Призрачный театр имени Катрионы

Это была поистине самая дерьмовая неделя за три года. А ведь мы пережили и финансовый кризис компании, и нестабильную политическую обстановку, и повышение цен на электроэнергию. Катрина сидела за уличным столиком паба «The Old Queens Head». Это было единственное из мест её юности, которое она так и не смогла вычеркнуть из своей жизни. Она приходила сюда сначала за музыкой, затем за любимым тёмным пивом, потом за партнёром на одну ночь. Голова старой королевы видела восторг Кэти, радовалась за влюблённость Катрионы и, несмотря ни на что, ждала Катрину. Итоги прошедших лет: никотиновая зависимость, привязанность к старому пабу и нездоровая одержимость призраками прошлого. Parfait. Катрина фыркнула, чем привлекла внимание случайного прохожего. В стремлении отвязаться от подозрительного взгляда, она пустила черничный дым вокруг себя. Прохожий не стерпел попытки удушения и спешно удалился. Очень мило с его стороны. Только думать мешал. Кэт почти всю неделю не выходила из офиса, разглядывая и редактируя записи на доске. Так, к списку имён добавилось ещё одно, пожалуй, влияющее на неё сильнее прочих. Теперь Эрик находился аккурат между Дали и Никсоном. Оказалось, что произнесение имени вслух действительно уменьшает трепет перед его носителем. И в этом «Гарри Поттер» оказался прав, чтоб его. Катрина резко выдохнула дымное кольцо. Может, поэтому сэр Кристофер предпочитает, чтобы его величали по псевдониму? А нас с Никсоном специально приучил называть его по имени в знак особого доверия?.. Но мы и так это знали. Почему тогда это всплыло в памяти только сейчас? Ещё в эти дни Кэт приклеивала стикерами все свои пять имён по очереди к каждой из стрелок и радовалась, что её никто не видит. Когда самая короткая сессия в «Подземельях и драконах» была завершена, от стен её Замка остались лишь руины. Воспоминания, которые так старательно замуровывала, оказались в течении её же собственного рва с водой. Немного обрадовало, когда в пятницу Нианзу сказал, что это была разовая акция и она никак не повлияет на сюжет незавершённой сентябрьской игры. Ну, не считая усиления экзистенциального кризиса одного из игроков. И того, что сюжет стоит на месте уже месяц. Катрина знала, что для её друга игра была действительно важным мероприятием. Поначалу они с Самантой не понимали это гиковское увлечение банковского служащего, который окончил приличный вуз. Но потом, неожиданно для самих себя, втянулись в фэнтези стратегии. Поэтому теперь все освобождали минимум один день в месяц, чтобы прийти к их серьёзному Нианзу и победить очередное чудовище броском двадцатигранника. Лучше сражаться с монстрами на картонном поле, чем в своей голове. — Не думал, что Катрина любит бывать здесь. Ну вот обязательно было появляться здесь именно сегодня, grand frère? Я планировала начать с тобой разговаривать только на следующей неделе. И финальное, что Кэт с Катрин активно практиковали всю неделю, было демонстративное игнорирование брата. Кэт просто делала вид, что его не слышала, Катрин выходила из кабинета, если в него заходил Никсон. Так было нужно для более эффективной работы, но главное, так было нужно для того, чтобы упорядочить все мысли. Даже не хочу думать о разговорах коллег в курилке. Представляю их ежедневный дайджест сплетен. Катрина посмотрела на брата. Он стоял, рассматривая знакомые глазурованные изразцы на вывеске над входной дверью и потирая одной рукой плечо. Если я к чему-то и пришла в своих размышлениях, так это к тому, что замолчать свои чувства можно на годы. Труднее их высказать, особенно человеку, которого боишься потерять и в то же время которому боишься показаться