Призрачный театр имени Катрионы

Никсон понимал, что на него сейчас весь Лондон смотрел как на идиота, но чувствовал себя очень счастливым. А лицо Нианзу, когда он зашёл к нему в офис, облитый кофе и с безумным горящим взглядом, надо было видеть. Впрочем, тот быстро взял себя в руки: — Добрый день, сэр, я могу вам чем-то помочь? Как ты с этой невозмутимостью ещё не работник года? — Ты ведь Нианзу, верно? Никсон видел, как внутри собеседника происходила борьба в стиле инь и ян. Полагаю, на одной чаше весов желание послать меня в китайский ад. Вроде Диюй называется? А на другой чаше — искренний интерес психиатра к шизофренику. Начинаю понимать, почему с ним общается Катрина. — Сдаётся мне, я об этом пожалею, но да. Я бы сказал, что мне приятно познакомиться, но мы уже встречались. А потому ты не обременён лишним этапом вежливости. При случае сыграю с тобой в шахматы. Или покер. — Значит, ты посоветовал Катрине взять меня на работу? Нианзу тяжело вздохнул и посмотрел на часы. — Ты ехал в таком виде прямо с Уокинга, только чтобы это спросить? Напомни мне внести тебя в чёрный список при следующем визите. — Это настолько очевидно? — Сегодня среда, рабочий день ещё не завершён для большинства нормальных людей. Катрин, как обычно, в состоянии войны, а ты уже традиционно за этот месяц раскачал её эмоционально. Поздравляю. — Катрин? — Пятница ещё не наступила, к моему облегчению, поэтому пока Катрин. — Предпочитаешь эту ипостась? — Предпочитаю ту, что придёт и завершит игру. И принесёт мне улун Да хун пао, который проспорила в прошлый раз. — Игру? — А, ты же не знаешь. Мы послезавтра втроём играем в «Подземелья и драконов». Я бы тебя даже пригласил для воссоединения семьи, но, судя по меланжу твоей рубашки, Катрин вряд ли будет рада тебя видеть. И где Катрин не будет рада, там тебя уничтожит Саманта. А мне потом клининг вызывать вне очереди. — Подожди-подожди. Аrrête. Та, что придёт и завершит игру. Ты это о чём? — Я магистр, веду повествование. — Нианзу в нетерпении постучал по клавиатуре. — Катрина в облике Триединой Гекаты в прошлый раз остановилась на сюжетообразующем месте. Потому что она проводила каждую секунду, переписываясь с очередной жертвой на сайте знакомств, чем изрядно раздражала нас с Самантой. Стоп… Глаза Нианзу расширились от осознания. Он отъехал на кресле в сторону от компьютера и посмотрел на Никсона убийственным взглядом. — Это был ты. Девятнадцатого сентября мы играли, двадцатого сентября вы встретились. Сукин ты сын, ты запорол мне игру. Не смей улыбаться! Я всё ещё могу управлять твоими шансами на финансовую стабильность. Манипулируешь слабостями одних во благо других? Мы можем даже подружиться. Никсон подошёл вплотную к рабочему столу, сокращая дистанцию. — У меня есть идея, которая понравится тебе, не понравится Катрин, но которую может оценить Саманта. Нианзу подался вперёд. — Удиви меня. Никсон поставил перед Нианзу фигурку колибри из кабинета Катрин. — Заинтересован ли ты в том, чтобы собрать всю коллекцию масок Катрины Кэмбл? Нианзу некоторое время молчал, размышляя. — Чего ты хочешь? Никсон задержал дыхание. Прости, Кэти, но ты засиделась за каменными стенами. — Верни её на сцену. Тогда игра будет окончена. — Прошу прощения? — У тебя наверняка есть план, сценарий какой-нибудь, по которому ты ведёшь игроков? — Ты понимаешь, что игра на то и игра, чтобы быть случайной? — Порой игру нужно уметь играть, превращая её в пьесу, Нианзу. Так всегда говорил нам режиссёр театра. Я прошу тебя. Верни Кэти туда, откуда всё началось. Нианзу закатил глаза. — Если мои действия сделают лишь хуже, я лично займусь твоим делом. И обещаю, Николас, тебе это совсем не понравится.

