, точно зачарованная, вглядываться в его лицо, пока мальчишка так же бесцеремонно разглядывал её. Наконец он фыркнул:       — Эй, ты что застыла? Мы не в музее, а я не экспонат.       В его чуть надменной улыбке было что-то отталкивающее, но в то же время что-то неимоверно притягательное. Он приглашает её к беседе или наоборот, хочет надсмеяться, задеть?..       Мальчик галантно протянул ей вынутую из кармана руку.       — Моё имя Голдман, Том Голдман. Это приём моих родителей. В честь какого-то художника... нет... — он взмахнул изящными длинными пальцами, словно отгоняя муху, — кажется, строителя. Что-то такое.       — Архитектора, — поправила она строго. — Мой отец — архитектор, и это приём в честь открытия его бюро, — в голосе девочки звучала гордость.       — О, архитектор, точно! Я же помнил — что-то, связанное с домами... Я тебя поздравляю. И кстати... — Том наклонился чуть ближе, прислоняя ребро ладони к уголку рта, — твой отец открывает бюро на деньги моего отца. Здорово, не правда ли?       На это девочка лишь фыркнула и, развернувшись на каблуках, пошла в сторону зимнего сада.       «Моё имя Голдман, Том Голдман» — отбивалось в голове с каждым шагом. Она кипела от злости, хотя и себе самой затруднилась бы объяснить, что именно вызвало в ней это чувство. Голос в голове насмешливо повторял его имя, из раза в раз. Нахмурившись, она мотнула головой, словно пытаясь вытряхнуть его оттуда, и, склонившись над кустом белоснежных роз, с наслаждением вдохнула их аромат.       — А я не люблю цветы. Потому что их любят все, кому не лень, — раздался за спиной уже знакомый голос. — Это слишком просто. Мне нужно что-то такое... ну, необычное. Понимаешь?       Закрыв глаза и вдыхая любимый аромат, девочка мысленно сосчитала до десяти.       — Не обязательно любить что-то необычное. Всё равно каждый сам по себе уникален, даже если испытывает похожие чувства. — Она выпрямилась и, развернувшись, почти столкнулась с ним нос к носу. — Меня зовут Эмбер Эллингтон. И я люблю цветы, особенно белые розы. Это символ чистой любви, — зачем-то добавила она и, обогнув Тома, поспешила раствориться в соседнем зале.       Том скривился, глядя ей вслед. Убедившись, что Эмбер ушла окончательно и не сможет его увидеть, он наклонился к цветам. Ноздри наполнились сладким ароматом. Тут же разозлившись на себя за ведомость и этакую сентиментальность, он схватил первый попавшийся нежный бутон и, смяв его в кулаке, рванул так, что на пол пролился дождь из белых лепестков. Куст заметно поредел. Стараясь не замечать невесть почему испортившегося настроения, Том вскинул подбородок и степенно прошествовал обратно к гостям.

***

      Девушка взбежала на крыльцо родительского дома, спешно приглаживая непослушные волосы. Окроплённые дождём, они уже начали завиваться и топорщиться во все стороны. Собрав их в тугой хвост, она скрутила его в жгут и сунула за шиворот огромной чёрной толстовки. Накинув капюшон, затянула шнурки на потрëпанных кедах, сделала глубокий вдох, выдохнула и, протянув руку, нажала на ручку двери.       — Эмбер, мы ждём тебя уже несколько часов! Нам с отцом нужно с тобой поговорить!       Мама выглядела раздражённой и взволнованной. Эмбер ухватилась за завязки капюшона и, ещё сильнее затянув их, закрыла глаза. Она понимала, что рано или поздно серьёзный разговор с родителями состоится, и они обязательно захотят узнать, почему она приняла такое решение. Но что именно им ответить, она ещё не придумала. Потому что правда, которую она прятала глубоко внутри себя, не нравилась даже ей самой. Впрочем, решение Эмбер менять не собиралась.       — Привет, — попытка искренне улыбнуться провалилась, улыбка вышла такой же нервной, как и её движения.       Она села за стол, аккуратно положив перед собой ладони, словно показывая, что готова к любому разговору.       — Эмбер, — начал отец строго, — почему мы узнаём от посторонних людей, что ты не поступила в Кингстон, и твой выбор — это Ройал Холлоуэй? Когда ты собиралась нам это сообщить? Ведь уже через неделю ты приступаешь к учёбе, и всё, о чём мы с тобой говорили, всё, к чему мы стремились, всё, что делали — рухнуло. Это всё не имело никакого значения, верно? Все эти годы мы думали, что твой осознанный выбор — архитектура. Я не понимаю, откуда в сфере твоих интересов вдруг появились дипломатия и мировой порядок?       