самим собой. А потому… — Как тебе жилось в тюрьме? Никсон застыл в неверии. Катрина сдержала едкое замечание — он что, принимал её только за машину по производству сарказма? Она и без этого могла приводить в чувство. — Я жду продолжения фразы, ты либо должна сейчас выплеснуть на меня кофе, либо средневековый кубок, полный иронии. И это меня обвиняют в излишней драматичности? — Катрина никогда не повторяется. Стоило запомнить. Не понимаю, почему ты настроен так против меня. — Я против Катрины, а не против тебя. Так мы и вернулись к началу истории. — Зря ты отказываешься принимать её. Она же тебе даже нравилась. — Я не люблю маскарад. Если бы Катрина отображала всю тебя, я бы не имел ничего против. Но ты больше, чем пара платьев из реквизита, я же тебя не первый год знаю. Какое совпадение! Я тебя тоже. — Раньше ты таким не был, братец. Помнится, одно время ты подбирал себе девушек исключительно по типажу. Шаг влево, шаг вправо, и сердце очередной красавицы разбито нашим Доном Жуаном. Никсон развернулся к сестре и сложил руки на груди. — Знаешь, тщеславие — один из смертных грехов. — Чревоугодие — тоже грех, — не повелась на провокацию Катрина. — Вообще, большая часть человеческих удовольствий — сплошной грех и разврат. Теперь отказывать себе в них из-за этого? — Некоторые из удовольствий нынче стоят слишком дорого, особенно если вопрос не в деньгах, а во времени. Я не готов платить за своё тщеславие второй раз. Катрина улыбнулась от наблюдения, что вопросами попадает точно в цель. — А за пиво? — Вот за него — пожалуйста, — чуть расслабился Никсон. — Но сырные гренки к нему — на тебе. — Как скажешь. — Да здравствует Королева! — Король, — аккуратно уколола Катрина. — Чёрт, точно. Никсон открыл дверь и придержал её, по-джентльменски пропуская сестру.

***

«Старая добрая Англия»… Сколько раз викторианская богема так именовала Туманный Альбион в своих бесчисленных стихах и романах? А ведь могла просто пропустить стаканчик эля здесь, посреди эклектики стилей и времён. Никсон мог назвать это место своей альма-матер. Столько философских и теологических разговоров он не вёл нигде, кроме как за столиком у камина в углу. Каменный, с резными фигурами и мифологическими сценами, он рассказывал об истории больше, чем любой учебник. На потолке сохранился лепной орнамент XVII века, а барная стойка сверкала глазурью и оловом. Здесь для каждого человека, сословия и даже времени нашлось бы что-нибудь подходящее: для важных переговоров — полумрак и бокал эля, для современных студентов — диджейские сеты и караоке, для любителей живой музыки — сцена и фортепиано. Никсон заказал две пинты Гиннесса, пока Катрина выжидающе на него смотрела. — Значит, вы с Нианзу теперь друзья? Сама догадалась, или этот банковский хирург подсказал? — Ревнуешь? — Тебя к Нианзу или Нианзу к тебе? Aucune chance, allez en enfer! — Да, с обеих сторон звучит плохо. — Не переживай, его сердце занято. А даже если и не было бы, ты не в его вкусе. Спросить или не спросить про её Мефистофеля — вот в чём вопрос… — Думаю, что и он не в твоём. Ведь он не Эрик. Если бы в этом пабе были бы легализованы дуэли или просто убийства, Катрина устроила бы тихое и самое короткое в истории. По крайней мере, Никсон ощутил это её желание, как своё. — Я не буду тебя благодарить за то, что ты руками моего друга разблокировал все самые потаённые мои кошмары, — чётко и спокойно произнесла она, выпивая почти треть пива разом. — Ты не помнила?.. — искренне удивился Никсон. — Звучало при нашей первой встрече весьма убедительно. Теперь его будет мучить совесть ещё больше, incroyable putain. — Звучать убедительно, Никсон, это моя работа. И да, я всё