***

Пусть каждый день вашей совместной жизни будет хуже, чем следующий. Катрина закурила, размышляя о минувшей ночи. Там, где, казалось бы, должна быть хоть тень возбуждения, осталось лишь раздражающее чувство неправильности. Простыни пахли чужим парфюмом — сладковатым, с намёком на пачули, — и, по идее, именно сейчас в голове должна прокручиваться сцена из ночи, обрывки диалога, касаний, спешки. Имя девушки… то ли Луна, то ли Лили… Катрина даже не корила себя за то, что не помнила. Как не корила и за то, что эта девушка покидает бал-маскарад сразу после завтрака — с уходом гостей она давно смирилась. Её озадачивало другое: в этот раз секс ничем не помог Катрине. Он не выполнил свою цель, не помог забыться, растворившись в физиологии. Катрина встала и, сдерживая зевок, включила кофемашину. Монотонный гул мотора и терпкий запах свежемолотых зёрен постепенно возвращали привычный ритм в мелодию. И в этом маленьком элементе рутины размышления продолжились. Впервые за долгое время Катрина поняла: она не чувствовала ни-че-го. Ни утончённого удовлетворения после близости, ни привычного сожаления, ни лёгкой отстранённости. Просто тишина. Как в глухой студии перед выходом в прямой эфир. И внутри этой тишины — звонкая догадка, словно кто-то вырвал из неё нечто важное. Вернее, Катрина знала наверняка, кто стал причиной сбоя механизма. — Никсон… — едва слышно выдохнула она. — Ты всё испортил. Сначала казалось абсурдом — винить во всём брата, которого здесь даже не было. Нам больше не по десять лет, в конце концов, чтобы я на него дулась за последний чупа-чупс. Но чем дольше Катрина стояла у окна с чашкой кофе, тем яснее складывалась мозаика. Он знал её устройство. Слишком хорошо, потому что долгое время они были единственными близкими друг у друга. Не в этом плане, святой Кетцалькоатль. Он знал, как она заполняет пустоту. Она же сама ему сказала, пока они общались в сети. И если он, в своём новом маниакальном стремлении «починить» её, нашёл способ перекрыть то, что заставляло сердце стучать быстрее, — потребность в любви, привязанности, даже когда его не просили. Это объясняло многое. — Но тебе знать об этом совсем необязательно, grand frère. Дали как-то назвал Никсона Гефестом, когда тот растянул ногу на репетиции и начал хромать. Когда же Кэти подбежала спросить, кто из греческих богинь она, режиссёр смерил её долгим взглядом и назвал Гекатой. Как знал, что она будет три лика чередовать. А может быть, он и знал… Вообще, Катрину в последнее время всё чаще посещали мысли, что сэр Кристофер им чего-то недоговаривал. И дело было даже не в том, что они тогда сбежали. Но для того чтобы узнать, ей надо было восстановить с ним общение, а это было очень и очень непросто. Хотя бы начиная с того, что она не помнила, как именно произошла катастрофа. Всё осталось лишь в чужом пересказе. В спальне послышалось движение. Катрина не обернулась. Она допила кофе и, словно в театре, сняла с вешалки халат. Сегодня она побудет Катрин с самого утра — точной, резкой и очень, очень занятой. Девушку, чьё имя начиналось на «Л», она попросит уйти, не дожидаясь даже завтрака. И не потому, что получала удовольствие, разбивая сердца. А потому, что иначе не успеет в одно очень важное для неё место. Надо купить тот неприлично дорогой чай.