Мать осторожно коснулась его плеча, словно прося слова. Отец тут же прервал свою речь и поджал губы.       — Доченька, послушай, мы никогда тебе ничего не запрещали, и у тебя всегда было право выбора. Но мы и подумать не могли, что ты так внезапно поменяешь все планы! Конечно, мы рады, что Ройал Холлоуэй тоже находится в Лондоне, и всего в получасе езды, но мы никак не ожидали, что ты захочешь жить в кампусе. У тебя же есть дом!       — Мама, ну хватит! Я не говорила, потому что знала, что вы будете против. Вот, — Эмбер всплеснула руками на попытку матери продолжить упрёки, — вы даже не даёте мне всё объяснить! Я не скрывала, но я... Просто хотела сообщить, когда всё получится, когда я поступлю. Но папа постоянно говорил про моё будущее в архитектуре, про открытие нового бюро в Шотландии, и я испугалась. Не знаю, почему я не сказала вам раньше. Я была не права, простите меня. Я вас очень люблю, но я хочу изучать политику и международные отношения. И я хочу пожить одна, самостоятельно. Завтракать как и когда хочу, оставлять вещи там, где хочу. И что в этом такого? Я выросла! Разве вы не видите?       — Хватит! — выкрикнул отец. Вскочив со стула, он хлопнул ладонями по столу. — Всё, что ты говоришь — это полная чушь! Я знаю, в какой момент ты стала нас обманывать, и знаю, когда мы начали тебя терять. Всё произошло, когда ты связалась с этим Томом. Лучше бы я никогда не открывал это бюро, лучше бы никогда не обращался к мистеру Голдману за помощью! Лучше бы всего этого, — он развёл руками, — не было! А с нами осталась бы наша девочка, которая никогда не врёт, которая идёт к своей цели, несмотря ни на что. А теперь ты будешь изучать политику там, где учится он, и только по этой причине! Да ещё и жить собралась в кампусе! И о какой самостоятельной жизни ты мечтаешь, там же будет уйма народа! И с кем именно ты собираешься жить? Может быть, ты снова нас обманываешь? Может быть, ты собралась жить с ним? Чего мы ещё не знаем, Эмбер? Между прочим, Том старше тебя на три года! Через год он закончит обучение, и что — ты снова побежишь за ним? Куда он, туда и ты? Ты думаешь, его отец сподобится предложить тебе место? И кем ты будешь, референтом? Или бросишь учёбу и пойдёшь за ним куда-то ещё?!       — Если ты всё знаешь, зачем спрашиваешь? И да, папа, мне нравится дипломатия. Мне самой. Всегда нравилась. Я бы хотела стать чиновником, почему бы нет? Архитектура нравилась вам с мамой, не мне. Просто мне хотелось быть похожей на вас, быть такой же, как вы. А потом я поняла, что куда больше хочу быть собой. И да, я буду рядом с ним, нравится вам это или нет, — Эмбер встала, отодвинув стул, но не удержала его. Стул с грохотом рухнул на пол. Мама вздрогнула.       Эмбер подняла стул и, бегло взглянув на маму, закрыла глаза. В гостиной повисла напряжённая тишина. Не открывая глаз, Эмбер спокойно произнесла:       — Я вас люблю, несмотря ни на что! И мне известно ваше мнение, известно всё, что вы мне скажете, но я буду учиться там, где я решила, и буду рядом с ним. Потому что ничего уже не могу изменить. C того самого момента, когда впервые увидела его. — Распахнув глаза, она развернулась и бегом метнулась на второй этаж, в свою комнату.       Туда, где все эти годы она хранила свою тайну — тайну маленькой девочки, так рано испытавшей то странное чувство, что укололо ей сердце. И вот, спустя десять лет это чувство никуда не исчезло, оно выросло и рвалось наружу. Эмбер пыталась скрыть его, спрятать как можно глубже, но удерживать его становилось всё сложнее с каждым днём.       Упав на кровать, она раскинула руки. Потолок качнулся навстречу усталым глазам, расплылся, становясь из белого серым. Сон пришёл незамедлительно, и Эмбер с готовностью провалилась в него, надеясь на встречу с тем, кто явился главной причиной семейного скандала. В её снах он никогда не был самим собой, скорее каким-то тусклым видением, вслед за которым она бежала до тех пор, пока не теряла его из виду, снова и снова выкрикивая его имя: «Том, Том, Том!..».       