помнила туманно и по большей части со слов Эрика. — Так вы были вместе?! Всё чудесатее и чудесатее. Не то чтобы я сомневался в Кэти. Я сомневался, что Эрик поддержит её влюблённость. Мне казалось, у них с Дали одна на двоих любовь — театр. И ничего больше. — При всём уважении, Никсон, но ты не заслужил подробностей. Тем более что на мой вопрос о тюрьме ты так и не ответил. А может, не надо?.. — У меня есть шанс отказаться? Катрина наклонилась поближе к Никсону и очаровательно поправила прядь волос. — Считай это приказом принцессы. Кто бы знал, что прозвище, которое я придумал для Кэти, сыграет сейчас против меня же. — Слушаюсь и повинуюсь, Золушка-перевёртыш. — Но раз я неправильная принцесса, то и приказы будут соответствующие. Никсон едва не подавился пивом. — В своём рассказе используй только музыкальный алфавит. «Если вы собираетесь лгать, вы попадёте в тюрьму за ложь, а не за преступление. Так что поверьте мне, никогда не лгите». Это добром не кончится, мистер президент, помяните моё слово. — Когда мы с тобой увидели полицейских на колесе обозрения, пожалуй, то было фортиссимо барабанов. Да, я пытался сгладить его в уме, проклинал всех на науатле, не хотел пугать тебя ещё больше. Эти барабаны сопровождали меня всё время суда, последних встреч с вами. Так ощущалась паника. Со временем барабаны сменились на нервные триоли шестнадцатых нот и фортепиано, но легче не стало. Никсон ощущал, что застарелые эмоции снова возвращались, как непрошенные бывшие одноклассники в его социальные сети. — Это когда тебя отвезли в тюрьму? — Там началось замедление до модерато. Я понимал, что застрял надолго. Грусть была вязкой и накатывала приступами. Бас виолончели, быть может, затем протяжный тромбон. Будто кто-то играл на одной ноте, а потом рука срывалась на эмоции. И я думал, что это самый страшный кошмар, который мог бы случиться. Но затем… Боже, прошло столько времени, а ничего ещё не зажило. Словно каждый раз на новый круг трассы с шипами. — Родители… — Реквием. Устрашающий минорный орган с хором голосов-воспоминаний. Я помнил, как выступал с мамой на сцене: то был эксперимент Дали, когда театр ещё находился в Париже. Однажды он решил, что если пятилетнего героя будет играть действительно пятилетний, погружение в историю будет лучше. У него ничего не вышло. Как не вышло у меня впоследствии спрятаться от чувства потери. — Эскапизм у нас вписан в генетический код, — грустно усмехнулась Катрина. — Мы впитали его с молочной смесью от Патрисии, когда она нас кормила и пела. — Мама. — Патрисия, — голос сестры похолодел. — Она была мне мамой меньше, чем Патрисией на театральной афише. Нет, Кэти, дело совсем не в этом. Я знаю, я сам таким был. — Ты не хочешь называть её мамой, потому что не хочешь проживать боль. — Как будто это так плохо. — Это просто временная мера — осознание всё равно тебя догонит. Уже догоняет, не так ли? Судя по всему, мне надо ждать очередной колкости. — Дай угадаю, в тюремной библиотеке попались книги по психоанализу. Да я просто чёртов Нострадамус. — Именно. После реквиема я сбежал в фугу знаний. Я ставил подкасты и музыку на фон, пока читал. Лишь бы не думать обо всём произошедшем. Знания поднимались арпеджио — одно за одним, и сливались в многоголосье. Оно шло долго… До тех пор, пока у меня оставалась надежда. — На что? — Что про меня помнят. Что ты, или Дали, или даже Эрик придёте ко мне и просто скажете: «Хэй, Никсон, как ты тут? Осталось не так долго, мы тебя ждём». Но никого из вас не было. Даже к педофилу приходили бывшие коллеги и рассказывали, как поживают его жертвы, чтобы он знал, что он их не сломал, несмотря на всё желание. А про меня все забыли.