***

— Надеюсь, ты не с пустыми руками. — Ты такой меркантильный, мой дорогой Нианзу. Как с тобой только девушки знакомятся. — Саманта, свет моей души, тебе ли говорить про меркантильность? Да и девушки меня в данный момент не интересуют. — Да-да, я помню о твоей неразделённой любви. — Вот она как раз разделённая. Между нами тысячи километров и восемь часов разницы во времени. — Вы так мило воркуете, даже не хочется прерывать. — Катрина? Или Катрин? Мне придётся обороняться от неуместного флирта или ядовитого сарказма? — Mon chouchou, для тебя я могу быть той, кем ты лишь пожелаешь. Даже по цене самого дорогого чая в мире. Нианзу нервно хохотнул. — Ты только что назвала его кочаном капусты? — Французский не поддаётся логике, Сэм. Как и сама Франция, он создан для любви и революций, а не для удобства иностранцев. — Просто на будущее. Я предпочитаю, чтобы ты продолжала называть меня mon tresor или хотя бы ma biche. — Comme tu veux, mon amour. Comme tu veux. Заварив улун, Нианзу зажёг ароматические палочки с ароматом плесени и цветочного флёра и расстелил игровое поле. Откуда он вообще их достал? — По местам! Итак, леди без джентльменов, мы начинаем. Напоминаю вам, что, так как я магистр, место и время действия выбираю я. Вы имеете право лишь смириться с неизбежным и менять свои собственные действия, а не мой сценарий. Даже если Саманта предложит мне крупную сумму за молчание, я всё равно продолжу так, как задумал. Нианзу откинулся на спинку скрипучего стула, его пальцы задумчиво перебирали кубики, лежавшие на лакированном столе из красного дерева. — Действие происходит в древнем полуразрушенном театре, который когда-то был центром культурной жизни города. Театр теперь населён призраками актёров, магическими иллюзиями и секретами прошлого. Катрина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она не знала, готова ли вернуться на место трагедии, даже если не физически. Саманта выругалась, понимая, к чему идёт сюжет. Это что ещё за китайская психотерапия? Нианзу глубоко вдохнул и посмотрел на подруг. Он бросил двадцатигранник — кубик закрутился, отражая свет лампы, и остановился на «15». Неплохой стартовый набор для характеристик. Ещё пять очков, и можно будет приобрести топор, чтобы ударить магистра. Вестибюль — Вы стоите в вестибюле театра, — начал Нианзу, его голос звучал низко, почти гипнотически. — Стены увешаны афишами, их краски выцвели, но имена всё ещё читаются. Катрина, что ты видишь? — Какого чёрта, Нианзу? — воскликнула Саманта. — Не выходим из образов, леди Сэм! Что ты видишь, Катрина? Что мне делать? Вылить кофе на Нианзу я не могу, он его не пьёт. Сбежать? От единственных двоих, что дают хоть какой-то оплот стабильности помимо работы? Можно, но я не хочу. В таком случае… — Почему здесь пахнет пылью и старым влажным деревом? Бросив кубик, Катрина улыбнулась сама себе: в её втором доме явно давно никто не проводил уборки. Она, возможно, даже немного скучала. На стенах фойе были расклеены постеры премьеры с фотографией её родителей посередине. На пустой гардеробной стойке лежали невыкупленные программки, покрытые пятилетним слоем грима. Подойдя поближе, Катрина раскрыла буклет. Первыми, разумеется, стояли имена всей её семьи — не успели перепечатать после ареста Никсона. Тогда Дали аргументировал это сроками типографии, но теперь Катрине казалось, что дело было вовсе не в этом. Если бы печать состоялась вовремя, их любимый режиссёр лишился бы коллекции. Патрисия Кэмбл — Карлотта Иэн Кэмбл — тенор Пьянджи Николас Кэмбл — Рауль Кэти Кэмбл — Кристина Даае Катрина задержала дыхание, глядя на следующее имя. Эрик Вархайт — Призрак Катрина погладила кончиками пальцев его имя, вспоминая. Эта роль писалась под него. Двести лет назад, когда Гастон Леру даже о том не подозревал, он создавал готовый образ для Эрика. Хотя ему в равной степени хорошо удавался и Фауст, и Мефистофель, и любой другой серый персонаж. Эрик всегда дышал театром, не меньше чем… Сместив взгляд