Грохот за окном вырвал её из сна. Эмбер не понимала, что происходит. Подскочив на кровати, она протёрла глаза.       «Кажется, я уснула, который теперь час?»       Сердцебиение участилось. В окно её спальни на втором этаже требовательно постучали.       Подбежав к окну, Эмбер распахнула тяжёлые портьеры. Том восседал на внешнем подоконнике, держась одной рукой за водосточную трубу. Тонкие губы, расплывшиеся в улыбке, расширенные зрачки, взъерошенные пшеничного цвета волосы.       При виде его Эмбер показалось, что сердце сейчас и вовсе выпрыгнет из груди.       Она хорошо знала это его состояние, как знала и всё, что он сейчас ей скажет. Вдохнув полной грудью, Эмбер подняла оконную раму.       — Твою мать, Эмбер! Ещё пару минут, и я стал бы лепёшкой. Представляешь меня лепёшкой? И чья это была бы вина?       — Не стал бы, там внизу кусты. И, может быть, упади ты в них, вытряхнул бы наконец всю дурь из своей головы.       — Не бурчи, лучше впусти меня и дай мне чего-нибудь выпить, меня трясёт, — незваный гость предпринял попытку пролезть в окно, но нога его соскользнула, и Эмбер пришлось схватить его за плечи, удерживая.       Не рассчитав силы, она изо всех сил потянула его на себя, тут же почувствовав, как теряет равновесие. Следующим, что она ощутила, была боль в груди.       Они упали.       Эмбер тяжело дышала, неподвижное тело Тома было неожиданно тяжёлым. Казалось, что сейчас пол под ними треснет, и они упадут прямо в гостиную, на обеденный стол. Она живо представила лица отца и матери, но вместо испуга её посетил приступ неконтролируемого смеха. Эта картина уж точно повергла бы их в шок, заставила бы окончательно разочароваться в дочери. Вот он, её драгоценный, бесконечно желанный и любимый Том.       Тяжёлый. Накачанный какой-то гадостью. Источающий отчётливый запах женских духов...       Эмбер предприняла попытку высвободиться. Она впивалась пальцами в его плечи, тянула вверх за пиджак.       — Голдман, ну же, давай, помоги мне!       Но всё было безуспешно. Том совершенно обмяк и не подавал признаков жизни. Эмбер устало закрыла глаза. Её собственное сердце стучало так яростно, что мешало услышать его сердцебиение. И вот, пропуская его тепло через себя, она наконец уловила глухие удары. Уткнувшись носом в его шею, Эмбер вдохнула аромат его кожи. Он напоминал ей запах моря, смешанный с ледяной мятой. Но сегодня преобладали запахи никотина, давно выпитого алкоголя и сладких женских духов. Эмбер казалось, что и она сама уже пропиталась этой малоприятной смесью.       Распахнув глаза, она ещё несколько раз толкнула его. Обхватив ноги Тома своими, она попыталась перевернуть его на бок. Четвёртая попытка увенчалась успехом, и Эмбер наконец подмяла его под себя.       Том ударился спиной об пол, и его лицо искривилось.       Наконец-то, хоть какие-то признаки жизни.       Эмбер поднялась, упёрла ладони в пол, нависая над ним, удерживая вес собственного тела. Она рассматривала его бледное лицо с еле заметными морщинками в уголках смеженных век. Он изменился. Выбранная им жизнь имела бешеную скорость, не знала границ, и выглядел он старше своих лет. А ведь оба они ещё так юны...       Эмбер уронила голову и коснулась своим лбом его, выдохнув ему в лицо. Поднявшись, она отряхнулась и, уперев руки в бока, выпятила губы, пытаясь сдуть прилипшую ко лбу прядь.       Она помнила каждый день проведённый с ним, каждую минуту. Тогда казалось, что счастливее её не сыскать. Когда-то Том учил её кататься на скейтборде. Она постоянно падала, больно ушибаясь, но Том подбадривал её, наставлял, говорил, что главное — это сила воли, учил никогда не сдаваться. Никогда. И она не сдавалась, пробуя снова и снова. Со временем она уверенно овладела доской, но он к тому моменту уже потерял интерес к этому виду спорта.       Эмбер развернулась к окну, чтобы закрыть его. Взявшись за ручку, она посмотрела в тёмное небо и задержала взгляд на единственной мерцающей точке.       — Завтра обязательно наступит новое утро, и всё будет лучше, чем сейчас. Обязательно, — тихо сказала она, прижимаясь лбом к прохладному стеклу.       Ночная прохлада приятно освежала разгорячённое лицо. Эмбер устало улыбнулась. Никогда не сдаваться. Никогда.