***

Про тебя не забыли… Но Эрик всегда говорил, что посещать тебя нам было опасно. Я хотела, но он не пускал меня даже в Лондон. Катрина слушала внимательно, считывая не только слова, но и то, что скрывалось мимикой. Она видела, как Никсон нервно дёргал губой, как менял позу, как старался удержать осанку, не желая показывать дискомфорт сверх меры. — И затем наступила тишина. Я просто однажды проснулся и понял, что мне больше ничего не хочется. Всё бесполезно. Где-то за полтора года до выхода меня эмоционально накрыло, так что наш местный психотерапевт поначалу не знала, как быть со мной. Я словно устал сражаться в какой-то момент, устал держаться на плаву и искать позитивные моменты. Через какой же эмоциональный пиздец нас протащило. — Ты мне не говорил. — А ты и не спрашивала. — Мне жаль. И это была абсолютная правда. Пожалуй, самая правдивая правда из всех, что она говорила Никсону. — Жаль Катрине? — и без того напряжённое лицо брата ожесточилось. — Жаль мне. Думай что хочешь, — в той же манере ответила ему Катрина. — Но потом ты вышел. Никсон тяжело вздохнул и посмотрел на людей вокруг. У сцены собиралась кавер-группа, судя по их виду, имеющая в репертуаре только «The Rolling Stones». — А это, пожалуй, было самое странное ощущение. — Какое? — Знать, что жизнь продолжается без тебя. Без тебя ходят автобусы, люди вокруг влюбляются, заказывают доставки, записываются к врачам. Словно не было трагедии, не было реквиема, не было повесившегося соседа по камере. Добро пожаловать на моё безумное чаепитие. Я ощущала то же самое до встречи с Самантой и Нианзу. Но тебе об этом расскажу в другой раз. — Таков синдром главного героя: мы думаем, что если уйдём со сцены, всё развалится и все будут ждать, пока мы соизволим вернуться. Но я тебе уже сказала, Никсон, — мы больше не на сцене. Занавес давным-давно опущен, а мы никак не можем это принять. — Сложно просто взять и принять события, сопоставимые для нас по силе с ядерным взрывом. Стоит раздаться взрыву, как мы тревожными триолями идём к крещендо. А крещендо, в свою очередь, всё нарастает и в итоге становится на репризу, если его не погасить. В нашем случае погасить было некому. И вот ты уже эмоционально зависим от острых ощущений. — Выпьем же за это. Принесли сырные гренки. Катрина повторила заказ на две пинты пива. От переизбытка спиртного у Никсона взгляд стал более расфокусированным. Это значит, что свои эмоции он будет контролировать хуже. Это плохо. Плохо и тревожно. Катрина напряглась, но Никсон всего лишь начал тихо напевать на французском. Ymare, Zaz — Animaux Fragiles — Tu sais je suis pas malheureux Sentimental on peut le dire Un peu de buée dans les yeux A chacun de mes sourires. Святой Кетцалькоатль, что мне делать? В сентябре я бы не сомневаясь сбежала бы. А сейчас… — Et si cette vie n'était qu'un jeu Et si on se moquait de nous Pourquoi les gens sont si sérieux Si Dieu existe est-ce un fou? — Катрина продолжила знакомые слова. Нам никогда не требовалось караоке. Песни шли либо в чистом а капелла, либо под аккомпанемент другого, никакой фальши и лишней скромности. — Toi et moi, des animaux fragiles Et cette planète n'est qu'une île Elle même perdue dans les étoiles, — Никсон повысил громкость голоса. Французы любят Zaz. Любят «Озёра Коннемары». Не любят в большинстве своём Париж. Не так много у нас общего, кроме прошлого, языка и любви к свободе. — Mais on s'imagine une vie facile Et puis qu'on vivra vieux Regarde le soleil brille, on est tranquille Ma main dans tes cheveux, — Катрина добавила горчинку в эмоцию мелодии. Хотя в своей нелюбви к Zaz я всё же погорячилась. Любить её — любить свободу и ценить себя. С последним пунктом всё сложно, оттого и сомнения в музыке. — La nuit tout seul je me ballade Mais je n'veux pas t'abandonner Sache que si moi je suis malade Ce n'est que de t'aimer, — Никсон смотрел прямо на сестру. Песня про романтическую любовь, но кого это волнует. Разве только grand frère. — On me dit de bien me tenir Que c'est une question d'équilibre Pourquoi j'ai pas le souvenir Un jour d'avoir été libre, — Катрина спела один из последних куплетов, наиболее подходящих к её ситуации. Пора заканчивать это представление. — Toi et moi, des animaux fragiles Et cette planète n'est qu'une île Elle même perdue dans les étoiles. Припев был исполнен в унисон. Никсон, вдохновившись своей небольшой удачей, слегка наклонился к сестре и попытался взять её за руку. Запах начинающегося перегара окатил Катрину, словно кипятком. — Кэти, прости меня. За то, что меня не было рядом, когда я был тебе нужен. За то, что заставил тебя спрятаться за масками. За то… — Достаточно. Катрина отдёрнула руку, быстро взяла сумку и вышла из паба.