наверх, Катрина вновь почувствовала камень сожаления в груди. Сэр Кристофер Моро (Парижский Дали) — режиссёр. Она замерла, её пальцы сжались в кулаки. Нам о многом надо побеседовать, сэр Кристофер. Очень о многом. — Хорошо, — Нианзу кивнул, незаметно бросая кубик под столом. — Двенадцать. Достаточно, чтобы воспоминания начали просачиваться. Когда ты касаешься афиши, воздух вокруг тяжелеет. Что-то давит на тебя, словно тень, которую ты не можешь разглядеть. Брось спасбросок Мудрости, Катрина. — Нианзу, ты, конечно, очарователен, когда играешь роль плохого парня, но ты перегибаешь, — проговорила Сэм. Тот улыбнулся краешком губ. — Саманта, сделай проверку Проницательности. Прожигая Нианзу взглядом, она бросила кубик. Грань показала «17», отчего магистр удовлетворённо кивнул. — Неплохо. У тебя даже есть шанс стать зрителем, а не остаться у полного солд-аута. Ты замечаешь, как Катрина начинает бледнеть, и твой голос пробивается к ней. Ты хватаешь её за руку, и она ненадолго возвращается в реальность. Вы движетесь дальше. — Нианзу, ты будешь должен мне ужины в «Ритце», целую неделю. — Посмотрим, Катрина, посмотрим. — Катрина, мы в любой момент можем остановиться, ещё не поздно. Сказать «нет» никогда не поздно. Катрина задумчиво посмотрела на Саманту. Дорогая Сэм, при всей нашей схожести, здесь мы отличаемся. Я слишком долго говорила «нет», чтобы в этот раз не сказать «да». — Нианзу, что нам говорят додекаэдры? Мы идём на следующий круг ада? Закулисье Нианзу подвинул к себе лист с записями, где были набросаны ключевые моменты, и выпил сразу половину большой чашки чая. — Вы проходите через гримёрные и оказываетесь за кулисами, — сказал он, его голос стал напряжённее. — Костюмы висят, подобно обрывкам стихотворных строк, а на полу — обломки декораций. Катрина, что ты чувствуешь? — T’es un putain de poète, Нианзу, вот что я чувствую. — Сделай проверку Расследования. Катрина взяла кубик, её пальцы дрожали сильнее. Грань кубика выдала число «13». Нианзу кивнул. — Несмотря ни на что, иди дальше. И продолжай описывать всё, что видишь. Катрина прошла мимо гримёрных родителей. Там всегда пахло жасмином Патрисии и флёрдоранжем Иэна. Даже когда их самих не было в театре. Даже когда их самих не было в живых. Немногим позже показалось закулисье. Здесь всегда лежали костюмы для быстрого переодевания танцовщиц, старые косметички и… сейчас была белая маска-половинка. Катрина поняла, что её сердце начинает биться в ритме вальса. Она помнила руки в тёмных кожаных перчатках, высокую мужскую фигуру, что ободряюще сжимала её плечи в день премьеры и оставляла поцелуй на удачу. Я знаю, что он там, под сводами оперного театра. Он со мной на сцене, Он повсюду. И когда начинается моя песня, я всегда ощущаю присутствие Призрака оперы в своём воображении. Катрина так желала в данный момент, чтобы он продолжил свою часть всемирно известной партии. Чтобы попросил ещё раз спеть её для него на сцене. И после сцены. Чтобы назвал её своим Ангелом Музыки. Она подавляла эти мысли каждый день уже три года. Потому что это было ненормально, и даже любой простой обыватель, не знающий ничего о психологии, подтвердил бы эту мысль. Но она — не простой обыватель. Она… А кто она? Кто любил Призрака? Это была не Катрина. Призрака любила Катриона. А ещё она хотела, чтобы тот любил её. Даже после того, как оставил. — Нианзу, что происходит? С крыши какой пагоды ты сегодня рухнул и решил изобрести машину времени? — Проверка Убеждения, — сказал Нианзу, его глаза следили за Самантой. Она выбросила «12». — Граница, но достаточно. Советую смотреть под ноги — в зрительном зале могут быть ступеньки. — Ты явно перебрал танинов сегодня. Хватит! Я больше не собираюсь участвовать в этом спектакле. Саманта решительно поднялась на ноги. — Нет! — гаркнул Нианзу. — Show must go on. И Катрина дёрнулась, как от удара молнией. В этом месте в это время строка стала катализатором возвращения воспоминаний. Настоящих. Непрошеных. Болезненных.