***

Я снова всё испортил?.. Неужели всё, что мне казалось, было лишь моей иллюзией? Никсон метнул взгляд в сторону, видя знакомые силуэты. Они не возникали с самой первой встречи, предпочитая, по всей видимости, оставаться за кулисами здравого смысла. Тень с длинными усами сложила руки на груди и с укором покачала головой. А если подумать, Николас? Никсон закатил глаза: ему только призрачных нотаций и не хватало сейчас. На сцене заиграл кавер на «Paint it black». От дилетантского пения исполнителя и отсутствия ритма у гитариста сворачивались уши. Как их вообще пустили на сцену? Я так играл лет в восемнадцать. Дальше Эрик сказал, что больше не намерен терпеть издевательство над классикой, и начал сам учить меня музыке. Никсон замер, поражённый собственной идеей. Использовать только музыкальный алфавит? Да пожалуйста, Золушка-перевёртыш. Он допил пиво, тщательно вытер руки и подошёл к старому, но всё ещё рабочему фортепиано. Договорившись с барменом и купив музыкантам незаслуженного ими сидра, Никсон открыл крышку инструмента и пробежался по клавишам. Звук выходил чистый, хоть и весьма приглушённый из-за акустики. Но даже так его апологию любви Кэти должна была услышать. Это был их третий язык, на котором они разговаривали, когда оба не могли сдержать шквал эмоций в ссоре. Именно поэтому сейчас музыка открывалась, как самое драгоценное, под конец. Gamazda — Still Loving you Никсон заиграл минорный лад, известный всему миру. Он понимал с самого начала, что путь быстрым не будет. У них с сестрой вообще никогда ничего не было просто — с самого момента, когда они увидели, что мама с отцом оставляют их, выбирая театр. Родители даже не представляли, какую крепкую связь тогда они формировали между маленькой Кэти и им, не имевшим никого другого. Time, it needs time To win back your love again I will be there, I will be there Love, only love Can bring back your love someday I will be there, I will be there Да, ему нужно время, чтобы вернуть любовь сестры. Терпеливо ждать и быть рядом, когда она отталкивает, защищаясь. Чёрно-белый рисунок запел под его пальцами. Гул паба стих, прислушиваясь. Fight, babe, I'll fight To win back your love again I will be there, I will be there Love, only love Can break down the wall someday I will be there, I will be there Он боролся и будет бороться, потому что знает, что нет ничего невозможного. То была его шахматная партия, вот только больше фигур, кроме его короля и её ферзя, не осталось. If we'd go again All the way from the start I would try to change The things that killed our love Your pride has built a wall so strong That I can't get through Is there really no chance To start once again? I'm loving you Да, если бы у него была машина времени, возможно, он бы не допустил подобного. Он был бы рядом в день трагедии. А может быть, её вообще не случилось бы. И Кэти разбивалась бы вдребезги, чтобы стать сильнее. Они были бы друг у друга эти пять лет. Им бы не пришлось проходить через испытания поодиночке… Может быть, тогда и отношения Эрика с Кэти не закончились бы, нанеся ей ещё больше ран. И Никсон не был бы вынужден разрушать стены замка Катрины руками её же друзей. Но история снисходительно улыбается, глядя на сослагательное наклонение. Try, baby, try To trust in my love again I will be there, I will be there Love, our love Just shouldn't be thrown away I will be there, I will be there Никсон ощущал, как в горле образуется комок, а очертания клавиш очень не вовремя расплываются. Он лишь надеялся, что Кэти услышит так, как отказывалась слышать всё это время. Порой Никсон знал, что пробивался сквозь её защиту, сквозь иронию и удерживаемую дистанцию. Но чем больше он пробивался, тем дальше его затем отталкивали. Такой вот чёртов третий закон Ньютона. If we'd go again All the way from the start I would try to change The things that killed our love Yes, I've hurt your pride and I know What you've been through You should give me a chance This can't be the end I'm still loving you Сейчас для него главное было — не смотреть в сторону двери, куда вышла Катрина. Он не знал, вернулась ли она или нет. Может, она вообще уехала и всё было бесполезно. Наверное, так и было. Вышел всего лишь монолог трагикомического героя, не имеющий под собой ничего общего с реальностью. Никсон резко вздрогнул, когда на его плечи опустились холодные руки и всё вокруг запахло черникой. Но обернуться не посмел, не веря, что это взаправду. Тогда Катрина сама наклонилась к нему и тихо-тихо произнесла: — Поехали домой.

***

Катрина сидела на скамейке в размышлениях, проматывая голоса из жизни, как старую кассету. Обеспокоенный голос Эрика сразу был отложен в сторону — разгадками прошлого она обязательно займётся, раз обещала. Но позже. К тому же развалины Замка ещё не остыли. И Катрионе нужно время, чтобы вновь заговорить. Голосу Саманты тоже пришлось уменьшить громкость: в данном случае Катрине пригодилась бы не безусловная поддержка, но ответы. А для этого нужен был Нианзу, фразы которого вертелись целый вечер в голове. «Ты не решаешь проблемы. Ты вычёркиваешь их из жизни». Хотя Катрина уже послала другу пару мысленных проклятий, он всё равно продолжал досаждать ей. «У твоего брата чувство вины затапливает инстинкт самосохранения». Вот в этом Нианзу был абсолютно прав, чем и раздражал. Что ещё больше приводило во фрустрацию, так это тот факт, что данную проблему нельзя было дальше просто игнорировать. Надо было что-то делать. «Наша с тобой история лишь выглядит трагедией. Она не о злодеях и героях, и даже не о чёртовых трикстерах. Она о простых людях, которые в разные моменты жизни проебались и теперь думают, как всё исправить». А теперь ещё один мистер «Н» начинает проникать в душу… Катрина выдохнула столб дыма и неожиданно ощутила горечь во рту. Твою мать. Только не говори, что ты заканчиваешься. Она вновь попробовала вдохнуть, но таймер затяжек замигал и выключился. В сердцах Катрина со всей силы кинула электронную сигарету в ближайшую мусорку. Заметь, Нианзу, я даже не выкинула ничего в Темзу. Ты у нас по-китайски гордость предков, а я буду гордостью гордости предков по-английски. Становилось холоднее. Катрина перевела взгляд на витражную вывеску «Queens head» у входа, которая в свете вечерних фонарей отливала золотом. — Королева сердец, что живёт на далёкой-далёкой планете, известной другим как голубая точка. У неё сад и множество зеркал в лабиринте, который путнику предстоит преодолеть, чтобы подобраться к ней. Но у него есть надежда, которая зелёным светом ведёт его по тропе любви. Ему предстоят испытания и прохождение языкового барьера, но музыка золотого диска их объединит, как делала всегда. Катрина качнула головой и поёжилась. Нет, всё же не вышло, Никсон. Я пока не готова, слишком много времени… В этот самый миг зазвучало фортепиано. Катрина застыла, вслушиваясь в каждое крещендо рок-баллады. Никсон не говорил словами, он всё доносил нотами, варьированием громкости, чередованием сильных и слабых долей. И делал это так, как умел. Виртуозно. Катрина бесшумно зашла в паб и встала за спиной брата так, чтобы он не увидел её раньше времени. А ещё, чтобы не считывать те искренние эмоции, которые он никогда не умел скрывать, когда дело касалось музыки. В том месте, где он уговаривал её попытаться, просто попытаться поверить заново в его любовь, она сдалась. Пошло всё к чёрту. Все эти условности. Правила, которые были выстроены за эти годы. В конце концов, они задумывались, чтобы спастись от одиночества и внешнего мира. А Никсон — это не внешний мир. Это мой брат. Катрина вызвала такси и подошла к фортепиано и исполнителю. Настала пора возвращаться домой.