***

Пять лет назад Паника в глазах Патрисии, когда она пела последнюю арию. Люстра падала слишком быстро и низко, не как на репетиции. Да, Дали любил эксперименты с инвентарём, особенно если история позволяла, но сейчас явно что-то шло не так. Резкий треск лопнувших тросов. Не та траектория полёта. Оглушительный удар люстры об сцену прямо над матерью. Мелодичный звон разбивающихся осколков. Слишком большое уродливое пятно вперемешку со стеклом, игравшее неправильно под светом софитов. Так не должно было быть! Крик Иэна, который прозвучал совсем не по сценарию. Шёпот в зале. Иэн, в подобии транса взявший острый осколок хрусталя, глядя лишь на любимую. Одно резкое движение по шее, из-за которого позже хореограф поставил всё своё состояние на то, чтобы доказать, что он этого не говорил делать. Капли крови, падающие на сцену. Иэн, виновато смотрящий на перепуганную Кэти, которую крепко сжимал в объятиях Эрик. Не давая ей подбежать к родителям и попрощаться. Сэр Кристофер, занимающийся экстренной эвакуацией зала. Вспышки камер перед последующей в новостях сенсацией о закрытии театра. Немногим позже Эрик, не спускающий глаз с Кэти и достающий в гримёрной из кармана фрака маленькую бутылку коньяка. Сама Кэти, двигающаяся как в замедленной съёмке. — Эрик… — она тихо позвала его. — Что же теперь с нами будет? Он подошёл к ней и присел рядом, заземляя их обоих. — Катриона, слушай меня очень внимательно. То, что произошло — не похоже на несчастный случай. Нам нужно уходить. Мы обязательно со всем разберёмся, но позже. Даю слово, я тебя не оставлю сейчас. Кэти замотала головой, приводя волосы в беспорядок. — Мне… Мне надо на сцену. Мы ещё не закончили. — Катриона, это не лучшая… Она мягко коснулась пальцами его губ. — Эрик, мы оставили историю незаконченной. А людям всегда надо знать конец, даже если сцена горит, а с нас слетели все костюмы. Сэр Кристофер раз за разом повторял нам это, тебе ли не знать. Шоу должно продолжаться. Queen The Show Must Go On Remastered 2011 Кэти вторила музыка. В практически звенящей тишине в зале раздалась до боли знакомая песня в тональности си минор. Песня, ставшая кредо Дали в своё время. В зале всё ещё было темно, а софиты на сцене продолжали гореть. Эрик и Кэти встали за кулисами так, чтобы их не мог видеть единственный оставшийся в зале. Зато они могли видеть его. Дали шёл вдоль опустевших зрительских рядов с застывшим выражением лица. Каждый его шаг соответствовал такту в песне. Он повернулся, мельком взглянул на занавес, скрывающий двух наблюдателей. Сэра Кристофера не интересовало то, что происходило вне площадки, с которой уже убрали… тела. Эрик с Кэти видели, как его руки до побелевших костяшек сжали бархат на спинке кресла. Режиссёр смотрел на сцену не отрываясь.

***

А оттуда на него сквозь пространство и время смотрела Триединая Геката. Катрина. Кэт. Катрин. Смотрела и разбивалась, собирая себя заново. Замок, который она выстраивала все эти годы, рушился по кирпичикам. Маскарад превращался в медленный макабр. А сэр Кристофер глядел прямо на неё. На повзрослевшую версию его маленькой Кэти. Той самой, что бегала между рядами рядом с братом и порой срывала репетиции. Той, что он позволял дёргать себя за усы. Той, что не представляла себе жизни без брата. Кэти помнила, что именно сэр Кристофер подарил ей пятое имя, пусть и использовал то имя лишь Эрик, когда они начали встречаться. И с этой полупрозрачной маски Дали сейчас тоже не сводил взор. Старающаяся себя забыть Катриона не могла так просто исчезнуть из памяти и сердца. И Катрине ничего больше не оставалось, кроме принятия всех тех чувств, хранимых за каменными стенами. Зная это, режиссёр победоносно усмехнулся.

***

— Was zum Teufel? Но на самом деле в то время двадцатидвухлетняя Кэти, стоявшая рядом с Эриком, видела, как Дали послал свою полубезумную гримасу в пустоту. Прямо туда, где произошло две смерти меньше двух часов назад. Mon Dieu, сэр Кристофер, что же вы делаете? — У Кэти больше никого нет… — прошептала она, прячась в объятиях. — Зато у Катрионы всегда будет Эрик. Мы уедем и всё забудем, мой ангел. Будем только вдвоём, вдали от всех, кто причинил нам столько боли. Вместе, против всех, навсегда.

***

— Не навсегда! — мысленно кричала Катрина. — Не верь ему, Кэти! Он тоже оставит тебя. Ровно два года спустя, на твоём любимом Монмартре, ты проснёшься лишь с прощальной запиской и фигуркой колибри на память. Катрина видела, как Эрик уводил Катриону по ступенькам вниз, видела, как задумчиво Дали смотрел им вслед, знала, что будет дальше. Нет, теперь она не просто знала. Она помнила. Помнила, что в конечном счёте и Катриона останется одна. Что Эрик будет умолять её не поддерживать контакт с Дали. Что они сбегут в Париж на следующий же день, оставив организацию похорон на доверенного Эрика. И что Катриона постарается зажить абсолютно новой жизнью, не вспоминая даже о Никсоне, чтобы не было слишком больно. И что единственная нить, соединяющая Катриону с Кэти, в конечном счёте тоже разорвётся. Ей придётся снова сбежать, вернуться в пригород Лондона и уже во второй раз выстраивать жизнь с нуля. Но появление Никсона покажет, что конструкция, так удачно выстроенная по системе Дидро, с автоматизмом в каждой роли, с отточенными движениями, с продуманным образом костюмов, схлопывается, как карточный домик. И даже возвращение к системе Станиславского, что так любил Дали, с проживанием каждой роли по-настоящему, приведёт лишь к ещё большему хаосу. Большому Взрыву. Катрина закрыла глаза, сливаясь с последними строками. Я на всё посмотрю с усмешкой, Я никогда не сдамся, И шоу должно продолжаться. Я произведу фурор, я выложусь на все сто. Я должна найти в себе силы, чтобы идти дальше. Шоу должно продолжаться, и она найдёт способ его продолжить. Вопреки побегу от Эрика, расщеплению Дали и желанию Никсона вернуть лишь её детскую часть. Нет. Может, пришло время для роли, которой никогда ещё не было в репертуаре. Занавес С последними аккордами театр затих. Нианзу отложил кубики и с лёгкой виной отсалютовал гневной Саманте. — Катрина? — осторожно позвала Сэм. — Я здесь, вроде как, — ответила Катрина. — Хотя за это можно было бы и выпить. — С возвращением, — тихо произнёс Нианзу. — Жива? — Две недели ужинов в «Ритце», и мы поговорим об этом. — Жива, — улыбнулся он. — Мои поздравления! — С чем? — скептически поинтересовалась Катрина. — Вы прошли игру. Нианзу закрыл свою тетрадь и задул ароматические палочки. Катрина переглянулась с Самантой — их, возможно, бывший друг задолжал небольшое разъяснение. — Скажи мне, о гордость предков, ты сам дошёл до этого сценария? — Что изменится от моего ответа? — Значит, не сам. Тогда я спрошу по-другому. Давно вы с моим братом на связи? — Со среды, — Нианзу закатил глаза. — Если тебе станет легче, то он на грани попадания в чёрный список крупной банковой сети, а переписывание изначальной версии стоило мне одной бессонной ночи. Что ты планируешь теперь? Выбрать, поджарить ли Никсона на быстром огне или отрывать от него по маленькому кусочку на медленном. — У меня остался один незавершённый диалог. — Диалог? — Последний диалог о невозможном. — И о чём же конкретно? О том, что всегда расставляло точки над i во всех наших спорах с ним. — О невозможной музыке.