***

В такси они ехали молча. Никсон боялся нарушить тишину и тем самым вызвать вновь защитную реакцию Катрины. Хотя спросить очень хотелось, куда они направлялись. Ведь у церкви она ему сказала, что в их квартире теперь новые жильцы. А это означало, что они направляются в Уокинг и такси будет стоить по цене крыла самолёта. Титанового крыла. Но, к его удивлению, машина подъехала вовсе не к месту, где случилась уэллсовская «Война миров». Они затормозили у Ангела — перед домом, знакомым до боли. Три комнаты, второй этаж, один вход. Не может быть… Поднявшись по каменным ступенькам, Катрина быстро повернула ключ в замке и потянула ручку на себя. Для того, кто здесь не живёт, слишком отточенные движения. Никсон зашёл внутрь их семейной квартиры и вдохнул почти забытый запах. Старые книги, канифоль, влажность — так пахло и пять лет назад. Он прошёл мимо книжного шкафа с пьесами, отмечая, что лишь четыре книги были не на своём месте. «Фауст», Библия, собрания сочинений Станиславского и стоящий теперь в отдалении Дидро. Пройдя мимо комнаты, бывшей когда-то его и Кэти, он заглянул в комнату родителей. На кровати лежало расправленное велюровое покрывало знакомого винного оттенка, которое так любила Патрисия. Висела и фотография оперы Гарнье с родителями перед ней, которую сделал Дали. На припылённом трюмо-трельяже стояли мамины духи и отцовский одеколон. Варианта ровно два: либо жильцы здесь имеют абсолютно такие же вкусы, как родители. Я бы дал этому вероятность… 0,1%. Чудеса всё же иногда случаются. Либо никто, кроме родителей, здесь и не жил. На это я бы ставил весь банк, если бы мы играли в покер. Никсон вернулся в гостиную, где по центру стоял рояль, накрытый чехлом. Катрина в это же время вышла из их комнаты, держа в руке пачку Мальборо. Они смерили друг на друга долгими задумчивыми взглядами, продолжая молчать. Катрина подошла к окну и приоткрыла форточку. Пепел она стряхивала в пепельницу, стоящую на том же самом месте, что и все эти годы. Никсон одним движением избавился от чёрной микрофибровой ткани. Интересно, он сильно расстроился за это время? Как его хозяева, или всё же инструменты нынче правдивее людей? Suite №7 in G Minor: №6 Passacaglia Глубокий и чистый звук послышался в квартире, замершей во времени. Казалось, механизм на старинных часах, которые висели рядом с окном, пришёл в движение сам, лишь услышав первые такты. Катрина курила, смотря на ночные огни города, и слушала. Слушала, слушала. Пока после очередного аккорда давно знакомой мелодии не села слева от Никсона, к басовым нотам. Музыка зазвучала в четыре руки, а вместе с ней впервые заговорили между собой Никсон и Кэти. То был невозможный диалог, но такой необходимый им двоим. Акцентами в пьесе они расставляли точки стаккато в своём споре, признавая победы и поражения, продолжая быть самими собой, несмотря ни на что. По завершении Катрина неуверенно положила голову брату на плечо. А он, в свою очередь, несмело её приобнял левой рукой. В абсолютной тишине раздались два голоса: — Я скучала, Никсон. — Я тоже, Кэти. Я тоже…